Мой сосед в отеле

Парадокс в том, что иногда, чтобы добраться до правды, приходится карабкаться по верёвке, сотканной из лжи.

Т/с "Эзель"

Харун проснулся от писка будильника. Он закрыл глаза на несколько минут и представил, что настанет день, когда он проснется без будильника, когда никто не будет названивать ему, что-то хотеть от него, он затолкает телефон в самый дальний угол и будет просто валяться. Все утро… нет, до обеда. И после обеда тоже. Впрочем, на завтрак он сходит. Подкрепится, а потом снова залезет под одеяло и ничего не будет делать. Даже фильм смотреть не будет. Несколько минут он предавался сладостным видениям, потом резко откинул одеяло и выскочил из кровати. Сегодня у него встреча с дядей Халюком. Неизвестно, что тот собирается ему рассказать и прольет ли оно хоть какой-то свет на прошлое Насуха Шадоглу, но интуиция безошибочно подсказывала Харуну: петля, за которую они с Асланом однажды потянули, начала раскручиваться с неистовой, неожиданной силой. Оставалось понять, что делать с Ярен. Он придумал просто идеальный план – взять ее с собой и отправить по магазинам, пока он будет разговаривать с дядей Халюком. Дать ей свою банковскую карточку, пусть развлекается – она забудет все на свете и не будет приставать к нему, где он и чем занят, по крайней мере в течение нескольких часов. Но все разбивалось о ее вчерашнее обещание даже ни полслова ему больше не говорить. Он по-прежнему считал, что поступил правильно, более того, он не сделал ничего, чтобы она вывалила ему в лицо очередную порцию гадостей. И не собирался извиняться перед ней, чтобы восстановить устаканившийся между ними хрупкий мир. Она же вчера ясно дала ему понять, что больше не желает иметь с ним дела. Но Насух так же ясно велел никуда не пускать ее одну. Она ведь не станет сидеть в номере смирно, если он сейчас уедет в Нусайбин на целый день. Офф, если бы он хотя бы знал, кто точно следит за домом Шадоглу, и могут ли они навредить Ярен! Впрочем, от Аслана нынче можно ожидать всего… кто в здравом уме мог предположить, что он станет стрелять в Азата? А если это и вовсе не Аслан? Аагрх, как же все это гадски сложно! Он решительно выскочил из номера и едва не врезался в Ярен, столь же решительно выскочившую из своего. - Доброе утречко, - буркнул Харун. – Куда направляешься? - К тебе, - громким шёпотом ответила она. – Харун, давай не будем обсуждать все это в коридоре, - она покосилась на горничную, старательно пылесосившую углы. - Хорошо, как скажете, госпожа, - он развел руками и проследовал за ней в свой номер. - Харун, признаю – вчера я была слишком резкой, погорячилась. - Неужели? Султанша хазретлери признала, что была неправа? Ярен закусила губу. Гнев Харуна ее вовсе не испугал, как прежде. Конечно, он дуется. Пусть он и повел себя вчера, как задница. - Но и ты погорячился, признайся. - Допустим, - осторожно уронил Харун. Вот противный! Почему он совсем не помогает ей объясниться? Вредный, хитрый и… - Харун, а зачем ты шел ко мне сейчас? - Ярен, как хорошо ты меняешь тему разговора! – он рассмеялся, но она увидела, что взгляд у него уже не такой колючий, как при их первом столкновении в коридоре. – Все просто, я скажу. Хотел сообщить тебе, что еду в Нусайбин, и предложить поехать со мной. - В Нусайбин? – изумилась она. Ладно, это все потом. – Хорошо, я… я хочу тебе кое-что предложить. Харун вопросительно кивнул. - Ты возвращаешь мне фотографию, а я никому ничего не говорю и не делаю, не обсудив с тобой. Доверие за доверие. Если Харун и ждал чего-либо, то только не этого. Он смотрел в ее лицо внимательно, стараясь ничего не упустить, так, как не смотрел никогда. Ярен глядела на него прямо, чуть настороженно и с тщательно скрываемым ожиданием. Как будто и дышать она стала чаще. Он посмотрел на ее приоткрытые губы, чуть подрагивавшие в нетерпении, и тут же отвел глаза. Не сможет он, у него просто не хватит духу оттолкнуть ее. Показать ей фигу в ответ на протянутую руку с предложением мира – нет, не просто мира, а чего-то большего, словно она аккуратно, исподволь искала ключи к его сердцу, открывала замки, один за другим. И сейчас еще один замок, еще один ключ, гласивший: я отказываюсь от своего эгоцентризма, я доверяю это в твои руки. Разум говорил ему быть твердым, как гранит. Если он поверит ей и ошибется, эта ошибка будет стоить ему очень, очень дорого. Перестрахуйся. Все это ничего не стоит. Ты больше не сможешь прочесть на ее лице ни хитрости, ни обмана. Прошли те времена, когда ты легко угадывал ее намерения и разрушал все ее коварные планы. Она приблизилась к тебе, приблизилась так сильно, что ты как человек, слишком близко поднесший книгу к глазам – больше не видишь ничего, кроме прыгающих строчек. Отойди, отодвинь эту книгу, чтобы снова видеть. Перестрахуйся, будь разумным, каким ты был всегда. Скажи ей «нет», пусть все останется по-прежнему, ты в своей комнате, она в своей, вы соседи, а не супруги… - Хорошо, - он сказал это так, словно опустил молот на наковальню. – Хорошо. Ярен вздрогнула и вся подалась вперед. Харун взял свой телефон и переслал ей фотографию. - Сделано. Она услышала, как пискнул в кармане ее телефон. Потянулась было за ним рукой, но остановилась на полдороге. Она не ожидала, что все так произойдет. Думала, что он будет спорить с ней, торговаться – так, как бы сделала она. И это его железное «хорошо» тронуло ее сильнее, чем она могла представить. Это было не сделкой, а обещанием. Харун отступил от нее на шаг, продолжая смотреть так, что она ничего не могла прочесть за этим его выражением. Мог бы и не смотреть волком, раз принял ее предложение мира. - Харун, и… что же мы теперь будем делать? Я имею в виду – как убедим дедушку не доверять этому Аслану? Как мы это сделаем? - А я уже сделал, - загадочно ответил Харун. - Что… но как? - А вот это, - он прищелкнул языком, - ты бы узнала еще вчера, если бы чуть-чуть обуздала свой буйный нрав и соблаговолила выслушать мои соображения. А теперь – поезд ушел. - Не будь врединой, - она легонько толкнула его в плечо. – Мы же с тобой все только что разрешили… - Ярен, да все просто. Твой дед позвонил мне вчера, и я между делом намекнул ему, что пока стрелявший в Азата точно не известен, хорошо бы быть поосторожней с теми, кто вхож в ваш дом. В особенности с теми, о чьем прошлом никому из вас ничего не известно. - И все? – она сморщила лицо недоверчиво и одновременно разочарованно. – Я не могу поверить, что дед прямо так тебя и послушал. - Тем не менее. Можешь спросить у него. Ярен, душа моя, я понимаю, что тебе нравится играть в шпионов и придумывать многоходовки, но когда дело касается реальной жизни, часто бывает так, что самый простой путь и есть самый действенный. Знаешь, - он задумался на мгновение, - когда я еще учился в старших классах, однажды наш учитель задал нам задачку по геометрии. Задачку со звездочкой для тех, кто любит лишний раз напрячь мозг. И когда я принес ему свое решение, он долго смотрел на это, потом улыбнулся и сказал: «Харун, умник мой, можно, конечно, и так. Но я бы сделал немного изящней». И решил задачу в два действия. Жизнь часто похожа на математику. - Терпеть не могла математику, - Ярен смешно фыркнула. – Всегда все сложное списывала у отличников. - А я вот любил. Учителя даже считали, что мне обязательно надо заняться точными науками. Впрочем, - он пожал плечами, - в финансовой аналитике мне все это пригодилось. - А сам ты хотел стать математиком? - Ярен, да какая разница, чего я хотел, - Харун отмахнулся и опустил глаза. – В целом, я очень неплохо устроился по жизни. - Да нет же, это важно, очень важно! Харун взглянул в ее глаза, которые так настойчиво лезли к нему в душу… после восьмого класса его баллов вполне хватало, чтобы пройти в лицей естественных наук, он видел себя будущим инженером или даже служителем чистой науки, …но мать решила, что он должен готовиться к отъезду в США, и определила его в анатолийский лицей. Он давно дал себе зарок: никогда не жалеть о том, чего не случилось в его жизни по той или иной причине. Это все равно ничего не дает. - А ты сама? – он решил немного сместить фокус с себя. – Кем ты хотела стать? - Никем, - она пожала плечами. – Вернее… мне, конечно, хотелось стать моделью или петь на сцене, как любой девчонке, но в наших краях это что-то из области мечты, все равно, как хотеть полететь в космос. Поэтому… - она поколебалась немного и подняла на Харуна свои большие голубые глаза, - мне хотелось стать хозяйкой. Хозяйкой в своем доме, чтобы никому не подчиняться, чтобы со мной считались, уважали меня. Чтобы не равняться ни на кого, а чтобы другие равнялись на меня. Не такой хозяйкой, как мама, и тем более не как тетя Зехра – не хочу я изворачиваться и плести интриги, плакать и взывать к жалости, чтобы выходило по-моему. Да, я знаю, этого не говорят вслух, это не принято. Нужно быть такой, как Рейян или Элиф – или делать вид, что ты такая, мужчинам такое нравятся. Но с тобой, к сожалению или к счастью, это уже поздно – ты бы все равно не поверил. Харун не торопился с ответом. Он смотрел в ее серьезные, чуть прищуренные глаза, сейчас какой-то особенно прозрачной голубизны, и думал – знает ли кто-нибудь, ее мать, или отец, брат, или даже этот толстокожий бегемот Насух, сколько таится в ней противоречий? Ее трогательная женственность, ее лисье коварство, девчачья глупость, юная горячность, ее проницательность и даже эта ее алчность, или тщеславие, как его ни назови – неотъемлемые части ее сущности, уникальной, неповторимой, и если кому-то выпадет ее любить, то любить всю, не деля на черное и белое. - Значит, ты хочешь стать Азизе Асланбей? – он улыбнулся, и в его глазах заплясали озорные искры. – Что ж, тогда тебе придется стать вдовой. - Что ж, - она тоже улыбнулась и показала ямочки, - значит, ничего не выйдет. Становиться вдовой мне уже не хочется. - Уже? – с приторным ужасом воскликнул Харун. – Значит, я могу спать спокойно? Завтра же схожу в мечеть и воздам хвалу Аллаху, что мне больше не надо трястись за свою жалкую жизнь. - О-о! – она закатила глаза. – Харун, почему ты всё, всегда, все время превращаешь в фарс? Тебе не надоело? …Кстати, что