Сокол в траве

Лиле снится незнакомый город (которого нет? кто знает). Поезда уходят к горизонту событий, не возвращаясь обратно, армейская форма сидит второй кожей, кровь заливает глаза, уши, улицы, города — это твоя кровь, Лиля, успокойся, успокойся. Ты не спрашиваешь себя, правильно ли это, ты уже знаешь ответ. Дезертир ведь звучит гордо, да, Лиля? Лучше, чем убийца. Лучше пить бодяжное пойло из своей замызганной фляжки, прячась от всех, дергаясь от шагов за дверью, стука в дверь, может, просто снести дверь? От нее все проблемы. Солдатская смерть прекраснее всего, но ты уже и не солдат, придется продолжать жить, продолжать влачить это бренное существование, наблюдать, как мир сходит с ума. Весь мир — карусель, а людей раскидало центробежной силой и хорошенько приложило об землю. И тебя, и вон того парня, и нас всех.  Февраль все такой же долгий, но все заканчивается, все подходит к концу, даже век человеческий. Судный день близок. Привычное “сдам квартиру, только славянам”, “дорогие жильцы, в вашем доме отключат горячую воду” на двери подъезда. Сердце уже на чаше весов. Опять мыться в тазике. Мерзнут руки.  Лиля заходит в подъезд, снова прорвало трубу в подвале, снова стоит вонь как из канализации, двадцать первый век на дворе, прости-господи, Лиля набирает сообщение, клацает обгрызанными ногтями по экрану, новый телефон, новая жизнь — хотелось бы, чтобы это было так. Мало ли, что хочется, всем чего-то да хочется: машину, квартиру, любви, чтобы тот мудак этажом выше перестал сверлить в шесть утра, доколе. Что-то сбывается, что-то нет. Это нормально, это ожидаемо. Облупившаяся краска, искусство местных художников на стенах, если это можно назвать искусством, оголившаяся проводка под потолком с осыпавшейся штукатуркой, здесь не была капремонта уже с век как, в этом безвременном памятнике совковской эре, разбитое оконное стекло смотрит на Лилю водянистыми зелеными глазами, смотрит с укоризной, как обычно это делала, медно-рыжие волосы, тусклые веснушки, замазанные дорогущим тональником от какого-то крутого американского бренда, в которых Лиля конечно же не разбирается. Это не зеркало Еиналеж, Лиля, и ты не в волшебном мире, чтобы видеть ее в разбитом стекле с отражающейся в нем грязной подъездной лампой, но если это держит тебя на плаву — пусть так. Тлеющая сигарета медленно падает на пол; одной больше, одной меньше.  Сгорит все к чертям — да и хер бы с ним.  Да и хер бы с ним, да; за пустой бравадой прячется страх, бьет под дых в самый неподходящий момент, проще не замечать, мне-ничего-не-страшно, я-ничего-не-боюсь — лгать себе тоже проще всего, остальные не знают, остальным не надо знать, как ты трясешься под одеялом, думая перед сном, что будет, “если”, если-узнают, если-найдут, если-отправят-обратно, если-посадят, если-убьют. Герои возвращаются на родину под звуки фанфар, под право на неприкосновенность, больные санитары леса, для которых не писан закон. Ты сбежала с казни, веревка с треском оборвалась под твоим весом, но осталась висеть на шее — ее хватит; ходи, оглядывайся. Посещай людные места. Избегай темных переулков. Избегай темных пятен — на репутации, в книгах, в жизни, но ты сама — темное пятно, королева ночи и черных дыр, чернильная клякса на чистом листе, пример для неподражания, вне закона по причине рождения, по причине пробуждения, по причине умения пользоваться губкой в коробке между своих ушей. Губка стирает лапшу с них, противные затхлые овощи с краев тарелки от супа, и смывает в раковину; скоро все засорится. Все засорится, вода встанет в раковине, булькнет гнилью, вода выйдет из берегов? Колыхнется поверхность — это не буря, это проехал речной трамвайчик. Вода все стерпит.  Город, которого нет, подмигивает водянистым зеленым глазом, бликует эфемерной свободой на радужке, сможешь ли, справишься ли: возьми золотой серп в руку, ведь дубовые ростки уже взошли, рождество уже наступило, пора, время пришло, самое лучшее время. Веди белых быков к алтарю.  Лиля въезжает в город, которого нет, с веточкой омелы в руках.