Полутень

Восточный Берлин, 1952 – Нет никакого полусвета, я же говорил! В конце концов, я не барышня из сентиментального романа, обесчещенная и попавшая в куртизанки! Иоганн возмущается настолько громко и экспрессивно, что Генрих застывает, заворожённо глядя на любовника. Ему видится вдруг Иоганн, одетый в платье по моде девятнадцатого века… или, скорее, в классический фрак с узкими бриджами вместо брюк. Да, там было б на что посмотреть. Саша Белов, напоминает себе Генрих, куда более эмоциональный парень, чем Иоганн Вайс, который редко проявлял свои чувства, а уж фривольных художественных сравнений и вовсе не допускал. Ибо не вязались с образом исполнительного солдафона в поисках выгоды. – Генрих, ты меня вообще слышишь? – Конечно. Иоганн смотрит в упор, глаза сужаются в улыбке. Он часто так улыбается, почти одними глазами. – Тогда повтори, что я рассказывал. Генрих мысленно вздыхает, выныривает из фантазий и отвечает: – На любом освещённом предмете есть блик, самая светлая часть, куда падает луч, свет, полутень и, – Генрих чуть задумывается, – зона с отражённым от других предметов светом, не помню как называется. – Рефлекс. И про падающую тень ты забыл. – Да, именно. – Про рефлекс любители забывают чаще всего. – Но ты помнишь, когда рисуешь. – Конечно. Хочешь потренироваться? – Иоганн вытягивает из ящика папку, которую Генрих готов рассматривать бесконечно, но никогда не открывает без разрешения. Потому что карандашные рисунки Иоганна кажутся ему самыми близкими к дневнику, насколько это возможно. Генрих аккуратно развязывает тряпичные тесёмки на папке и начинает перебирать листы. На большей части рисунков он сам. Вот стремительная непрерывная линия складывается в его собственный профиль. Вот набросок кисти. Глаз, улыбка. Генрих прикрывает лицо в сгибе локтя. Рисунок почти невинен, если не знать, при каких обстоятельствах Генрих так прятал выражение лица. У Иоганна фотографическая память. – Вот этот подойдёт! – Иоганн выдёргивает лист, на котором стоят рядом две чашки с кофе и пепельница. Привычная картина их завтраков. Генрих всматривается в рисунок и начинает показывать: – Источник света вот здесь, поэтому блики вот тут. А, вот он, рефлекс! От белого бока одной чашки на другую. – Верно, – хвалит Иоганн. – А если бы они были ближе, эффект был бы сильнее. Можем пойти посмотреть на предметах. И они идут, потому что в редкий выходной прекрасно заниматься тем, что приносит удовольствие. А Иоганну, внезапно, нравится учить Генриха теории рисунка. С тех пор как Вайс притащил ему на день рожденья новую камеру Pouva Start, Генрих начал фотографировать. Иоганн проявлял снимки сам, закрывшись в ванной с красным освещением. Временами хвалил за идеи, за удачный ракурс, а потом однажды предложил «рассказать теорию». Что ж, со знанием теории композиции, перспективы и светотени, фотографии Генриха действительно становились лучше. Но самым главным было то, насколько увлечённо рассказывал Саша. Генрих думает, что он знает, какой кадр хочет снять следующим: свет падает сбоку, видно половину лица и отчётливо кисть руки. А вот выражения глаз не понять, веки прикрыты. Сфинкс, а не человек. Да, решает Генрих, осталось уговорить Сашу позировать. – О чём ты думаешь? – спрашивает Иоганн. – Я не умею рисовать, но могу тебя снимать. Иоганн протягивает руку и чуть сжимает ему плечо. Отстраняется и предлагает: – Кофе и продолжим?