ты там говорил про Нусайбин? - Нусайбин?! Аллах-Аллах! – Харун в панике дернул манжету и взглянул на часы. – Ярен, быстро, бери сумочку и что тебе еще нужно, одна нога здесь, другая там. У меня через час встреча! Я совсем мозг потерял, - он хлопнул себя рукой по лбу. - Какая сумочка? Ты же не сказал ничего толком… Куда мы едем? - У меня в Нусайбине встреча, - Харун попытался сказать это спокойно, но Ярен возмущенно поджала губы. – Ты хочешь со мной? Походишь по магазинам, купишь себе что-нибудь. А потом можем вместе куда-нибудь зайти. Хочешь? - Конечно, хочу! – воскликнула она, но восторженность на ее лице тут же сменилась выражением осторожной подозрительности – что за приступ лояльности у ее скрытного и недоверчивого мужа? – Харун, а что у тебя там за встреча? - А-а, терпения мне! Встреча по работе. …Ярен, у тебя есть пять минут, пока я спущусь и подгоню машину. И не копошиться! - Харун, но это не честно, я же не знаю, что надеть… Ладно, надену что-нибудь, - быстро вставила она, увидев, как раздраженно дернулось его лицо. – Но это все равно не честно, приглашать меня и не дать собраться… - она продолжила бурчать, семеня к выходу. Дверь за ней закрылась, но тут же снова открылась, и в проеме показалась ее белокурая голова. - А ты не улизнешь, пока я соби… - Не улизну. - Смотри, ты обещал. - …Так, все, мое терпение лопнуло! – и, прежде чем она успела скрыться в своей комнате, схватил ее поперек тела и понес к лестнице. - Харун! …Нет, пусти меня! Дай хоть сумку взять! Харун, ну пожалуйста… - …Дядя Халюк, я задержусь минут на десять, извините меня, - тихо сказал Харун в трубку, глядя, как встрепанная Ярен улепетывает в свою комнату. Он терпеть не мог опаздывать и чувствовать неловкость, особенно перед старшим по возрасту. Особенно перед важным разговором. Но всерьез сердиться в этот раз тоже не выходило. Он стер с лица кошачью ухмылку и пошел за машиной. Харун привез Ярен в небольшой торговый центр – единственное во всем Нусайбине приличное место для шоппинга. Конечно, сюда стоило ехать вовсе не за вещами – здесь, как и в Мидьяте, нужно гулять по узким улочкам и площадям, засаженным пальмами и акациями, вспоминая, что по этим камням когда-то ходили римляне и персы, однажды этот город стараниями хитрого шаха Шапура превратился в остров в разливе реки Мигдоний, и здесь Ефрем Сирин писал о том, что «невкусно слово простоты без благоразумия; безнадежно и ухищренное слово без простоты». Здесь нужно сфотографироваться на фоне сирийской границы, купить контрабандных кофе и пряностей, и ехать в один из многочисленных ресторанов на воде, расположенных по всему течению Бейяз-Су, реки, пробившей себе глубокое русло в ущелье меж холмов Тур-Абдина. Пока они ехали вдоль ущелья, Ярен мимоходом вздохнула, как ей хочется съесть жаренную на углях рыбу под журчание воды, показать Харуну маленьких пресноводных крабов, и он пообещал, что на обратном пути они обязательно это сделают. - Держи, - Харун протянул Ярен свою карточку. – Пин код я убрал, купи себе все, что понравится. Постараюсь сильно не задерживаться. - И я могу тратить, сколько хочу? – Ярен подняла бровь, и вся ее мордочка благостно засияла. - Сколько хочешь. …Да брось, здесь, - он кивнул в сторону входа, - ты все равно особо не разгуляешься. Надеюсь, что-то найдешь себе по душе. Все, я поехал. Лицо ее приняло еще более благостное и вместе с тем замысловатое выражение. В другое время Харун бы подумал, что зря так опрометчиво кидается словами, но сейчас ему было не до того. Ярен порхнула было к дверям, но тут же обернулась и окликнула его: - Харун, а можно я потом подъеду к тебе? Представишь меня своим коллегам, м? – она поправила прическу. - Ярен, давай без этого, - не хватало еще, чтобы она увидела Халюка, а Халюк увидел ее – вот тогда заварится каша! Почуяв, что она собралась спорить, он решил сделать тактический ход: - Хорошо, едем вместе. Но тебе придется два часа слушать наши скучные разговоры, и останешься без шоппинга. Да, и карточку верни, - он протянул руку. - Не будь врединой, я просто спросила. Спасибо, ты очень милый, - она убрала карточку в сумку. – Пока, я пошла, - ее каблучки застучали по мраморным ступеням. Харун бросил быстрый взгляд ей вслед – она собралась бегать по магазинам на этих каблуках? Как она вообще на этом ходит? Дядя Халюк назначил встречу в маленькой придорожной пекарне в современной части Нусайбина. Впрочем, на современной стороне, удаленной от каких-либо достопримечательностей, аккуратно настоял сам Харун, зная привычку Ярен вылезать отовсюду, где ее не ждут. Конечно, ближайшее время она будет по уши занята покупками, но кто знает, куда ее понесет ее буйная голова. Лучше перестраховаться. Харун торопливо притормозил возле нового, еще не сданного в наем дома. Халюк сидел за низеньким столом, рассеянно гладил спящего кота, такого же старого, как и он сам, и Харун не смог не отметить, насколько сильно выражение лица старика изменилось с их первой встречи. Тогда Халюк показался ему просто бодрым и, несмотря на возраст, энергичным деревенским беем, любящим побалагурить и пожурить младшее поколение; теперь же все это представлялось безмятежностью спящего вулкана. На уставшем, измученном размышлениями лице отпечатались следы неразрешенных – и, возможно, неразрешимых вопросов. - Здравствуйте, дядя Халюк! Извините, что заставил ждать, - начал Харун, но Халюк только встал, вздохнул и протянул ему руку. - Садись, сынок, садись. Харун сел. - Я закажу нам чего-нибудь. - Да ты погоди, - остановил его Халюк. – Все-то тебе надо успеть. Погоди, вот, пока не забыл – Сельма вам с женой передала буреков, она у меня их вкусно печет. А то начну говорить, забуду, она меня потом на порог не пустит, - Халюк рокочуще усмехнулся, - говорит: вы, современные, знаю, как едите, а ей, молодой госпоже, теперь надо есть хорошенько. Харун молча взял контейнер, плотно закрытый и заботливо обернутый пакетом, но все равно источавший дивный дух свежеиспеченной баранины. Он так завис над мыслью, почему Ярен теперь нужно как-то особенно хорошо питаться, и не упустил ли он чего-то, и может ли еда в отеле Насуха считаться достаточно хорошей, - что забыл даже поблагодарить. Халюк перехватил его озадаченный взгляд и пояснил: - Ну, как же, а дети пойдут? Дети-то у вас есть? - Нет, мы поженились совсем недавно. - А, вот как. Ну, вы молодые. Благополучной беременности жене, пусть будет здорова. Мы с Сельмой как поженились, помнится, целый год детей не было, зато потом пошли – один за одним! Да все мальчишки! Сельма очень девочку хотела, да и я бы дочку понянчил, но не было воли Аллаха. Ну, жаловаться-то мне грех! Всем бы таких сыновей, - Халюк сказал это сдержанно, но в его глазах засветилась гордость, живая и древняя как мир – гордость отца, вырастившего, поднявшего и выпустившего в большой мир новых людей, унаследовавших его кровь и плоть. – Ладно, опять я болтаю. У тебя самого-то как? – Халюк испытующе глянул на него из-под кустистых седых бровей. – Ты какой-то… - он критически оглядел Харуна, - что, с женой поссорился? - Да с чего вы… - Харун слегка оторопел от такого поворота дел. - Да ты не ври. Я же вижу, что поссорился. Я это выражение лица хорошо знаю. Я шестерых таких парней, как ты, вырастил и женил. Харун подумал о том, что он должен был бы взбеситься от того, что кто-то столь бесцеремонно лезет в самое больное, тем более этот деревенский старик, которого он видит второй раз в жизни. Но ему, напротив, отчего-то стало легче: не нужно держать лицо и притворяться, что у него зашибись все как хорошо, хоть прямо сейчас его физиономию в статью о позитивном взгляде на жизнь. - Ну, вообще говоря, мы уже помирились. - Но ты ее все равно не простил. Помирился, но не отпустил. Харун шумно выдохнул и отвернулся. - Что, наговорила всякого и ушла? А потом пришла: «давай мириться»? А у тебя внутри все комом, будто в стиральной машине, как вспомнишь ее слова? - Дядя Халюк, это что, так очевидно? Халюк добродушно перегнулся через стол и похлопал его по руке. - Ну, думаешь, тебе одному так досталось? Они ведь, женщины, каковы: что-то случилось, сразу «ой, ай, кошмар, горим!» Ну, может, и не все, но… поверь мне, старику, уж лучше так, чем она бы у тебя молчала, как рыба об лед. – Он покачал головой и потрепал рваные уши кота. – Думаешь, у меня с женой всегда была тишь да гладь, да реки из щербета? Вы, молодые, все думаете, что вот у вас любовь, поженитесь, и чего еще надо? А если чего не получается, так это чуть не конец света, а то разбежаться надумаете. …Ладно, о чем бишь я... Я тебе вот что хотел сказать. Мы, мужчины, всегда думаем, что сказать. Ну, мужской обычай у нас такой – наплетешь чего, так другой мужчина тебя к ответу может призвать. Болтал – так отвечай. А женщины… она тебе наговорила всякого – несправедливо, ты этого не заслужил. Ты ведь так думаешь, верно? Харун нехотя кивнул. - Ну вот. А нее – чувство, вулкан, сердце горит. Уж не знаю, чего вы там поспорили, да вот она испугалась, обиделась, может, приревновала тебя – и наговорила невесть чего. Она ведь даже не думает, чего говорит, когда у нее в сердце огонь, да и не назавтра не вспомнит, если ты ее спросишь. Ей думается – ну, брякнула чего-то, оно у нее прошло, и придет потом к тебе: мур-мур-мур. А ты все ходишь, и мучаешься, и муку̀ перемалываешь, – Халюк кивнул присмиревшему Харуну, враз сложившему свою привычную броню. – Ну, да ничего, притретесь друг к дружке. Она ведь тоже не дурная, поймет, наконец. Научится немножко себя придерживать. Ты, Харун-бей, может, меня сейчас и не услышишь, да только я тебе так скажу: женщина, которая все свои слова наперед продумывает, которая сердцу своему гореть не позволяет – вот эта женщина страшная. Ну, может, поймешь. Халюк задумался, и его лицо снова обрело то выражение, что Харун увидел в начале их встречи. Этот старик неплохо понял жизнь и терпеливо принял ее нехитрые, но порой такие неудобные правила. Однако что-то давнее, случившееся сорок семь лет назад, он так и не сумел понять, и позвал теперь за этим Харуна. - Дядя Халюк, - Харун потер переносицу, - я хотел сказать, что… понимаете, я новый человек