Вытаскивай меня

На старом дереве отпечатывались крупные шаги, которые держали путь до просторной комнаты, лишённой толики лучей теплого света. Весь паркетный пол был пропитан какой-то непонятной жижей, которая успела уже въесться резким ароматом в каждую ноздрю. Стены дома были насквозь пронизаны будто бы плохой энергетикой. Конечно, Максим особо в такой бред не верил, но глаз так и цеплялся за холодный бетон, на котором словно должна образоваться громко-орущая красная надпись «уходи!» И это до ужаса пугало. Неприятные мысли вонзились призрачными когтями в мозг, медленно разгоняя панику. «Неужели не успел?» Страх захлестнул с головы до пят, заставляя бежать к чуть приоткрой двери, из-за которой с трудом проглядывалась знакомая тёмно-серая тень — Даня. Зайдя внутрь мрачного помещения, он случайно споткнулся о миниатюрную стеклянную бутылку с резиновой крышкой. «Что это?» Подняв склянку, флешбэки один за другим последовали в мозг, напоминая о зависимости от медицинских препаратов Кашина в далёком шестнадцатом году. — Дань? — голос дрогнул. Тарасенко до сих пор помнил то, как рекомендации «Ютуба» здорово поигрались с ним, кинув в реки видео с рассказом препарата, вводящим в дурман трезвый разум. — Дань? — вновь позвал он отключившееся тело, что раскинулось красивой звёздочкой перед его ногами. Дрожащие руки попробовали прикоснуться к сонной артерии, проверяя на наличие пульса — жив. Выдохнув, тот достал телефон, и тут же карий взор ловит одно единственное сообщение, прочитанное раннее: «Пожалуйста, приезжай, мне очень плохо». «Теперь понятно, зачем ты написал.» Вдруг он услышал протяжное мычание, а вместе с ним и первое движение после крепкого сна: — Макс? — послышался хриплый, но до боли желанный голос, потому что Тарасенко уже не надеялся на скорое пробуждения Кашина, который так нехило успел его напугать. — Даня...— тело само упало в раскрытые объятия. — Зачем ты?... — нервно проглотил накопившуюся слюну. — Зачем ты полез в это? — Вытаскивай меня. — Что? — Макс, вытащи меня из этого дерьма! Я-я больше не могу! — и сильнее стискивает, одной рукой путаясь в кудрявых волосах. — У меня не выходит избавиться... — Одинокая слеза покатилась по веснушчатой щеке, даря холодные ожоги. — Я так устал... — дрожит. — Я щас, конечно, жалуюсь, но я не знал, кому написать, кто бы не осудил меня... Сквозняк гулял туда-сюда, наконец, захлопнув за собой тяжёлую дверь, которая служила, словно входом во тьму, что затягивала в дремучее болото, где жила та самая пугающая атмосфера, отправляющая здравый рассудок. До сих пор казалось, что стены пытаются крикнуть, предупредить. Или же создавался вид, что они сжимаются, пытаясь раздавить. Жутко. — Дань... О, у тебя окно открыто, сейчас закрою. — и высвободился из кольца рук, подходя к пластиковому «глазу», показывающему всему свету мир, в котором прогрессировало мрачное безумие. Безумие, потому что под натиском белой смерти — в голове всплывают фрагменты больших туманных зрачков, которые молили о спасении из этого ада. И поэтому Максим боится сказать лишнего. Вдруг случайно оттолкнет или ещё хуже — обидит. А DK славится острой обидчивостью, и этот небольшой пунктик он хорошо запомнил, благодаря ранним конфликтам с другими людьми. Приятно пахнущая жижа вновь запятнала хлопковую ткань, но только на этот раз насквозь пронизывая тонкие ниточки. — Fuck! — носки полетели в противоположный угол. — Что ты разлил на пол? — Жидкость для парилки. — спокойно бормочет тот себе под нос, пробуя встать, но не выходит — крупное тело встречается с тумбой, нахер раздирая колено: — Сука! — багровые отметины постепенно расцветали на коже, имеющей слегка голубоватый (больной) оттенок. — Бля... м-м-м... — он со всей силы поджимает губы, таким образом заглушая поступающую большим объёмом нецензурную лексику. — Дань! — Макс тут же оказывается рядом, осторожно, чтобы лишний раз не потревожить, присаживается на корточки. И уже становится все равно на носки; на гребаную жижу. Самое важное — это близкий человек. Как же ему было жаль, но Кашин бы это чувство не оценил. Нахуй послал бы и все, помахав напоследок рукой. Лучше всего просто молчать в тряпочку и запереть все свое сострадание на замок. Да, именно так. — Я очень люблю эту жизнь, меня Боженька в лоб поцеловал, ах-ха-ха... — решает отшутиться Данила, прикасаясь к гладкой щеке напротив: — А тебе идёт быть без бороды. Ты ещё красивее становишься. — губы примыкают к чужому лицу, мазнув легонько подбородок. От таких смелых действий сердце пропускает удар. Что сейчас нужно сделать? — Ты бредишь? — Может быть, но я очень хочу тебя потрогать, можно? — будто бы фальшивая улыбка накрыла его рот. Защитная реакция, чё сказать. Не услышав внятного ответа и приняв это как за согласие, DK нащупывает кадык на шеи и пробует оставить первый влажный поцелуй. Как же давно он этого хотел... Хотел эти губы, эту ебучую шею, но никогда не решался..кгх.. до сегодняшнего дня... — Д-Дань... С-стой... пожалуйста, стой...рана тебя.. у тебя рана.. надо обработать... — путаются слова, выдавая бессвязную ересь. — Похуй. Я сейчас желаю тебя. — но Кашин понимает все реплики Макса. — Д-дань... — Помолчи. — розовый язык доходит до ключиц; крупная ладонь все больше пробирается под широкую кофту. — Тебе нравится? — Т-ты..ты не в себе. — игнорирует вопрос он, потому что замечает все ещё большие зрачки. — Тогда вытаскивай меня. Вытаскивай, потому что я только под веществами буду себя так вести. О, а это было явно лишним. Эти слова здорово-то как заменили лезвие ножа, ведь Тарасенко почти поверил в действительность происходящего.