рука на глупом сердце

      

ii. тягучая тоска, красивая мечта.

      Трафальгар Д. Ватер Ло всегда просыпается ровно в пять утра. Пробуждение механическое, щелканье век роботизированное, почти пугающее, — ни птичьего трепета ресниц, ни лениво-нежного моргания глаз. На щеке его вмятина, а к подбородку прилипли чернила от ручки.       И он бормочет под нос последние две строки кода Navier–Stokes, — пока руки перебирают завал из рентгеноскопий и сырых от кофеина документов, — что довольно празднично разбросаны по его столу, дополненные сверху металлическим привкусом, когда он кусает губы.       На языке сладковатая ржавчина усталости, и он шумно глотает ее вместе с желанием уйти в отпуск. В уши вонзается гул кондиционера, пьяный вой раннего утра и случайный человеческий бубнеж в коридоре, — в унисон с мерцанием автоматической лампы над головой, что скоро, вероятно, к чертям сведет его с ума.       Он ловит собственное отражение в запотевшем окне, — и его волосы кажутся подорванными миной, а мешки под глазами заметны даже при плохом освещении, — словно въелись ему по самую душу. На носу сидит пара очков, еще одна пара свисает с больничного халата, а третья сидит на голове, — и у него возникает мысль разбить все три о стол прямо сейчас.       Когда он окончил TMD и устроился в крупнейший медицинский центр, он думал о многом: о зарубежных конференциях и пятизвездочных отелях, — все это, разумеется, было в порядке вещей. Однако меркло по сравнению с тем, что он вынужден жрать дробленное стекло вместо сахара в овсянке каждый чертов день.       Среди чужих амбиций, что сотрясают собой звезды, Трафальгар — серьезно перегоревший хирург, вытаскивающий из своих извилин паршивые медицинские отчеты, — и чье самое большое желание в ближайшее воскресенье — дойти до дома и смыть грязь, что скопилась в костяшках его пальцев. И, возможно, уснуть — очень, очень надолго.       Он глубоко дышит, пытаясь выглядеть живым, — а это сложнее, чем кажется. И через щель двери он слышит, как кто-то нервно водит круги у его кабинета.       — Входите уже, — дыхание вырывается облаком ярости, висящим в пространстве, как пятно межгалактического мусора.       Сегодня утром нет ни звезд, ни серебряных болтов в пятнах света, — и небо обтянуто густой дымкой химии. Шум автомобильных гудков давно стих, но порывы выхлопных газов все еще впитываются в тело асфальта. И через секунду дверь открывается, откуда показывается голова Сати, — и это единственный медбрат во всем отделении, способный справиться с его скорченной рожей.       — О, вы…!       — Иди спать, — хрипит Ло. — Если будешь клевать носом сегодня, я выброшу тебя из операционной.       — С днем рождения вас! — и улыбается от уха до уха, пока свет свечей на маленьком желтом торте сияет в его зубах.       На секунду воздух наполняется белым шумом, и Ло столь медленно осознает то, что забыл собственный день рождения. Чужая болтовня гудит в голове, как мотор машинки, пока он чувствует себя бесконечно далеким, где-то не здесь.       Ему сегодня двадцать шесть, — и это самая одинокая поездка в метро за всю его жизнь. Ло слышит собственный мерный выдох и звук трущейся о его бедро сумки, ручки которой до треска сжимают побелевшие пальцы. Дорога его раздваивается, трескается и расплывается под ногами, пока он идет по станции „Ichigaya”.        Холод проникает в складки кашемира, заполняя промежутки и спит в твердых бороздах его спины. Большую часть дня он чувствовал себя так, будто парит вне собственного тела — отдаленный, отсутствующий.        И идёт — снова не понимая — куда. Идёт, пока все остальные бегут, стремятся и пожирают эту жизнь ради чего-то, возможно даже не ради себя; или он вовсе никуда не идёт – остаётся на месте, как элемент, истершийся и постепенно прекращающий свою работу.       