в семье Шадоглу. Не знаю, что вы мне скажете, но, возможно, вам стоит поговорить с самим Насухом-агой? Да, Аслан бы покрутил пальцем у виска, услышав эту фразу, или разбил бы о лицо ладонь. Весь тот час, что они с Ярен ехали из Мидьята в Нусайбин, Харун обдумывал, должен ли сказать это… вправе ли он слушать тайны, которые тяготят дядю Халюка? Он приехал, чтобы раскопать эти тайны, но теперь его с души воротило от мысли пользоваться доверчивостью старика, пользоваться тем, что под грузом лет ему стало тяжко хранить эти тайны в одиночку. Он ждет от Харуна помощи, не зная, не догадываясь, что тот лишь случайное лицо в семье Шадоглу, непростительно долго задержавшееся на пороге… - Парень, ты ведь сам уши отрастил прошлый раз, когда я про старшенького сына Насух-бея заговорил? – дядя Халюк пронзил его острым взглядом. – Что ж теперь на попятную идешь? - Это было просто любопытство, - Харун ответил ему таким же прямым взглядом. – Но сейчас я здесь явно не для того, чтобы тешить свое любопытство, и я не знаю, смогу ли я помочь вам. - Вот поэтому я тебе и позвонил. Ты хитрый, но ты и честный. – Он вздохнул. – Вы, молодое поколение, ничего не боитесь – никто-то вам не авторитет, ни перед шею гнуть не станете. Ну, а мы, старики, были не таковы. Я вот многого боялся… Я тебе расскажу, что знаю, а ты уж сам решишь, поможешь ты мне или нет. Скажешь нет, так я не осерчаю. В конце-то концов, моя это ноша. Просто как ты сказал давеча, что у Насух-бея оба сына в браке родились, а других никаких нет, так мне с тех пор нет покоя… - Хорошо, дядя Халюк. Тогда скажите мне. Харун заказал чай им обоим и пару пиде. Вокруг мягко шелестел ветер, солнце то выглядывало, то исчезало между туч, и старые платаны, голые гибискусы, вечнозеленые миртовые кусты вокруг пекарни, да и, казалось, вся пекарня со своей веселой мебелью, коврами с сирийским орнаментом, придорожные столбы и машины по обочинам – все оживилось в трепетном ожидании весны. Но дядя Халюк сидел, опустив голову и разглядывая свои большие руки, побуревшие, испещренные веснушками и изборожденные сетью вен. Харун не торопил его и тоже молчал. Иногда для того, чтобы что-то сказать, нужно долго помолчать. К тому же, его никак не оставляла мысль, что он оказался втянут в новую петлю, новую совершенно чужую историю – может, не стоило вообще сюда приезжать и слушать откровения старика? Ему не довольно всех сложностей в их отношениях с Ярен? Не довольно Аслана, который, что ни день, выдумывает новый дикий план? Зачем ему все это, что ему до прошлого Насуха, тайн старой плантации, до Халюка, спрятавшего ключи от этих тайн аж здесь, на границе с Сирией? - Я был садовником на оливковых плантациях Шадоглу, это ты знаешь. …Там была девушка… Айше, из деревни, работала за плату, ей было всего шестнадцать, - по-простому, без всяких обиняков начал Халюк. – Она любила Насух-бея, они были вместе. Это был ее ребенок. - Ханым-эфенди, конечно, была против. Я – да мы все, работники, - думали, что она тут же прогонит Айше, всю ее семью прогонит. У нее семья-то была: младший брат и сестры мал мала меньше. И она вроде бы за старшую, перебивались, как могли. Но ханым-эфенди – умная она была, я говорил, - все продумала наперед, смекнула, что сын ее не послушает, если она начнет его с Айше разлучать. Это я потом все понял. Насух ведь тоже в Айше влюблен был, по крайней мере, мне так казалось. Оно ведь дело нехитрое, а Айше красавица была. Помню, идет она по дороге, словно летит. Туфельки на ней старые, а ступает, словно серна! Я ей говорю, помнится: «Айше, тебе ли среди нас, чернолицых, место? Тебе бы в театре выступать!» А она смеется, мол, Халюк, да что ты болтаешь, - и ручкой на меня машет. Ну, чисто пташка полевая! И она любила Насух-бея – не из корысти. Как ему было не прикипеть к такой красавице, такой радостнице. Да не просто красавице… знаешь, это ведь, когда женщина тебя любит, ты горы готов свернуть… Ну, это я так думал. Халюк вздохнул, снова помолчал, и какое-то злое, гаденькое чувство шевельнулось в душе Харуна, что старый Насух-ага все это заслужил, заслужил все беды, словно из рога изобилия сыплющиеся ему на голову, всю неустроенность своей жизни и раздоры в семье. Ясно, как день – мать дала Насуху перебеситься, а потом он забрал сына себе, женился на ровне, а Айше осталась за бортом. Обычно Харун не спешил с выводами, старался не судить сгоряча, но сейчас неустроенность его собственной жизни сделала его суждения чересчур желчными и резкими. Если бы он мог только надеяться, что девушка, которая сейчас порхает по магазинам с его пластиковой картой, вот так же его полюбит… никогда не узнает, как он ее обманул… - Айше уж и ребеночка родила, - продолжил Халюк, - хорошего такого мальчишку. Многие наши, деревенские, конечно, стали на нее пальцем показывать, мол, бесстыжая, с хозяином живет, совести ни на куруш. Особенно женщины – помню, детей даже закрывали от нее, чтоб не смотрели на такую бесстыжую, да только думаю, это все от зависти. Не все в браке счастливы, не всех мужья любили и баловали, а кому-то и по мордасам доставалось, - Халюк выразительно цокнул. – Они бы, может, и хотели на месте Айше оказаться, да куда курице в орлиное гнездо. Вот и злословили ее, как могли. Я все думал, как же оно будет, нельзя же так вечно… вот и ханым-эфенди, видно, о том же думала. Харун во все глаза смотрел на старика и думал о том, как Аслан так безошибочно указал на этого Халюка. Не иначе, призраки старой плантации нашептали ему, когда он ездил туда, притворившись бедняком. - Помню, это было – Насух-бей уехал в Диярбакыр насчет оливок договариваться, то есть, ничего странного поначалу, в общем, я сам ему тогда говорю – Насух-бей, пора. Начнут падать – глазом моргнуть не успеем. Ну и он уехал. Я возвращался в тот день из рощи домой и вижу: горничная, которая у ханым-эфенди служила, садится в машину, а ханым-эфенди ей малыша дает. И водитель сидит, который саму ханым-эфенди возит, а больше никого. Ну, я кланяюсь, говорю: «Машаллах! батыр какой растет у вас внук, ханым-эфенди! Пусть будет здоровым!» А она отвечает: «Пусть, Халюк, пусть. Вот, чтоб здоров был, надобно в больницу съездить в город». И рукой так машет водителю, чтобы поезжал быстрее. Я еще тогда подумал: чего вдруг она мне это объясняет, кто я такой? Она ведь… всегда, что считала нужным, то и делала. То есть, конечно, во всем, что по оливам, она всегда слушала, что я говорю – я свое дело знал; но чтоб про семью свою объяснять!.. Ну, думаю, не моего ума это забота – а может, внук так ее развеселил в конце концов, что она простой женщиной становиться стала. И еще так обрадовался – подумал, вот, верно, все хорошо будет у Айше, все наладится… Ох-х! - Зашел я домой, Сельма уж на стол накрыла, и вдруг – Халит, товарищ мой, стучит в окно, кричит «беда, Халюк, беда»! Крыло загорелось у усадьбы, где прислуга жила! Ну, я второпях все побросал, бегом туда, и, признаться, совсем не подумал, что многовато тут туману. Прибежал – а там пламя до небес, нужно машину из города звать, такое уж самим не потушить, да и не подойдешь близко. Спрашиваю – как могло случиться, все ли успели выбежать? И вдруг… Морщины на лице Халюка стали еще глубже и острее, словно воспоминания пятидесятилетней давности все еще причиняли ему невыносимую боль. - Бежит она, Айше… в этом крыле ведь и они с ребеночком жили. Кричит так, что у меня сердце захолонуло: «Дитя мое, дитя!» А дитя ее нет нигде, никто и не знает. И тут я вспомнил, что малыш ее в городе с горничной. Дернулся я к ней кинуться, кричу «Айше!»… - Знаешь, Харун, есть у греков чудовище, Медуза Горгона. На кого посмотрит, тот сразу в камень обращается. Вот и ханым-эфенди… Иная женщина кричит, себя изводит, вещами кидает, такая уж женская натура, надо им иногда покричать. А ханым-эфенди и кричать никогда не надо было. Она вот так встала передо мной и говорит – тихо, только я услышал: «Халюк, молчи». И добавила: «Ты ведь не хочешь, чтобы с твоей семьей случилось несчастье?» Спокойно так, будто о делах спрашивает. А Сельма у меня тогда уж старшего нашего носила… Я стою, рот открыл – а Айше за своим ребеночком в самое пламя кинулась, прямо в дверь, никто и удержать не успел. Халюк сжал стакан так, словно хотел расплющить его между пальцев. Слезы, как он ни сдерживал их, все же выступили на ресницах, и он прижал к глазам заскорузлый кулак, словно хотел загнать слезы обратно, откуда они взялись. - Дядя Халюк… - Харун потянулся через стол и положил руку на выцветший рукав его пиджака, - ну, не изводите себя так теперь. Я понимаю, вы считаете, что проявили слабость, но на вашем месте любой… - Харун, сынок, - Халюк отнял кулак от глаз и взглянул так, что у Харуна застряли в глотке все его разумные доводы, - я ведь еще не все тебе рассказал. - Хорошо, тогда я вас слушаю. Айше… умерла? - Да лучше бы она умерла! – в отчаянии воскликнул Халюк. – Лучше бы она умерла, и не выпало на ее долю всех несчастий! Брат ее ведь как увидел, что Айше в пожар бросилась – за ней, а за ним маленькая дуреха, Элиф, сестренка ее. На них-то сразу балка упала, придавило в одно мгновение. А у Айше видно доля такая была. Там уж и машина из города приехала, кое-как потушили огонь. Нашли Айше на лестнице, которая вела из крыла в особняк. Смотреть на нее страшно было, думали – померла, все, с концами, а она дышит. Кожа с нее живьем слезла, а она дышит. Ну, вызвали врача, отвезли в больницу, там уж сказали – не жилица она. Я домой пришел, старался, как мог, ничего не показать, но Сельма ведь чуткая у меня. Ходит кругами: «Халюк, милый, да что с тобой, да на тебе лица нет». Ну а что я ей скажу, что из-за меня двое человек умерло, а третья вот-вот Аллаху душу отдаст? На жену еще не хватало такую тяжесть вешать. Пошел я к ханым-эфенди. Не смотрю на нее и говорю: «Я у вас, эфенди, обижен не был, но дозвольте мне теперь уйти. Нашел другое место и хочу туда перебраться». - Ну, врал я конечно, никакого другого места не было у меня, да и не найти другого такого. Я, признаться, крепко думал перед тем, как это сказать. Сельма на сносях, а что мы есть будем, куда пойдем. Я, конечно, копил кое-что, деньгами-то я