43°42' 7°15'

      Это можно назвать свободой. Не принадлежать — не быть зависимым — ни одному месту, названию, которое можно прочитать на карте или глобусе. Он раскручивает его раз за разом, бездумно утыкаясь пальцем на рандоме, и туда и едет.       Пытается найти себя. Пытается найти хоть одно место, которому он будет принадлежать, которое сможет назвать своим домом. Но всё — мимо.       Он привык жить в постоянной дороге, шуме колёс, отстукивающих о металлические рельсы, пока едет в очередную точку, которую надеется назвать домом.       И снова крутит глобус, внутренне молясь, чтобы вот сейчас, в этот раз — последний, чтобы он остался, выкинул этот глупый брелок-глобус, висящий на сумке — ключей давно уже нет, — и остался. Дома.       Но глобус продолжает крутиться, продолжает раскачиваться при каждом шаге по планете, на которой он не чувствует свою принадлежность.       Он бы променял всю свою мнимую свободу, продал бы за гроши, только если бы смог остаться хоть где-то. На деле выходит, что вся его свобода — лишь очередная клетка, загоняющая в рамки и невозможность возможности.       Он словно пришелец, надеющийся найти что-то родное в чужом.       И он снова едет. Сам уже не понимает — куда и зачем. Не помнит даже, был ли там уже. Все названия смешались в голове, все стали знакомыми, но ни одно — тем самым, от которого будет приятно ныть в груди при мыслях или неуловимом упоминании — проскальзывании — в диалоге.       Дни сменяются ночами. Солнце делает очередной оборот вокруг планеты.       Сколько таких оборотов уже прошло? Сколько осталось? Гелиос, должно быть, знает, но думает ли Бог Солнца о нём, сидя в сияющей колеснице?       Города меняют названия, пополняя список, который он не ведёт — давно перестал, — небольшие речушки соседствуют в его голове с морями и океанами. Весь мир родной, но всё ещё такой чужой в известности. Позволяет исследовать себя, но не принимает.       Лица наполняют голову и воспоминания. Когда-то он прочитал, что во сне невозможно увидеть незнакомое лицо, подсознание просто не может создать новые черты и подсовывает даже мельком увиденные, хоть и кажущиеся новыми. В его голове все лица — знакомые. Слишком со многими виделся, слишком со многими вёл диалог, чтобы надеяться, что вот сейчас, на этот раз точно, будет что-то новое.       В душе всё ещё теплится надежда найти то, черты которого выучит, запомнит и полюбит, но холодный рационализм заливает огонёк водой, убивая.       Может, когда-нибудь, но, наверное, уже не в этой жизни.       В этой ему остаётся только топтать землю, которая каждый раз пахнет иначе, выглядит по-разному, коротая отведённые ему судьбой закаты и рассветы.       Может, родись он в другое время или в какой-нибудь пока не известной точке вселенной. Вселенная бесконечна — сказал ему учёный, с которым он делил сонный завтрак на пустом берегу океана. Хотелось в это верить, даже если это не так. Это давало надежду, что где-нибудь, возможно.       Он встречает его в Ницце на какой-то крыше. Возвращается туда ещё не раз, надеясь снова встретить, снова увидеть столь приятные черты лица. Которое не покрывается пылью в чертогах воспоминаний, а встаёт перед глазами по пробуждении и иногда — перед сном.       Они разговаривают. О чём — сейчас и не вспомнит. Всю ночь проводят, наблюдая волны вдалеке и ночное пасмурное небо, сливающееся по цвету с водой на горизонте.       А потом — когда встречаются ещё раз — колесят по городу на арендованном мопеде. Ладони, которыми парень держится за талию, приятно согревают при порывах влажного ветра, и в груди, где-то совсем глубоко — тоже тепло.       — Меня зовут Минхо, — раздаётся смех за спиной. Он напоминает ему песню ветра, разговаривающего через бамбуковые палочки, которую он слышал в Китае в храме в горах. — Мы так и не познакомились в прошлый раз.       — Джисон, — поднимает уголки губ он, разворачиваясь лицом, чтобы встретиться глазами.       Пока он с Минхо, пропадает ощущение тяжести от невозможности назвать хоть одно место своим домом.       Они проводят ночь в дороге, но эта дорога не отягощает, лишь дарит приятное успокоение и лёгкость.       Снова не обмениваются контактами и теряются. Но видят друг друга уже в другой стране, наполненной другими людьми, встречаются взглядами через дорогу, по которой несутся дорогие автомобили.       — Это, похоже, знак, — мягко улыбается Минхо, наклоняя голову к плечу, когда пересекает разделяющее их пространство на зелёный свет светофора, и отводит взгляд к парку, так похожему на тот, который был в Ницце, где они встретили последний рассвет.       — Может, если встретимся случайно ещё раз? — пожимает плечами Джисон. Органы, кажется, делают кульбит. Душой не хочется отпускать, оставляя себе лишь несбыточную надежду. Джисон не верит в такие совпадения.       — Я уезжаю через пару дней. Возвращаюсь домой, — задумчиво тянет Минхо, щурясь от яркого солнца. — Монте-Карло особенно красив в это время года, но отпуск не может длиться вечно, — вздыхает.       Джисон не находит что ответить. Хочется лишь назвать домом Минхо. Все те чувства ненужности и непринадлежности пропадают, когда он сжимает маленькую ладошку в своей широкой, прося держаться крепче.       — Поехали со мной? — спрашивает. Взгляд — глаза в глаза. В голосе неприкрытая надежда.       И Джисон хочет согласиться, но вздыхает, покачивая головой.       — Я ещё так много не увидел. Извини, — почему-то просит, поджимая губы. На душе кошки скребут. Или один парень, стоящий напротив, так похожий на этих пушистых.       Джисон провожает его смиренным взглядом. Взять судьбу в свои руки и самому нести ответственность — страшно. Проще продолжать жить так, как жил.       Он колесит по миру ещё год, а потом возвращается домой. То, что людьми принято называть домом. Родиной. Он же лишь чувствует зудящую тоску, что так и остался ни с чем.       — Это точно знак, — слышит Джисон за спиной родной, не раз вспоминавшийся одинокими ночами голос, когда проворачивает ключ арендованной квартиры. Брелок-глобус при каждом движении звенит, ударяясь о металл двери.       Он улыбается, опуская голову, и только потом поворачивается. Смотрит в глаза, выученные наизусть вплоть до каждой реснички, пытается уловить произошедшие за год изменения, но их словно нет, словно планета и не развернулась более трёхста раз. Разве что волосы длиннее стали, чуть завиваясь на концах на затылке, и взгляд — ещё теплее, хотя куда уж.       Джисон вытаскивает ключ из замка и возится какое-то время, снимая брелок-глобус, а потом подходит к Минхо, стоящему в ожидании, и опускает его на ладонь парня.       — Теперь это — твоё. Я вернулся домой.       И оставляет неозвученным, но понятым, что домом является Минхо.