Двадцать шесть лет бесконечных рассветов и закатов утекли сквозь его пальцы — столь быстро и незаметно. Двадцать шесть лет, а он до сих пор не узнал, каково это — жить. Знает лишь, что если никогда не узнает — будущее завянет в его руке, как жидкий лихорадочный сон.        Где-то там, между гулким боем его шагов и шепотом пальто, виднеется мутный свет, что превращает его усталость в мягкое облако. Мышцы расслабляются — сухожилие за сухожилием, — а мысли плывут все дальше и дальше от центра тела, растворяясь в системе двухмерных звуков. И, возможно, если бы он использовал метод Бреннана, чтобы…        — Воу! — кричит кто-то, силой оттягивая его за локоть, от чего он едва не теряет опору и не выплевывает мозги на пол.       — Какого хрена?! — гремит псом Ло, отдергивая руку, пока, наконец, не видит, что стоял мгновение назад на краю платформы. И осознание этого холодом падает и скручивается у него в пальцах ног. — Черт…       На лице парня, стоящего перед ним, — искренняя растерянность, застывшая кривой улыбкой в бледном свете станции.        — Эй, — начинает он, пока голос отдает легким хрипом. — Тебе сейчас… ну… хреново, но нет такой проблемы, ради которой стоит вешать кишки на рельсы.        — Да не пытался я… — особо не слыша, что говорит и говорит ли вообще, — сбитый с толку взглядом, таким взглядом, что без труда настигает душу под клеткой ребер.         И замедленно моргает, отводя глаза в сторону, стараясь, очень сильно стараясь игнорировать то непонятное и тяжелое ощущение, что стягивает все в его груди. Может, всему виной недосып и то, что он все продолжает и продолжает бродить мыслями где угодно помимо реальности.       — До дома провожу, хочешь? — и шуршит в заднем кармане штанов, находя пачку жвачек, и внаглую хватает его руку, всовывая кусок талька с подсластителем. А после коротко улыбается, пока искусственный свет водит призрачными пальцами по его темным волосам — что уязвляет хуже морозного ветра.       И прежде чем Ло успевает ответить, его без вопросов утягивают и сгребают в тепло рук — столь необходимо, как оказалось, — и он замирает, едва сумев выдохнуть облаком колючего дыхания в чужое плечо, — пока весь шум мира стихает; станция перестает гудеть, и улей в его голове схлопывается, освобождая место для тихого голоса:        — Все нормально будет.        Что… оказывает удушающий эффект, — раздражает и заставляет чувствовать себя уязвимым, потому что Ло, в самом деле, ощущает, как воздух сдавливает ему горло, — и в любой другой момент он легко подавил бы свои эмоции, если бы ему не указали на них так.       Он цепляется своими скрюченными пальцами в чужую потрепанную куртку и медленно, очень медленно выдыхает, — находясь в таком положении очень, как ему кажется, долго. И просто слушает дыхание, пытаясь дышать с ним в унисон, — позволяет себе ощущать тепло и легкие, едва задевающие спину прикосновения, что отдают ему дремотой прямо в клапаны сердца.        Формально Ло ни в чем не нуждается. У него есть друзья. У него есть стоматолог, который сшивает его порванные десны и дробит каменные зубы. У него есть прочный круг знакомых, стабильно растущая карьера, и единственное, что ему действительно нужно — это сон…       …И именно в этом он планирует обвинить себя, после того, как прохрипит:        — Хорошо.       Снаружи воздух тесный и жаркий — струится вокруг, неся запах пыльцы, медный звук цикад, и галлюцинации звезд, которые на самом деле являются лишь далекими прожекторами, потому что это Токио — и здесь нет никакого света, кроме неонового фонтана пульсирующих сердец.       — Сегодня?        — Да.       — Отметим?       