обижен не был. Был бы я один, перебился бы. Но вот Сельма… Но, думаю, не могу я больше здесь, дышать не могу, какие оливы, какая работа, как я с этой Медузой Горгоной говорить буду и с ее сыном. Решил: руки есть, ноги есть, голова на плечах – смогу! - А ханым-эфенди спокойная такая, говорит – а, ну-ка, сядь, Халюк. Я сажусь – прямо в кресло, где только хозяева садились. Она села напротив и говорит: «Хочешь идти – иди. Ты свободный человек». Смотрит на меня так пристально – долго так, я уж коркой льда покрываться начал – и говорит: «Только имей в виду: вздумаешь болтать – я тебя на том краю света достану. Да не тебя – всю семью твою. Ты меня знаешь». - Я сижу, словно мне камней в рот натолкали, и все-таки набрался наглости, сказал ей: «Ханым-эфенди, а как же Айше? Она же мать… ведь и вы – мать…» - «Я – мать, - она кивнула. – Я – мать. – И гляжу, дрогнуло что-то у нее в лице. – Вот родится у тебя сын, тогда поймешь меня. Не захочешь своего единственного сына отдавать грязной потаскушке… Из-за этой грязной, нечесаной девки мне теперь всю жизнь тащить грех… но я ни о чем не жалею». Эдак она будто себя уговаривала. Встала, прошлась… единственный раз я увидел, что сердце-то у нее есть, и страшно ей от того, что она сделала. Да только не слушала она сердце. Да… Прошлась вот эдак, уже совсем успокоилась, села и улыбнулась даже. Говорит: «Халюк, ты ведь умный человек, скажи мне – ты взаправду считал, что мой сын, мой наследник, мой благородный Насух Шадоглу, женится на девице, в которую вся деревня тычет пальцем? Дело ведь вовсе не во мне. Ты серьезно думаешь, что мой сын так оскорбит свой род, приведя в дом Шадоглу распутную грязнуху?» - Смотрел я на нее и понял, наконец. Дело действительно ведь не в ханым-эфенди. Любил бы Насух-бей свою Айше, никому бы не позволил тыкать в нее пальцем, оскорблять, унижать. Да если б кто на мою Сельму… тьфу, даже думать грешно. Насух-бей испортил девочку, извалял в грязи, тешил свою похоть, …я ж говорил, он был – огонь, самум… Налетел – и пропала пташка! Куда ей против него! А до чести ее, до ее доброго имени не было ему дела – и не будет. А уж теперь она и подавно ему не нужна. Ты б видел, сынок, во что она превратилась. Февральское солнце припекало Харуну спину, но он все равно почувствовал, как по хребту прошелся мороз. Что-то в неспешном, полном горечи рассказе Халюка было знакомое… что-то давно погребенное под спудом лет и приобретенного опыта, но до конца не забытое… Харуну было пятнадцать, и столько же было Айсель. Он стремительно рос, обогнав большинство мальчишек в классе, и как один из самых высоких был отправлен на предпоследнюю парту. Айсель тоже была высокой и сидела за партой перед ним. Большинство девочек в школе носили хиджабы или глухие платки, но Айсель носила лишь широкую ленту, завязанную на затылке узлом, и Харун мог часами любоваться на ее черные, прямые, блестящие волосы, собранные в хвост. Иногда он представлял, какими они будут, когда она распустит их – но этого, естественно, никогда не происходило. Они сошлись естественно и просто: она повернулась, попросила у него ластик, Харун вместе с ластиком отсыпал ей шуток, которыми у него и в те времена был полон рот; перегнулся через парту, разглядывая, что она стирает и заново чертит, объяснил, почему у нее не получается найти площадь вписанной в треугольник окружности, – сам он уже давно все нашел и сидел, валял дурака. Айдын-ходжа, сухой и подозрительный учитель математики, увидев, что Айсель-ханым не скучает в обществе своего приятеля, вызвал ее к доске, но, вдохновленная простыми и понятными объяснениями Харуна, она легко решила задачу. Ходже ничего не оставалось, как сдержанно согласиться с ее решением, а Айсель, мимолетно обернувшись к Харуну, шепнула: «Это мой первый pek iyi за весь семестр». У нее не ладилось с математикой – и Харун готов был часами объяснять ей, как применять теоремы в доказательных задачах и как находить переменные в функциональных уравнениях. Его объяснения были намного понятней, чем сухие, академичные формулировки Айдына-ходжи. Были ли тому причиной редкие, фундаментальные способности Харуна к математике, позволяющие ему легко видеть основы любого нагромождения данных, или то, что он хотел говорить с ней, а она – слушать его? Это осталось неясным, но ясно стало другое – чтобы проводить время друг с другом, математика вскоре стала им необязательна. После уроков они сидели под покровом старого, раскидистого платана, укрывавшего весь школьный двор, и Харун угощал Айсель европейскими сладостями, привезенными отцом из западных провинций, а она его – пирожками, которые лепила дома с матерью. Когда нестерпимая жара в Шанлыурфе сменилась теплом октября, они принялись гулять по запутанным улочкам старого города, и знакомые с детства дороги расцветали под ногами Харуна. Иногда они забирались в пекарни – когда становились голодны, или когда начинали давать знать о себе первые дожди, – и Харун чувствовал себя взрослым мужчиной, расплачиваясь за себя и за Айсель. Благо, Фюсун смотрела на шатанья сына по городу сквозь пальцы, не особо допытываясь, где он и с кем – лишь бы хорошо учился; она даже уже давно не возмущалась, что сын время от времени таскает в дом бедноту вроде Дженгиза и прочих своих приятелей – лишь бы не орали. И родители Айсель давали дочери намного больше свободы, нежели большинство строгих, ортодоксальных семей Урфы. Харун привык видеть на уроках ее черный блестящий хвост впереди себя, ее смуглую шею, видневшуюся из белоснежной форменной рубашки – и, признаться, смотрел он туда намного чаще, чем на доску. Привык ждать, когда она обернется к нему мимолетно, пока учитель повернулся и что-то пишет на доске, - и тихо засмеется просто так, хотя он еще не сказал ничего смешного. Привык давать ей подсказки, когда она путалась у доски с очередным уравнением – она понимала все его знаки, которыми он сигналил ей с задней парты. Она вообще была удивительно понимающей: видела, когда он был чем-то озабочен, расстроен, подавлен, а к этому он привычен не был, выучив когда-то, что дома главное – это просто не попадаться. Она была настолько чуткой, что даже помогла ему с деликатной проблемой, с которой он не решался подойти дома к матери. Он стремительно рос, и вместе со всеми изменениями, свойственными подросткам, у него вылезли прыщи. Этим страдала половина мальчишек в классе, но Харун страдал особенно – было бы терпимо, если б это было мелкой сыпью, как у Дженгиза или Джана, но нет, его лоб покрыли ужасные, как ему казалось, страшные красные шишки. Он прикрывал их челкой, которая лезла ему в глаза и бесила его, но ничего другого он придумать не мог. А Айсель как-то невзначай поделилась с ним, что ее тоже мучили прыщи, но помогло одно простое аптечное средство, и она прямо сегодня собралась за ним снова, и не прихватить ли на его долю. Она сказала это так мило и просто, что Харуну показалось глупым отпираться, и это ничуть не уронило его мужского достоинства. Через пару недель прыщи у него прошли почти совсем, оставив лишь небольшую красноту, и можно было, наконец, отрезать ненавистную челку. Осень летела, канувшая в прошлое средняя школа казалась детским лепетом по сравнению с потогонкой в лицее, снова ходили слухи о курдских восстаниях, но это время было окрашено для Харуна в яркие цвета месопотамских закатов и кроваво-красные оттенки дорог, устланных сушащимся перцем. Чем дальше, тем явственнее он мечтал, как однажды коснется губами смуглой щеки Айсель, и она не отстранится, только опустит свои темные, жесткие, как у степняков, ресницы. И, может, она распустит свой черный хвост, и волосы рассыплются по ее плечам смоляным водопадом. В тот день дождь зарядил особенно нудно, по каменной кладке старинных улиц текла вода, и Харун решил – почему бы им не пойти к нему домой и вместе не поиграть на компьютере в новую игру? Говорят, в нее сейчас играют все в Европе, и Харун был ужасно доволен, что отец недавно привез ему новенький диск. Отец уехал в Стамбул на строительный форум, мать ушла в салон - не столько наводить красоту, сколько собрать местные сплетни от неистребимой скуки. А значит, они никому не помешают. Харун не видел в этом абсолютно ничего предосудительного, а Айсель пришла в восторг от того, что изнутри увидит его дом, пусть и перестроенный в XIX веке, но все же подлинную древность, сложенный, быть может, еще древними ассирийцами во времена их расцвета. Три часа пролетели незаметно. Солнце, выглянувшее после дождя, стало бить в окна, спускаясь к горизонту, и Харун опустил жалюзи. Компьютерное кресло было только одно, и они вдвоем втиснулись в него, подъедая все, что Харун смог добыть с кухни, стуча джойстиком, хохоча и перекрикивая друг друга так, что Фюсун услышала их еще внизу. Они даже не заметили стука. Когда Фюсун Асланбей толкнула дверь, то увидела, как ее сын, которого она приучила дома вести себя тихо и не докучать ей понапрасну, вопил, хватая за руки незнакомую девочку, а та хохотала и визжала, и резинка с ее хвоста упала на пол, высвободив блестящие волосы, молодые, черные, как ночь над холмами Тур-Абдина. Фюсун не сказала ничего, но в комнате мгновенно повисла тишина. Харун и девочка, задевая друг друга, выскочили из кресла, на экране нарисованные персонажи продолжали что-то делать под веселую музыку, а девочка бросилась собирать свои волосы, и Фюсун успела увидеть, как сын смотрит – не на мать, а на распущенные волосы девочки, стремительно исчезавшие под резинкой. Харун представил Айсель матери, и та улыбнулась, но глубоко внутри он чувствовал, что на него надвигается нечто могущественное, неотвратимое, то, чему пятнадцатилетний мальчишка был не в силах противостоять. Мать предложила спуститься вниз, выпить чай, и дети послушно пошли за ней в стерильную до блеска, выложенную мрамором столовую. Айсель было холодно под кондиционером, но Харун не смел предложить принести ей платок. Фюсун расспрашивала Айсель, попутно рассказывая, что отец Харуна руководит одной из главных строительных компаний в провинции Шанлыурфа, что сам Харун вскоре уедет учиться в США – в Йель или Принстон, они с отцом еще не решили, и что