Ло — пустая, искусственная оболочка человека; с ржавым ртом, стальной челюстью и сердцем, которое работает лишь иногда, и то, если его ударить кулаком достаточно сильно. И он знает, насколько кислы его собственные костяшки пальцев от того, — что он вновь слишком сильно держится за мечты;       Синяя ночь вновь притягивает мысли о Луффи. Они приходят, как приливы и отливы, как мягкий поток, что бьется сквозь его пальцы. А в мыслях лишь глаза, рожденные из солнца; глаза, которые он никогда не сможет извлечь из своего костного мозга.        Даже для человека, живущего в одиночестве, которому никогда не приходилось слышать чужого шума — тишина удушающая. Она растет и разрастается, — заполняет его, пробирается сквозь витки его разума, пока все, о чем он может думать, — это тот вечер, мираж двух глупых душ, которые впервые узнали имена друг друга.       Как может сердце человека быть таким мягким? И на какую кнопку в его разуме нажал Луффи? Как он ее нашел, и почему он вообще позволил ему подобраться настолько близко?       Прошло два месяца и один день от того дня, как Луффи оттащил его от пропасти. Два месяца и один день, а ритм его дыхания уже никогда не станет прежним. Первой реакцией Ло было внушить себе хоть каплю здравого смысла. Но все следующие тысячи реакций были — запомнить эту широкую улыбку покрепче, и, возможно, даже улыбнуться в ответ.        И ему кажется, что он просто бредит. Настолько бредит, что таскает Луффи газировки вместо того, чтобы стереть его номер и забыть. А чужие кончики пальцев напоминают ему о распыленных звездах, когда касаются руки, чтобы взять банку — его любимый спрайт. Ло со временем запомнил.        Луффи каждый раз с улыбкой говорит ему, что он самый умный на этой стороне галактики; зовет его по имени; подмигивает через плечо; и смеется так сильно, что падает с велосипеда.       — В шрамах есть свое очарование.        И все его чувства становятся похожи на касание крыла стрекозы к щеке. Луффи неуклюж, громко смеется и слишком добр. Он носит фланелевые и джинсовые куртки и напевает тупые песни под нос. Он из тех, кто звонит, как только дорога раздваивается, — потому что просто идти домой вместе для него недостаточно, на что Ло всегда хрипит что-то вроде:        — Конечно, я добрался до дома в целости и сохранности.       Они пьют пиво, наблюдая, как мерцают и светятся вечерние звезды. Они смотрят фильмы в кинотеатре и остаются там до окончания титров, чтобы впитать тишину. Пока Ло ловит проблески тепла в глазах Луффи и каждый раз теряет их по собственной же глупости.        Луффи весь светится от солнца, — теплый и яркий, как золотой поток лучей под кожей Ло. И он рассказывает об озере, которое нашел в прошлый четверг на окраине города; и о лягушках, что захватили каждую кувшинку.        — Тебе понравится!        — Сегодня понедельник, — устало тянет Ло, отказываясь с неохотой.        — Я зна-аю! Мы вернемся до ночи, — напирает Луффи, весь надутый и с зажатым рукавом Ло между пальцами. — Я отведу тебя туда, давай!       И уже через час Луффи с разбегу прыгает в озеро, что цветёт ржавым пламенем заката. А Ло молча смотрит на него с прижатой к губам банкой светлого пива, пока пузырьки газа один за другим лопаются на языке.        Солнце высушивает кожу, и Ло снова и снова крутит в голове мысль, пока та едва не заглушает шум воды, бьющей о поросший мхом и изъеденный гнилью причал. А стая птиц проносится по желтому небу, как стежки, а озеро — зеркало, что бьется, когда Луффи выплывает из его холодных объятий.       — Все окей? — его лицо настолько искренне, что Ло не перестает удивляться каждый раз.        — Да, — и тратит все силы на то, чтобы не зависнуть взглядом на мокрой спине Луффи, когда тот выходит из воды и садится рядом с ним; и на том, как светится кожа на фоне медленно и мелко покачивающихся волн. — Зачем спрашиваешь?       — Ну-у, ты все время так смотришь на меня.        — Как?       — Любопытно. Как будто… задумался?       Он решает не отвечать, — лишь смотрит на слегка приоткрытый рот Луффи. Пчелы поют. Воздух гудит. Пока Ло снова и снова крутит в голове то, что хочет сказать, — впрочем, как и вчера в своей спальне; и неделю назад в кабинете.       — Думаю о пациенте с нейроэндокринной опухолью, — и невысказанные слова бьются внутри него, как второе сердце.        Луффи понимающе хмыкает, чем невольно складывает стальную грудную клетку Ло надвое. И кусает губы зубами, — такое выражение он делает слишком часто, когда чувствует, что ему врут.        — Ну… ладно, — и смеется так, словно они знакомы сто лет: открыто, по-мальчишески, как удар голым кулаком в нос.       Ему кажется, что он хочет поцеловать Луффи: повернуться вполоборота и прижаться прямо к нему, — чтобы содрать с губ эту глупую улыбку, чтобы почувствовать вкус его неуловимого языка, сладкого, как кристаллы сахара в банке из жженого стекла, — хочет, черт его дери.        Ведь чувствует, как тепло прижимается плечо Луффи к нему; как близки их лица, и как мягко он улыбается. Летом он пахнет всеми тропиками разом, — и кажется, что Ло может вдохнуть его и рухнуть на зеленый остров, прямо в центр заката Рио-де-Жанейро, в солнечный миг на вершине Кристо Редентор.        Ведь на этот раз Луффи — не просто голос из хлорного сна, а прямо перед ним, — весь из тепла, из медовых костей и звонкого смеха. И улыбается ему: радостно и ярко, словно желает сыграть. Похожий на солнце — смелое и яркое, неумолимое и палящее, такое запутывающее, но в то же время успокаивающее, словно он знает все секреты его сердца.       — Не люблю, когда ты врешь, — и Луффи нагло касается его лица, замирая пальцами над скулой. — Расскажи, что у тебя на уме?        Что-то есть в запахе вокруг них: затхлость высыхающей земли и сладкий привкус лета. А перед взором лишь сияющие, по-летнему горящие глаза Луффи. А Ло, в конце концов, просто слабый человек, а его сердце не из стали, а очень даже упрямое и своенравное.          — Видел бы ты, — тянет Ло, рукой приглаживая волосы на лице Луффи, шурша пальцами по его щеке и по уголку рта. — Как ты мне сейчас улыбаешься.       Возможно, именно поэтому все его мысли с такой легкостью испаряются из головы в это короткое, растягивающееся для него в одну бесконечную вечность мгновение. Возможно, поэтому он, сам того не осознавая, сокращает до минимума расстояние, разделяющее их; поэтому склоняется ниже, не отрывая глаз от чужих губ.        И он уже почти у цели, когда чувствует, как пальцы Луффи смыкаются вокруг его челюсти, — мгновением преодолевая оставшиеся крупицы расстояния. Его губы становятся спусковым крючком, которые Ло целует — мягко и осторожно, едва касаясь кожей к коже. А после вдыхает, чувствуя, как вены лопаются, сердце сжимается и…        …И он отстраняется с тихим смехом. Луффи целуется ужасно, весь напряженный, с натянутыми губами. Он тихо говорит ему об этом, жадно наблюдая, как тот краснеет от шеи до макушки.       — Это твой первый поцелуй?       — Давай еще раз, — перебивает он вместо ответа. И зарывается пальцами в его жесткие волосы.        Ло вспоминает, как в шестнадцать лет у него был первый поцелуй. Она была старше на два года, — и сказала ему, что люди целуются, как цветы, с широко раскрытыми ртами и языками, готовыми проглотить солнце одним глотком.       — Это как съесть деликатес, — шепчет Ло и пальцем мажет по капле влаги на лбу Луффи, по его шраму, по склону носа, по мягким ресницам и изгибу глаз. — Просто… иди сюда.        И Ло кажется, что все, что происходит сейчас — целая жизнь, сжатая в несколько крошечных мгновений, — что-то похожее на капли дождя, целующие гладкий тротуар. Луффи мгновением облизывает губы и позволяет прижать себя к коре дерева, — а после его язык окрашивает зубы Ло, расписываясь на шершавом нёбе.        И кажется, что он спит, настолько нереальным и эфемерным становится окружающее пространство, настолько сильно размываются границы его реальности, настолько сильно перегружаются все его ржавые органы чувств.        Ло не знает, сколько проходит времени, — голову неслабо ведёт от жара, что обжигает его скулы, от жадных, нагло скользящих по его коже прикосновений чужих пальцев, от чужого дыхания с привкусом газировки, опаляющего его губы.        Он целует его так, как тает луч, — одно мгновение и мир перестает дышать, а спустя второе кажется, что они добровольно рухнули в озеро. Даже после того, как Ло отстраняется и немного расфокусированно, но испытывающе глядит в чужие глаза, — впитывая реакцию себе прямо под кожу век.        — Не похвалишь меня за то, что я быстро научился? — и Луффи мгновением прижимается губами к его челюсти.       — Идиот, — хрипит он, хотя пульс под кожей поет кривую песню.       — Я хотел поцеловать тебя еще раньше, — шепчет он ломко, как тихое желание. И наводит пальцами ток по позвоночнику Ло, пытливо, с интересом, задевая позвонки, что выступают из кожи.       Его прикосновения кажутся знакомыми; столь знакомыми, что Ло может коснуться следов и добыть дом тепла из звездной пыли.       — Увидимся завтра? — голос огрубел от близости. А в паузах — синева, между слогами — неожиданная нежность.        Увидеться, чтобы вновь вырвать чужое дыхание из легких, и запереть за зубами, чтобы согреть; Вновь поцеловать его, что всегда бродит так, будто солнце находится под ним; поцеловать его, что без труда запутался между его теплых артерий.        — Я тебя научу, — шепчет Ло, и его тон дрейфует, тянется, погружаясь все дальше и дальше в бесконечную синеву комнаты.        И поднимает их переплетенные руки, медленно проводя губами по кончикам пальцев. Он хочет, чтобы эти руки были везде и сразу, чтобы они счищали его слой за слоем, чтобы они рассыпали звезды по его волосам и по коже.       Наступает пауза, и у Ло сжимаются легкие, — а все вокруг перестает существовать, помимо Луффи, его тела и галактик, вписанных в каждый уголок его кожи. И пальцы щекотят по чужой щеке, по уголку рта, шее, ключице, плечу, — пока не замирают на темных тонах кожи.       — Да? — улыбается и наклоняется, чтобы смахнуть с лица Луффи ухмылку небрежным, мокрым поцелуем, от которого он отшатывается, а руки падают Ло на грудь.        Мир проносится мимо них, мимо молодых бедер и спелых от чувств сердец. Язык Ло находит свое место под чужим почти инстинктивно. А тепло под ним превращается в нужду, которое он никогда не посмеет отпустить: каждый контур от изгиба до сгиба; каждый из двух черных мутных глаз.        Дыхание обжигает угол челюсти Луффи, а руки впитывают линии тела. Линия жизни - поцелуй в сгиб горла. Линия сердца - поцелуй у ребра. Линия судьбы - поцелуй в раскрытые губы. И вновь целует его, как одержимый, с раскаленным углем между зубами, скребя пальцами теплую кожу.       — Просто щекотно? — Ло шепчет, а воздух бьется о его зубы в тихом смехе: — Больше ничего?       Ло весь — тающие глаза и ломаная улыбка, резцы на нёбе, и легкие — все пропитанные рассветом. Он тянет Луффи ближе, — и целует в шею, от чего поджаренная кожа становится краснее, а поясница пылает в его руках. И водит языком мокрые пятна на груди, — намеренно, с интересом, чтобы видеть.       И улыбается, глядя на кожу Луффи. А после приподнимается на руках, чтобы поцеловать темные волосы, зарываясь носом в них на бесконечно долгие мгновения, — от чего сердце бьется на части и крошится в сгустки. Чужие глаза тянут Ло в горящую ночь, — все сияющие от чувств, которые даже не пытаются скрыть.        