он когда-нибудь унаследует все, что есть в этом доме, и много сверх того, и у него всегда будет все лучшее, что может получить мужчина в их стране. Харуну хотелось провалиться прямо сквозь этот мраморный пол: мать не сказала ничего, о чем Айсель бы не знала – он сам рассказывал ей и об отце, и об Америке, и о том, что у него есть, - но в устах матери все это приобретало какой-то чудовищный подтекст. Будто Айсель покусилась на его, Харуна, богатство. Она не дала им больше остаться ни на минуту наедине. Когда мучительное чаепитие закончилось, она позвала своего водителя и велела ему отвезти Айсель домой. Харун хотел было уйти в свою комнату, скрыться, как всегда. Но тут мать, наконец, разразилась всем тем, что копила, пока они пили чай и она любезно унижала Айсель. - Я запрещаю тебе дружить с этой девочкой! Слышишь? …Почему? Да, разумеется, я понимаю, что тебе сейчас все девочки кажутся хорошими. Ты даже не подумал, что она не только согласилась прийти к тебе домой – она пришла в твою спальню! Она почти что сидела у тебя на коленях!!! Ты думал об этом? Ты думал о том, что будет, если она потом принесет от тебя в подоле? Что нам с отцом прикажешь делать тогда? Нянчить внука и ждать, когда вам исполнится восемнадцать? Харуну, чьи самые сладостные мечты об Айсель заканчивались поцелуем, хотелось заткнуть уши, выключить голос матери, как выключают тумблер колонки. Он не знал и не мог знать, что Фюсун верила в то, что говорила, что людям свойственно судить по себе. До замужества с Бакырджиоглу за ее плечами осталось два аборта, она с трудом смогла зачать, и вся ее беременность Харуном прошла под постоянной угрозой. Он не знал этого и только думал раз за разом, зачем отец купил ему этот диск, зачем он привел Айсель домой играть, зачем он не самом краю света, впервые в жизни желая остаться совсем, абсолютно один… Больше они так и не поговорили. Айсель сторонилась его, а Харун не смел подойти к ней. Смотрел на нее, ругал себя трусом, но ее молчаливая отстраненность лишала его последних остатков храбрости. Ее пересадили на другой ряд, и он больше не мог смотреть на ее черный хвост. Лишь спустя две недели он подкараулил ее после уроков. Она подняла на него взгляд, и он показался Харуну далеким, чужим… и каким-то взрослым. Такой взгляд он видел у соседской дочери, которую выдали замуж без любви, и ее беспечная юность вдруг враз потеряла все краски. На его заплетающиеся слова он ответила тихо и словно сквозь толщу воды. - Твоя мать оскорбила моих родителей, мою семью, моего папу. – Так Харун узнал, что Фюсун ездила к Айсель домой. – Не подходи ко мне больше. Ты такой же, как и она, как вся ваша семья. Желаю тебе заработать все деньги мира и жениться на супермодели. А ко мне больше не подходи. А еще через две недели Фюсун перевела Харуна в частный лицей. В его новом классе были красивые девочки, возможно, даже красивее Айсель – кое-кто из них заглядывался на него, пытался привлечь внимание симпатичного мальчишки, быть может, мечтал породниться с известной в городе семьей. Но Харун, угнетенный, подавленный, замкнутый, потерявший интерес даже к математике, не смотрел ни них. То ли Аллах так распорядился пространством и временем, то ли семья Айсель уехала из Урфы, но больше они никогда не встретились на тесных улочках старинного города. Харун окончил лицей, получил рекордные баллы за ÖSYS, приобретя возможность выбрать практически любой инженерный вуз, но уехал в США. Все это время и позже, уже за океаном, оторвавшись от матери, обретя новых друзей, даже снова влюбившись, он нередко возвращался к той странице собственной жизни и в своих мечтах раз за разом переигрывал прошлое, смело подходил к Айсель и объяснялся ей в любви, а то и предлагал бежать. Несколько раз в этом воображаемом прошлом они даже сбегали, и он работал – то на верфи в Стамбульском порту, то продавцом в магазине, а то и примкнув к какой-нибудь банде, а Айсель в волнении ждала его домой в их крошечной квартирке, бросалась ему на шею, когда он возвращался, и просила не связываться с дурными людьми, уйти от них, а он отвечал, что пока не время, пока он не заработал достаточно денег… А то принимался злиться на Айсель, как она могла отказаться от него, как могла заподозрить неискренность в его любви, задушить свое сердце, поставить оскорбление, нанесенное ее семье, выше его, Харуна. Или начинал ненавидеть – себя за бессилие, или мать, или всех, кому в жизни повезло чуть больше. Он и сам не знал, почему так засела в его сердце эта мечта по несбывшемуся, эта рана, которая затягивалась, зарастала, но никогда не могла зарасти до конца, как неплотно пригнанная щель, окно, разбухшее от весенних дождей, как неоконченная песня. …А потом, много позже, в тихом, уютном, словно останавливающем время кабинете психолог терпеливо и участливо объяснял повзрослевшему Харуну, что первая любовь – это почти всегда трагедия. Что в пятнадцать кажется, будто нам больше никогда и никого не полюбить, да и как сердце может снова любить после таких страданий. Но эти страдания – часть взросления души, часть экзамена жизни, пройдя который хотя бы на yeterli, мы обретаем то, что зовется человечностью… - Дядя Халюк, - Харун подался вперед и внимательно посмотрел старику в глаза, - но если Насух-бею Айше не была так уж дорога – зачем Гюль-ханым понадобилась вся эта история? Зачем ей было рисковать, лгать, брать на душу грех – вы сами сказали, ей было страшно от того, что она сделала. Зачем все это было, если Насух-бей мыслил так же, как и она? - Ну как же, - морщины озадаченно зашевелились на лице Халюка, - позор фамилии, срам, все пальцем тычут, а ханым-эфенди ведь была какая – очень она о благородстве пеклась, чтобы все было чинно да правильно… - Это я понимаю. Но если Насух-бей всего лишь удовлетворял с Айше свои физиологические потребности, ему достаточно было бы слова матери – возможно, внушительного слова – чтобы прекратить эту историю. Вы как мужчина – разве не согласитесь со мной? Халюк растерянно посмотрел на Харуна, потом на нетронутое пиде у себя в тарелке, на свои грубые, загорелые руки, словно видя их впервые. Харун тоже отвел глаза, чтобы не смущать старика: трудно признать, принять, что то, что ты полжизни принимал за истину, оказалось еще одной искусно сотканной ложью. Гюль-ханым действительно была умной женщиной. Она хорошо знала простоватого, честного Халюка; знала, что как бы ни запугивала парня, его порядочность может оказаться сильнее страха. И нашла достаточно убедительные слова, чтобы он поверил: ее сын Насух такой же, как она. Так же, как и она, считает, что благородство измеряется глубиной кошелька и золотом на запястьях, так же боится, что грязь с чьих-то натруженных рук вдруг пристанет к его дорогому костюму… - Это что ж получается, - пробормотал между тем Халюк, - Харун-бей, да что ж это получается-то?.. Я ж… Да не может того быть, Харун-бей. Да ты что же, хочешь сказать, что Насух… да что ж он тогда девочку позорил? Так разве ж относятся к любимой женщине? Вот, к примеру, стал бы я… да я к Сельме пальцем не притронулся, пока мы брак не заключили, и тут же и никях! И сыновья мои… - Дядя Халюк, вы с Сельмой-ханым из одного круга, вам не нужны были все эти сложности. А Насух-бей… знаете, я бы не стал осуждать людей, которые были слишком охвачены страстью. И когда пришло время распутывать всю историю, он, скорее всего, хотел обойтись наименьшей кровью – чтобы не идти на крайние меры и чтобы мать как-то приняла Айше. Думаю, он искал способ, чтобы это устроить. Дядя Халюк, вы ведь сами говорили мне в начале разговора, что Насух-бей прикипел к Айше. - Так это я думал так… - Вы думали так, потому что вы это видели. А потом Гюль-ханым подсунула вам другую картинку и убедила вас в нее поверить. Иначе объяснить то, что она устроила, угробив двоих человек, я не могу. Вы не знаете, что было сказано между ней и Насухом, и почему она решилась на это – видимо, слишком высоки были ставки. Дядя Халюк вцепился себе в волосы своими корявыми пальцами, а Харун, подумав, добавил: - К тому же… я немного знаю Насуха-агу. Он жесткий, упрямый, крутой – иногда до жестокости. Он может наказать домашних сурово, несправедливо. Но он… я несколько раз видел, как он смотрит на младшую внучку, ей всего пять. Словом, он никогда не предаст существо, которое доверилось ему всей душой – а ведь, по вашему рассказу, именно такой была Айше. - Я… тогда я… Ой, Аллах, Аллах!! – Халюк закачался из стороны в сторону, как от нестерпимой головной боли. – Аллах, да что же… еще больше вина моя… да почему же это все… - Дядя Халюк, расскажите мне все до конца, - попросил Харун. - Да что рассказывать, - Халюк выпустил, наконец свои волосы, выбеленные сединой, но все еще густые и курчавые. – Что рассказывать. Я собрался уходить, а ханым-эфенди напоследок сказала: «Ты не волнуйся, Халюк. О ребенке я позабочусь. Насух позаботится. Это наша с ним кровь, и неважно, от кого он родился». А потом еще: «А Айше я скажу, что ее ребенок умер. Ну какая судьба ждала бы его с ней? Она уедет в город, я дам ей денег. Так будет лучше для всех». - Знаешь, Харун – я ведь тогда подумал: Медуза Горгона она, непреклонная, как камень, который не растопят даже воды Сальсабиля! Но ума-то ей не занимать. Насух-бей женится, на ком она укажет, и ребеночка воспитает. Будет у него и хорошая еда, и вещички всякие, и никто пальцем в него уж тыкать не посмеет… и в университете выучится, и большим станет человеком. Раз уж нельзя иначе – пусть Насух хоть его заберет. Или я все это сделал, смолчал, чтобы нам с Сельмой уйти спокойно и жить спокойно, чтоб не боялся я ни за жену, ни за детей? Совесть свою усыплял? А, как думаешь? Харун вспомнил, с чего начался их разговор. Да, этот человек боялся многого, боялся не напрасно, и было в его исповеди смирение перед неизбежным, перед тем, что молодую девушку принесли в жертву родовой чести Шадоглу, а его заставили молчать. И он молчал, чтобы его жена жила в спокойном неведении, чтобы не знали печали сыновья в солнечном Дуруджу, чтобы паслись пегие коровы и коза приходила глодать цветы, что сажает жена, а люди приезжали чинить машины в его мастерскую… Ему почему-то стало стыдно – за то, что злился на свои проблемы, на собственное одиночество, на предательство друга, но все это… со всем этим он имел силы справиться. Он попытался представить, смог бы он жить, если бы на нем висела чужая смерть, чужое горе, чужое изгнание, которого он не хотел, но и умалить свое участие в этих бедах не имел никакой возможности? Смог бы собраться и жить дальше – ради семьи, ради жены и той невинной души, которую она носила под сердцем? Да просто потому, что надо взять себя за загривок и жить, раз ты жив? - Дядя Халюк, - медленно произнес Харун, - со мной случалось, что я делал что-то, а потом думал, что мог бы поступить иначе. Более честно, более смело, более правильно. Но… не думаю, что у вас был выбор. Вы же не жалеете, что Гюль-ханым не исполнила свою угрозу и не навредила вашей жене, вашему тогда еще не родившемуся сыну, вашим отцу с матерью? А она могла, судя по всему. После двух трупов в собственном доме ей было нечего терять. Знаете, - медленно проговорил Харун, - я не буду тешить вас словами, что не вы виноваты, или, напротив, обвинять вас в малодушии. Вы и сами все знаете без меня. Но, может, в этом и есть наш долг мужчины? Легко подставиться под пули ради жены и детей, и умереть героем. А кто пробовал ради них же остаться живым, всю жизнь терзаясь совестью? Он почувствовал, как пересохло во рту, и залпом выпил остывший чай. К чему лукавить? Разве в его жизни не было того, что он хотел бы исправить, изменить, вернуть в начало координат, пусть даже дорогой ценой? Не мучился из-за собственного несовершенства, поспешности, недостатка мужества? …Разве не мечтал чуть не каждую ночь о том, как хороша была бы жизнь, если бы он не согласился легкомысленно на дурацкий план Аслана с женитьбой на Ярен? Если бы имел возможность быть честным с ней, начать их отношения без этого чудовищного нагромождения лжи …если бы он раньше разглядел ее, а она с самого начала отнеслась к нему так, как относится сейчас… если, если, столько этих немыслимых «если»… А этот Халюк сделал трудный, некрасивый, неприглядный выбор, о котором не пишут в книгах, которым не похвастаешься перед друзьями – вот, какой я благородный и безудержный! Выбрал свою рубашку, которая ближе к телу – впрочем, не снимая с себя ответственности за поломанную жизнь Айше. И всю жизнь трудился, не разгибая спины, и подарил мирное женское счастье любимой жене, позволив ей жить в безмятежном неведении; воспитал шестерых мальчишек так, чтобы они могли смело вступить во взрослую жизнь, не сомневаясь в собственной состоятельности. Не в этом ли подлинное мужество, и опасность, и трагедия мужчины, однажды перед Всевышним взявшего ответственность за женщину? Солнце то появлялось, то исчезало за тучами, ветер выметал крошки из тарелки с несъеденными пиде, с невидимого минарета зазвучал призыв к асру. Харун машинально взглянул на часы и с удивлением оглянулся – настолько странным ему показалось, что они с дядей Халюком все еще сидят в пекарне, а вокруг мужская часть населения Нусайбина, сейчас чуть подобравшаяся со звуками молитвенного призыва, все время пила чай, играла в нарды, кто-то что-то втолковывал соседу, размахивая сигаретой, жаловался на быстро остывающий на февральском ветру чай, требовал еще поачей или ачмы. Никто не заметил, что над двумя головами – одной седой и курчавой, а другой усыпанной светлыми каштановыми завитками – снова пронеслось пламя давно отгоревшего пожара, и в глазах все еще щипало от кислого запаха гари, от тошнотворного запаха пожарной пены, стекавшей по руинам, в ушах звенело от резких выкриков врачей, перекладывавших на носилки изуродованное тело Айше. - Дядя Халюк, о чем вы хотели меня попросить? Халюк положил ладонь на всколоченный загривок кота. Харун протянул руку и тоже погладил тусклую шерсть кошачьего старика, чувствуя, как тот потянулся и тихонько загудел во сне. - Харун, сынок, узнай, что с этим парнем. Узнай, куда Насух его дел. Я ведь чего только уж ни думал, чего ни перебрал с тех пор, как ты мне сказал, что у Насуха других детей нет – может, жена Насуха пасынка невзлюбила, сплавила его куда? Он ведь старший, наследник. А может, ханым-эфенди и тут обманула – увезла и сдала в интернат, с глаз долой срамное пятно? Где ж он, этот мальчишка? Если сгинул он, так еще горше моя вина… Пальцы Харуна напряглись, и кот недовольно заворочался на лавке. - Вы помните, как звали этого ребенка? - Я бы помнил, да я ведь и не знал никогда. Айше все дома сидела с малышом, а уж ханым-эфенди старалась, чтоб о нем поменьше знали, - сокрушенно покачал головой Халюк. - Дядя Халюк, - Харун устало провел ладонью по лицу и сказал наконец, - я вам ничего не обещаю. Если Гюль-ханым его запрятала куда подальше, то сами понимаете, сделала это качественно. И мне спустя сорок семь лет в эти дебри уже не забраться. Но что в моих силах, я для вас узнаю. - Спасибо тебе, сынок. Прости, что взваливаю это на тебя… Харун неопределенно помахал рукой в воздухе, давая понять, что это лишнее. - Родители-то у тебя есть? – спросил Халюк после некоторого молчания. - Есть. Мать. Но мы давно не общаемся. - А сестры, братья? - Нет, я единственный ребенок. - Домой-то не тянет? В уме Харуна вдруг всплыл родительский особняк в Урфе - затейливый, просторный, в XIX веке модернизированный из традиционной месопотамской постройки под влиянием западных течений, наводнивших Турцию в то время. И с удивлением обнаружил, что немало теплого осталось там – то, чего он совсем не видел последние годы перед отъездом в Америку, так что даже и не сильно пугался предстоящей новой жизни в чужой стране. Может, и правда, время стирает все плохое… - Дядя Халюк, если вы сейчас хотите сказать, что я должен уважать отчий дом, родную землю и все вот это… - А ты не кипятись, парень, не кипятись. Я ведь тебе ничего еще не сказал. Хотел узнать о тебе – ты-то все теперь обо мне знаешь. А с остальным сам разберешься, чай, не младенец. Харун сердито побарабанил пальцем по столу. Не иначе, Ярен его покусала – иначе как объяснить, что он вдруг повел себя, как вспыльчивый подросток. - Я из Урфы, - сказал он. – Вы были в Урфе, дядя Халюк? - Бывал, как же, - отозвался тот. – Как с Сельмой мы поженились, поехали – мы с ней еще когда познакомились только, говорили: вот, хорошо бы в Урфу, почтенный город, такая древность, аж дух захватывает! Жил сам пророк Ибрахим на заре времен. И фонтаны смотрели, и карпов. И даже, как у вас там до сих пор в пещерах живут… - Ну, уже не живут, - поправил его Харун и тут же подумал: «А точно не живут?» Он принялся было размышлять о том, что Халюк с женой потратили свой скудный запас денег, отведенный на медовый месяц, на поездку-поклонение исламским святыням, как телефон рядом с ним на лавке полыхнул экраном. Харун скосил глаза и увидел, что ему пришло сообщение от банка. - Извините, дядя Халюк. Харун нажал на сообщение – и зрачки его стали медленно расширяться. «Господин Бакырджиоглу, мы заблокировали подозрительную операцию с вашей картой. Если вы подтверждаете транзакцию на сумму 944.540TL, пожалуйста, свяжитесь с оператором банка». - Сколько? – вырвалось у него. – Ярен, ты офигела?! - Что там, сынок? – дядя Халюк вытянул шею, без особых церемоний пытаясь разглядеть в его телефоне, что же так внезапно шокировало его собеседника. - Моя жена, - ошалело выдохнул Харун. – Кажется, она решила вынести весь торговый центр сразу. …Ярен, что ты там нашла? Платье из бриллиантов? - Платье из бриллиантов? – не понял тот. – Чего только нынче не удумают… - Дядя Халюк, кажется, мне пора ехать. Либо моей жене сорвало крышу на почве шопоголизма, либо она попала в руки сирийским нелегалам и пытается от них откупиться… ладно, дядя Халюк, не обращайте внимания, я иногда очень плохо шучу. - Ладно, сынок, ладно, - дядя Халюк по-медвежьи вылез из-за стола, в то время как Харун торопливо расплачивался за еду. – Я и так тебя задержал… - Где ты? – прорычал Харун в трубку и все же облегченно выдохнул, услышав умильное щебетанье Ярен на другом конце. Пожалуй, папочка Джихан и мамочка Хандан были в чем-то правы, запирая ее под замок! Она просто буйнопомешанная, ходячая атомная бомба!.. - Ты с женой-то не ссорься, - Халюк похлопал его плечу. – И пиде забери, нехорошо еду оставлять. – Харун машинально взял пиде и сунул в пакет с буреками Сельмы-ханым. – Не ругай жену, слышишь меня? - Дядя Халюк, да она просто издевается надо мной! Я отвел ее в торговый центр купить платьев, туфель, всякой дамской лабуды, что может быть проще? Да что она вообще здесь нашла за такую сумму? …Нет, вы не понимаете. Она лазила на мой балкон, рискуя сорваться с третьего этажа, она кинула из окна чемоданом, она выкрала важный документ из-под носа у Махфуза, она… Я женился на агрессивной психопатке! - Тихо, сынок, тихо. Ты здесь покипятись, а там её уж не ругай. Она у тебя хорошая. - Да вы-то откуда знаете? - Знаю. Другую ты бы не полюбил. - Ох, а вот и ты! Еле дотащила, у меня чуть руки не оторвались, - Ярен, сидевшая на мраморных ступенях торгового центра в окружении пакетов, пакетиков и пакетищ самого разного цвета и калибра, вскочила и поспешила к Харуну, осторожно втискивающемуся между тесно припаркованных машин. Харун вылез из салона. Она так радостно спорхнула к нему, возбужденная, раскрасневшаяся, такая очаровательная – и ноги у нее, похоже, совсем не устали на каблуках, - что он на минуту вообразил себя ее любимым мужем, устроившим шоппинг своей жене. Ее голову и плечи укрывал незнакомый палантин, накинутый просто и небрежно, но шедший ей изумительно, а в руках она держала солнечные очки в черепаховой оправе. Впрочем, выражение ее лица напоминало лицо нашкодившего подростка, и она в замешательстве покусала дужку очков, видя, что Харун молчит, не выказывая ни радости, ни гнева. - Харун, в чем дело? Ты сам дал мне карточку, а потом нарычал на меня в трубку и счет заблокировал. «Ну-ну, - Харун улыбнулся про себя, - это твое любимое оружие, нападать первой. Которое уже давно почти ни с кем не работает». Пока на машине он пробирался к торговому центру по неровным мощеным улицам исторического Нусайбина, он успел остыть и внять