Губы Луффи — приоткрытые губы, мокрые от языка; и они же на шее Ло, — заставляют все его чресла гореть самым жарким пеплом. А дым клубится над ним, над его разумом, душой и телом все выше и выше, пока вовсе не душит его. Он подается ближе, краем головы желая сожрать, отделить плоть от кости, надавливая на плечи, — но лишь вынуждает чужую грудь вздыматься и опускаться вновь и вновь.        Вновь и вновь, пока стон Луффи не переходит в слезы, которые пронизывают все тело, запутываются в артериях, нервах и сухожилиях, — прекращаясь лишь тогда, когда он улыбается и дышит мокрым звуком и шепотом у уха — тихой песней, что зовется концом пика.       — Я тебя люблю.       В те ночи, когда Луффи рядом, ему не так больно.       И он каждый раз хочет уткнуться носом в его грудь и притвориться, что мир давно сгорел дотла только для них двоих. Луффи — одеяло, под которым Ло прячет голову, когда день оказывается больнее ночи. А когда ему улыбаются — искренне, с солнечными следами в зубах, ему кажется, что он действительно не заслуживает этого.       Сегодня ночь вновь разбивает ему сердце, — а луна поджигает свою орбиту, пока ему кажется, что его череп медленно рвёт надвое. На улице шумно, гудят машины, кошки снуют по мокрым листьям — и весь Токио вновь не спит.        Темно-синие стены укрывают их от посторонних глаз: одежда свалена в кучу, книги разбросаны по разным местам, — и все видится ему под толщей воды. Все, за исключением самого себя — готового рухнуть в любой момент — как глюк, то мигающий, то исчезающий.         Между окаменением сердца и глотками холодного воздуха, чтобы охладить раскаленные кости, Ло поднимает взгляд и невольно натыкается на два взволнованных глаза. И между свистом горького ветра и брызгами лунных лучей прорываются первые слезы на коже, что поднимаются от горла реками магмы.        Будто сталь впивается ему в глотку, пытаясь схватить за кадык и вырвать его вместе с теплыми жилами. А в голове лишь то, что он должен скрыть свою слабость; лишь о трещинах внутри, которые никак не залатать; лишь о любви, которую так долго искал.        Когда его обнимают за плечи и крепко тянут к себе, Ло, наконец, чувствует, как иглы под его кожей превращаются в камни, а камни в пыль. И чувствует, как подрагивающая рука Луффи водит теплом по его спине, — ища, удерживая, заземляя каждую часть его постылой души.        — Торао, — успокаивает он, отстраняясь, чтобы лишь криво улыбнуться и клюнуть у края губ, середину лба и склон подбородка. А руки ненавязчиво водят кончиками пальцев по его щекам, шее, плечу, везде — снова и снова.        Пока все слова превращаются в камни, что вцепляются ему в мышцы шеи.       — Ну же… — говорит Луффи лишь губами ему в волосы. Только для него. И темень, что затаилась в углу комнаты Ло, мотыльки в голове и звезды под открытым небом не услышат его. Он — шепот, сотрясающий кровать ударом молнии; панацея для его буйного и такого открытого сердца.        Луффи вновь ему улыбается — столь тепло, что жжётся горло. А руки касаются подбородка, пока слёзы высыхают в уголках глаз. И Ло ничего не хочет, кроме как запутаться в этих руках, — хочет, чтобы они незатейливо сшили его заново медной иглой и ловко оборвали нить.       — А… — и внутри возникает такое чувство, мясистое и темное, реальное, как живой орган. Может быть – тоска по теплу. — Просто бред снится.        И сердце его вновь сжимается само по себе, — вены и мягкие ткани плавно, секунда за секундой, разрушаются. Но когда Луффи берет его лицо в руки, играет с маленькими волосками на его затылке, — что-то в нём перестает болеть.        Ло нетерпеливо просовывает свои пальцы между чужих и сжимает изо всех сил, потому что он здесь — живой и настоящий. И когда Луффи вновь смотрит на него, — воздух превращается в дрожащую симфонию, а свет — в звёздные кляксы.       — Я рядом.