советам дяди Халюка. Спорить с Ярен, ругать ее за что угодно и взывать к ее совести – самый лучший и короткий путь к тому, чтобы она почувствовала свое собственное превосходство над тобой. Да и, собственно, что такого она сделала? Попыталась тиснуть какой-нибудь красный алмаз у местного подпольного торговца за полцены? Ну, и не обеднел бы он от потери миллиона лир, если бы банковская программа безопасности оказалась менее надежной. - Я не блокировал, - Харун простодушно пожал плечами. - Но транзакция не прошла… или прошла? Нет, не прошла, – она в полном недоумении наморщила лоб. - …Харун, да прекрати надо мной издеваться!.. - Я? Издеваюсь? – он обиженно нахмурился. – Ярен, душа моя, я так старался, из кожи вон лез, чтобы подарить тебе лучшее, что есть в этом городе… Все, пойду обиженно плакать в уголок, что мои благодеяния остались незамеченными, - он вздохнул и утер воображаемую слезу. - Да нет… Харун, подожди. Мне ужасно понравилось, и вообще… Просто я хотела кое-что купить, но пришел отказ. Но это чепуха, - она осторожно улыбнулась, подумав, что, возможно, она неправильно истолковала его рычание двадцать минут назад, и у него просто неважно прошли переговоры, и он ничего не знает о том, какую сумму она хотела списать с его карты… но увидела знакомые искорки в его смеющихся глазах: - Харун! Ты все прекрасно знаешь про транзакцию… - Знаю, знаю. Искусственному интеллекту показалось подозрительным, что я решил прикупить себе кучу платьев и кружевных трусиков, - Харун ухмыльнулся, - так что он заблокировал карту без моего участия. - Про трусы тебе откуда известно? Тебе что, приходили детали всех моих покупок? – возмущенно встопорщилась Ярен, но ее щеки слегка порозовели. - Конечно. Я же коварный, - он сверкнул глазами. – Ты думаешь, я дал тебе карту просто так? Не только покупки, но и все магазины, в которые ты заходила. Все товары, которые ты держала в руках. Ярен, я все знаю. Он проследил, как беспомощно округлились ее голубые глаза, и расхохотался на всю улицу. - Харун! Ты несносный! Невыносимый! Непередаваемо гадкий!!! – она схватила пакет и попыталась его ударить, но Харун ловко отскочил. - Ярен, а что ты так встрепенулась? – он снова ухмыльнулся, но с безопасного расстояния. – Что ты там такого купила, что теперь так стесняешься? Ну-ка… - он обошел ее и сунул нос в один из пакетов, но Ярен, уже не на шутку вскипевшая, погнала его вдоль витрин. - …Ладно, успокойся… да успокойся ты! – он заслонился от нее самым большим пакетом. – Ярен, хватит! Здесь государственная граница, нас заберут в участок… - Пусть заберут! – прошипела она. – Я скажу им, что это все ты! Издеваешься над своей женой, - она больно ущипнула его за бок. - Ай!.. Кстати, серьезно, могла бы и спасибо сказать, - как бы между прочим заметил он и кивнул на пакеты, - за это все. Ярен вдруг остановилась, и что-то незнакомое полыхнуло в ее глазах. Она повела своими густыми ресницами – и, прежде чем Харун успел что-либо понять, поднялась на цыпочки. Обвила рукой его шею и поцеловала туда, где трехдневная щетина на щеке сменялась гладкой кожей. - Спасибо, - она улыбнулась обворожительно и невозмутимо. – Все это, - она оглянулась на пакеты, - просто обалденно хорошо. Я счастлива. - На здоровье, - Харун прочистил горло. - Ладно, поехали. Иначе поздно будем в отеле. - Ярен, а все-таки, - Харун пристроил ее пакеты на заднем сиденье и залез в салон, - что ты хотела здесь купить за девятьсот сорок четыре тысячи лир? Меня просто любопытство сожрало, пока я сюда ехал. Но я так и не смог ничего придумать. - Скажу, если не будешь меня задирать, - она капризно убрала прядь волос со лба. - Я молчу. Видишь? – он сделал жест, будто застегивает рот на замок. – Я молчу и вообще пай-мальчик. - Я хотела купить дизайнерское колечко. - Что-что ты хотела? - Дизайнерское кольцо, - терпеливо повторила она. – Вот такая красная шпинель, - она показала размер камня на полфаланги своего пальца, - прозрачнейший камень, изумрудная огранка… - она мечтательно вздохнула. - Ярен, оно хоть золотое, это твое дизайнерское кольцо? - Конечно, золотое. Белое золото. - Давай, я отвезу тебя в ювелирный, и ты купишь себе любое кольцо с нормальным драгоценным камнем, а? - Харун, - она повернулась к нему и сказала со сдержанной серьезностью, с которой только и стоило говорить о камнях, украшениях и прочих важных вещах, - ты ведь жил в Стамбуле, и в США жил. Мне думалось, ты проявишь больше вкуса в ювелирных изделиях, чем дед Насух. Или твои сестрицы, которые навешали на меня на помолвке кучу барахла, которое годится только на то, чтобы продать его лет через десять, когда золото подрастет в цене. Впрочем, его же только для этого и дарят, никто же не рассчитывал всерьез, что я стану это носить, - она фыркнула. Харун на мгновение оторвался от дороги и взглянул на ее мечтательный профиль, освещенный заходящим солнцем. - Что, неужели настолько красивое? - Настоящая, современная драгоценность. Лаконичная, без всяких этих финтифлюшек, которые, по мнению большинства ювелиров, обязательно нужно напихать в женские украшения. Вся его красота – в сочетании холодного металла – и камня, который, как мякоть спелого винограда, или как запекшаяся кровь. …Нет, Харун, ты не думай – я очень довольна тем, что купила, - она оглянулась на свои покупки. – Просто такого не отыскать ни в Мидьяте, ни в Мардине, ни в Диярбакыре. А здесь, на границе, можно всякое найти. Харун ничего не ответил, но снова подумал о том, как мало знает ее. Вернее, как мало знает, что кроется за пределами известного всем зловредного и склочного образа Ярен. Если бы он действительно увез ее отсюда в большой турецкий город, местами не отличимый от европейского, она бы быстро освоилась, но не утратила своей диковатой прелести девушки, выросшей среди древних песчаниковых камней и сухих холмов Тур-Абдина. Интересно, дизайнер неведомого кольца тоже сравнивал его с запекшейся кровью, заключенной в бесстрастный ледяной металл? Про себя он решил, что купит ей эту ее красную шпинель, хоть это и совершенно безрассудная трата, и за эти деньги можно купить бриллиант в несколько каратов или квартирку в Мидьяте... - Неужели ты нашла это в том захудалом торговом центре? Поверить не могу… - Харун… Только не ори, пожалуйста, ладно? Если я скажу. - Мне очень не нравится это начало, но хорошо. Договорились. - Короче, - она снова погрызла дужку очков, - в том торговом центре действительно обнаружилось буквально три-четыре приличных магазина, в которых можно было что-то купить. Я перекусила и пошла гулять по городу – думала, посмотрю хотя бы, что тут интересного. Харун, я попала на рынок контрабандистов! - Аллах-Аллах! – Харун оторвался от дороги и оглядел ее с головы до ног. – Надеюсь, ты хотя бы сирийскую границу не переходила? - Что мне там делать без тебя? – она кокетливо повела плечом, довольная, что он не сердится. – Харун, это просто сказка! Там, конечно, куча всякой дребедени, все пытаются что-то тебе впарить, жуткая суета и беспорядок, но… как же там здорово! Я никогда не была в таких местах. Там… - она захлебнулась восторгом, - там заблудиться можно, там тебя могут легко надуть или ограбить – мне пришлось засунуть твою карточку, - она посмотрела себе в декольте, - на ней же нет пин-кода. Там то всякая ерунда, то редкие, удивительные вещи в каких-то маленьких лавочках, …странные люди, некоторые по-турецки еле говорят. …Харун, да не смотри на меня так! Я всю жизнь хожу по приличным местам, где не может случиться абсолютно ничего, а тут полная анархия и неразбериха! Но я справилась, заметь. Твоя карточка в полной сохранности, - она двумя руками торжественно протянула ему карточку, когда он встал на светофоре. - Я и очки эти там купила, - она покрутила их в руках, - это типа «Гуччи». Забавно, никогда не покупала подделки под бренды. Но они такие милые. - Тебе идет, - он улыбнулся. – Только стекла все-таки поменяй, на подделках обычно плохие фильтры. Глаза себе испортишь. - Харун… - она заерзала на сиденье. - Что? - Да нет, ничего. Просто… не знаю, я думала, ты будешь… Ладно, неважно. Скажи, почему ты рычал, когда позвонил мне? Переговоры прошли плохо? - Очень. - Не может быть! И что случилось? - Я влип, - зачем-то сказал он. - Ты, и влип? Да полно. Неужели все так серьезно? - Посмотрим. Кстати, - он взглянул на нее, - у тебя ведь только один дядя, Хазар-бей? Других случайно нет? - Нет, - она удивленно пожала плечами. – А почему ты спрашиваешь? Ну, разве что у нас обнаружатся новые родственнички в семье Асланбеев, - она фыркнула. - В семье Асланбеев? – Харун постарался, чтобы голос его звучал как можно более равнодушно. – Почему именно среди них? - Ну, когда дядя попал в больницу с травмой головы, случилась странная история. Ему нужна была редкая кровь, третья отрицательная. И такая нашлась – ты можешь себе представить? – у Мирана. Дяде перелили его кровь, и начались странные осложнения. Врач сказал, что такое бывает, когда переливают кровь близкого родственника. Вернее, бывает еще какая-то причина, но она звучала так же неправдоподобно. Харун почувствовал, как его рука на руле стала влажной. У всей большой семьи Шадоглу не оказалось нужной крови, ни у кого из многочисленной родни с обеих сторон? Но оказалась у Мирана, совершенно постороннего человека? Он на мгновение прикрыл глаза от дороги, вспоминая задачки по генетике. Впрочем, не стоит придумывать теории заговора раньше времени: если он все верно помнит, группа крови и резус наследуются комбинацией генов, иногда совсем не очевидной обывателю. - Представляешь, если Миран окажется нашим родственничком? – продолжала разглагольствовать Ярен. – А что? Вдруг Азизе в юности была влюблена в деда, а он на нее не смотрел, и ей пришлось выйти за другого, и за это она его всю жизнь ненавидит. А потом… потом он пожалел, и она изменила мужу с дедом… тьфу, нет, кошмар какой-то, - она закрыла лицо руками. - Ну да, и от их бурной страсти родился Хазар-бей, и Азизе всучила его Насуху с словами «сам сделал, сам и воспитывай», а потом у обоих случилась амнезия. Ярен, тебе бы романы писать. - Но согласись, во всей этой истории с кровью есть что-то подозрительное! «Есть, конечно, - настороженно подумал Харун, - безусловно, это стоит внимания. Ты, дорогая, сама не знаешь, какую оказала мне услугу. Может статься, к Мирану Хазар-бей и не имеет никакого отношения, но в медицинские карточки Насуха и Назлы Шадоглу стоит заглянуть. И выяснить, могла ли там получиться третья отрицательная». Они подъехали к одному из ресторанчиков Бейяз-Су, когда солнце уже клонилось к закату, но служащий у входа только развел руками: - Прошу прощения, но мы закрываемся через полчаса. Зимой работаем только в дневное время. Но можем приготовить вам что-нибудь с собой, кухня еще работает, - поспешно добавил он. Харун вопросительно посмотрел на Ярен. - Нет, спасибо, - она покачала головой. –Смысл тащить еду домой, где она уже не будет такой вкусной, - она махнула рукой и пошла обратно к машине. Харун увидел, как огорченно сморщилось ее лицо, и поспешил за ней. - Ярен, мидьятские рестораны еще работают… - Харун, ручаюсь, ты ведь никогда здесь не был. Ну, что я не видела в мидьтяских ресторанах? Очередная допотопная древность, каменные стены, ковры на полу, это интересно только туристам. А здесь… я хотела устроиться на диванчике, посидеть над водой, сунуть ноги в реку, а если повезет, крабики выходят из воды прямо на пол. …Ну, что ж, значит, не судьба. Она так искренно, от души расстроилась, что не сможет сунуть ногу в реку и погонять крабиков, что Харун не смог не сказать: - Ну, хочешь, придем сюда завтра? Пораньше, и будем сидеть тут хоть полдня. - И ради этого ты серьезно потащишься в такую даль? «Ради тебя», - подумал он, а вслух сказал: - Конечно. Ты же сама сказала, я тут еще не был. Ее лицо разгладилось, словно по мановению волшебной палочки, и Харун подумал, как же у этой девушки мгновенно меняется настроение от одного слова, предложения, да просто от одной мысли, посетившей ее светловолосую голову. Он невпопад вспомнил слова Халюка: «Когда женщина тебя любит, ты горы готов свернуть». Да просто, когда она смотрит на тебя вот так, с внимательной приязнью, недоверчивой радостью и с только ей присущей толикой кокетства. Она избалованная девчонка, которая, однако же, не привыкла, что кто-то что-то делает ради нее прежде, чем она начнет настаивать, канючить, интриговать и продавливать свои интересы. Да, старый садовник знал о любви куда больше Харуна. - Тогда пойду воды наберу, - она просияла и достала из салона пустую бутылку, - нам еще ехать и ехать, а вода кончилась. Ярен убежала набрать воды в питьевом фонтанчике, расположенном возле входа в ресторан, а Харун забрался в салон, как вдруг в голову ему пришла забавная мысль. Он вытащил из бардачка записную книжку, вырвал листок, написал «şımarık» и бросил в первый попавшийся пакет с покупками Ярен. «Что ж, - ухмыльнулся он, - зуб даю, реакция будет в точности такая, как у героини песни». Ярен сидела на кровати в окружении своих покупок. Некоторое время она просто наслаждалась моментом: обладанием новыми вещами и воспоминаниями о том, как она их добыла. Конечно, шоппинг – это здорово всегда, но никогда она не добывала одежду с такими приключениями. Риском для жизни, можно сказать. И возможностью покупать все, что душе заблагорассудится, не думая о том, что дома мать непременно сунет нос в ее покупки и, чего доброго, начнет выяснять, зачем ей это, а то вообще не идет, а с этим дочь совсем чокнулась или потеряла стыд. Может, поэтому она и накупила столько, в том числе того, что ей не слишком нужно. Просто из озорства. Вся кровать, оба кресла и даже прикроватный столик были выстланы платьями, брюками, кофточками, шарфами, из коробок торчали новые туфли и сапоги, на туалетном столике стало тесно от украшений – изящных золотых цепочек тончайшей работы и бижутерии самого разного толка, все вперемешку. Собственно, почему она должна носить только драгоценности? Ярен приложила к ушам сережки-кольца из цветного пластика и рассмеялась. Вытряхнула купленные у контрабандистов сладости, …помедлила немного и достала из пакета вещь, от вида которой уши у нее снова порозовели. Розовое бюстье из тонкого кружева, отделанное кокетливыми розочками из лент. Она и сама не знала, зачем купила эту штуку – никакой практической пользы в нем не было. Кроме одной. Она ногой подвинула к себе неразобранные пакеты. Было бы грустно думать, что эта красота будет просто лежать в шкафу. Вдруг пригодится. Она бросила недоверчивый взгляд в стену, за которой скрывался номер Харуна, и убрала бюстье обратно в пакет. Внезапно ее внимание привлекла какая-то бумажка, болтавшаяся на дне пакеты. Она с недоумением сунула руку и вытащила листок с надписью «şımarık». Несколько мгновений она сидела, широко распахнув глаза и даже не пытаясь унять кровь, прилившую к лицу, голове, всему телу. Она запрется в своей комнате и больше никогда, ни за какие коврижки отсюда не выйдет. Никогда ей не хватит смелости взглянуть Харуну в глаза, если он это видел. В следующее мгновение она пулей вылетела из комнаты и принялась ногой колотить в его дверь. - …Да что ты себе позволяешь? Извращенец! Нахал! Решил, что если дал мне свою карточку, так можешь позволять себе что угодно? – она швырнула скомканную записку в Харуна, попятившегося от такой экспрессии. - Ярен, да что ты так разоралась? Это же шутка была, с этой запиской… Ты совсем дикая, клип не видела никогда? - Нет, у него еще и хватает наглости… - она просто задохнулась от гнева. – Ты залез в пакет с моим бельем!!! - Что? – теперь настала его очередь удивляться. – Вот это меня угораздило… - пробормотал он про себя. – Ярен, да не трогал я твое белье! Сунул записку в первый попавшийся пакет, вот и все! - Так я тебе и поверила! – она пошла в наступление. - Ярен, прекрати! …Слушай, ты меня сегодня достаточно поколотила… Эй! Ты сама говорила – мы муж и жена, ты должна верить своему мужу… - Мой муж – маньяк! Услышал про трусы и решил проверить, да? - Ярен, уймись, не видел я твоих трусов! Ярен заколебалась на мгновение, и Харун поспешил добавить: - Можно подумать, я трусов не видел. Вот если бы они были на тебе… Ай! - Ну-ка, посмотри мне в глаза. Впрочем, ты слишком наглый, ты и глядя в глаза соврешь. Да тебя даже детектор лжи не возьмет! - Офф, больше никогда не буду так шутить, - Харун потер лоб, а Ярен, чуть остыв, подумала, что, пожалуй, он действительно не врет – трусы и все белье было в другом пакете. Если он этого не знает, то… - Ладно, - она великодушно махнула рукой, - на этот раз я тебя прощаю. Но если… - Никаких «если». С меня хватит, знаешь ли. В следующий раз опечатаю все твои пакеты, чтобы ты ни в чем меня не подозревала. …Минутку, мне звонят. Харун вытащил из кармана телефон и удивлением увидел имя Махфуза. - Да? – осторожно спросил он. - Харун, слушай, Аслан тебе не звонил? - Нет. А что? - Да не то, чтобы… Просто он уехал и мне даже ничего не сказал. Я думал, может он что-то тебе сообщил. - А, ну конечно, конечно. Да, мы это уже обсудили сегодня. …Ярен, пожалуйста, собирайся к ужину, - он кивнул жене, и она, пожав плечами, вышла. - Что? Харун, я не понял… - Махфуз, не дури, - оборвал его Харун, убедившись, что дверь за женой закрылась. – Мне нужно было выпроводить Ярен. Когда-нибудь она сделает из меня кебаб, и все из-за твоего босса. Куда его понесло? - В Газиантеп. Я прождал его весь день, набрал, наконец, и тут только он мне сообщил, что уже там и пробудет в отъезде несколько дней. - Ну, понятно, - скептически уронил Харун, силясь понять, ждать ли от Аслана новых сюрпризов. Если он даже Махфузу ничего не сказал… - Харун, все это как-то странно. Он даже ноутбук не взял. - Он его и раньше не всегда брал. Насколько мне известно, все важное он держит в телефоне. - Ну, может ты и прав. Просто, когда мы созвонились с ним, он говорил как будто… с какой-то неохотой. Не знаю, как объяснить. На мгновение странное сомнение прокралось в голову Харуна, но он тут же отбросил эти мысли. Если у этого прожектера что-то не заладилось по причине того, что он снова не поставил никого в известность, то и хрен бы с ним! - Махфуз, я позвоню ему после ужина. И, - он помолчал немного, - послушай: ты ведь знал про снайпера? - Харун, я говорил ему, что тебя стоит поставить в известность… - Я понял, - доверительно ответил Харун. – Но все же, если не хочешь, чтобы наш общий друг в конце концов оказался за решеткой за свои проделки, давай договоримся, что с этого момента ты ставишь меня в известность обо всем. Он чувствовал, как Махфуз на том конце провода колеблется между доводами Харуновой логики и привычкой подчиняться Аслану. - Хорошо, - выдохнул он наконец. – Хорошо. Харун, только… ты ведь не подставишь меня? Ты ведь знаешь, я тут ничего не решаю… - Я когда-нибудь кого-нибудь подставлял? Напротив, я всеми силами прикрывал ваши задницы, но если Аслан считает, что ему сойдет с рук абсолютно все, то ты-то должен понимать, что нас окружают не одни лишь идиоты? - Я понимаю, - несчастным голосом ответил Махфуз. - Вот и отлично. Значит, держи меня в курсе. А я знаю, как обставить все так, чтобы ты остался в стороне. Харун дал отбой и присел на краешек стола. Отлично. Одной проблемой меньше. Теперь у него по крайней мере есть глаза и уши в доме Аслана. Махфуз – простоватый парень, но не слепой исполнитель всего, что взбредет в голову его боссу. И если он, Харун, хоть что-то понимает в людях, то Махфуз его не подведет. Он умылся, пригладил волосы, переоделся к ужину и пошел в соседний номер. - Ярен, ты скоро? – Харун постучал в ее дверь. - Я готова. Ярен стояла на пороге в легком бежевом костюме, перекинув через плечо миниатюрную сумочку на цепочке. Длинная плиссированная юбка мягко обрисовывала ее бедра, она потопталась в новых туфлях и оправила узкие рукава кофточки, открывая свои гибкие кисти. Губы она накрасила красным, и это сделало ее чуть более взрослой и непривычной. Харун смотрел на нее, не зная, что взгляд его, жесткий и расчетливый после разговора с Махфузом, сделался мягким, расслабленным, размечтавшимся. Ярен, довольная произведенным эффектом, улыбнулась и протянула: - Харун, а почему мы все время едим в отеле? Поехали, здесь есть отличный рыбный ресторан. Давай, поедем, я покажу дорогу!