О Генерале и Лордах

— Поднимайте антиаппарационные барьеры, мы не можем опять позволить ему уйти! — кричит на немецком бывалый аврор, держа под прицелом своей палочки фигуру, замершую посредине лесной поляны. Он не позволяет себе отвести взгляд ни на секунду, чтобы убедиться в том, что его подчиненные исполняют приказ, следя за малейшими движениями цели, но не решаясь напасть, пока барьер еще не готов. Немецкий Аврорат не может позволить себе упустить его. Только не снова. Но фигура не движется. Застывшая потусторонней тенью, терпеливо выжидая, издеваясь, и лишь полы черной мантии слегка колышутся, ведомые редкими порывами ветра. Она настолько неподвижна, что сливается с ночной тьмой лесной чащи, и только серебряная молния, пересекающая антрацитовую маску, поблескивает в лунном свете. Аврор уверен, что под ней ублюдок улыбается. — Готово, командир! Он сжимает челюсти до зубного скрежета, крепче перехватывает палочку, готовый к бою, когда фигура срывается с места, взмахивая угольной тканью плаща с гриндевальдовским символом на всю спину и мчится прочь. — За ним! — рычит аврор, бросаясь следом и швыряя первое заклинание. Ублюдок весело смеется, играючи уворачиваясь от града проклятий, легко лавируя между деревьями и почти теряясь в ночной тьме. Белеющий у него на спине символ террора становится их единственным ориентиром. Они мчатся сквозь лесную чащу, аврорские мантии путаются в колючем кустарнике, цепляются за ветви деревьев, ботинки скользят по грязи, в то время как их преследуемый бодро скачет впереди, будто парит, на мгновения растворяясь в черном дыму, чтобы снова появиться со все большим отрывом, его тяжелые черные сапоги едва касаются земли. Он подобен призраку, подобен ветру, подобен шторму. Командир с отчаянной горечью понимает, что у них ни шанса. Тень резко останавливается, сверкая серебряной молнией на маске, и в его руке, впервые с самого начала погони, появляется палочка. Тихий шепот едва достигает ушей командира, прежде чем земля под ним и его отрядом проваливается. — Счастливо оставаться, — весело раздается сверху, сразу за чем следует хлопок аппарации. Командир борется с желанием закрыть лицо руками и просто исчезнуть. — Мы упустили его. Снова. Он даже не удивлен, все они в глубине души понимали, что чуда не случится и им не победить. — Одиннадцать:ноль в пользу Генерала, господа авроры, пора бы уже признать, что мы абсолютно бесполезны, — хмыкает кто-то из отряда, получая в ответ волну обреченных вздохов и тихих ругательств. Командир не может не согласиться. Это была одиннадцатая официальная — он уверен, что было множество других не задокументированных из-за нехватки доказательств насчет личности преследуемого, нежелания страны признавать свою ошибку или других причин — попытка задержания Генерала Шторма, одного из ближайших и влиятельнейших последователей побежденного два года назад величайшего Темного Лорда двадцатого века Геллерта Гриндевальда. Все эти попытки были предприняты разными Министерствами по всей Европе, лучшими аврорами стран пострадавших от тирании Гриндевальда не меньше Германии, но ни одна из них так и не увенчалась успехом. — Что ж, давайте взглянем на то, что дражайший Шторм оставил нам в подарок на этот раз, — устало говорит Командир, усиливая яркость своего Люмоса, чтобы получше рассмотреть подземелье, в которое они провалились. Он абсолютно уверен в том, что вскоре их взглядам предстанет какая-нибудь тайная лаборатория, склад инновационных артефактов, прочих разработок или награбленных сокровищ, тюрьма для неугодных или секретный штаб вальдовской Армии. Как и каждый раз после неизбежного побега Генерала. После первых неудач авроры полагали, что Шторм использовал прежде необнаруженные схроны своей организации, чтобы отделаться от хвоста, отвлечь внимание, затеряться в бесконечных подземных коридорах и зачарованных комнатах, чтобы сбежать. Следуя за последующими погонями, пришло осознание, что Генерал не нуждается в какой-либо помощи для того, чтобы оставить с носом правоохранительные органы Магической Европы. Он просто играл с ними, издевался, демонстрировал свое превосходство над простыми смертными, обводя вокруг своего, затянутого в черную кожу перчатки, пальца и весело смеясь. Мир считал Генерала Шторма безумцем, который, лишившись своей цели и покровителя, якоря, пустился во все тяжкие. Командир не мог не согласиться. У ублюдка явно были проблемы с головой. И действительно, после быстрого осмотра выяснилось, что в этот раз аврорам была представлена заброшенная лаборатория. О чем свидетельствовали тысячи крохотных колбочек, массивные папки, заполненные, предположительно, сведеньями о проведенных исследованиях, десятки котлов и стеклянные клетки для содержания подопытного материала, о чем говорилось на небольшой табличке, приклеенной на стекло. — Вызывайте невыразимцев, сейчас же! И не вздумайте ничего трогать, — севшим голосом приказывает командир, заставляя себя отвернуться от полусгнивших человеческих трупов в клетках. “Особь немагическая женская. Образец №3891” написано изящным почерком на стекле, за которым находится покореженное, едва напоминающее человека, скелетообразное тело. Командир давит рвотный позыв. Ему доводилось слышать восторженный шепот некоторых министерских, читать громкие заголовки репортеров, даже ловить себя на мысли, что Генерал Шторм если не герой, то благодетель, помогающий им, способствующий вскрытию гриндевальдовских тайн, уничтожению его кровавого наследия, но потом он видел что-то подобное и вмиг осознавал свою ошибку. Человек, бывший причастным к подобному, недостоин зваться героем, да и человеком тоже с натяжкой. Генерал Шторм был и остается безумным монстром, отвратительным преступником, заслуживающим Поцелуя дементора, и никакое количество его так называемой “помощи”, больше похожей на какую-то больную игру в кошки-мышки, это не изменит.

***

Гарри проводит кончиками пальцев по матовой поверхности угольно-черной маски и проверяет зачарование на прорезях для глаз. Любому смотрящему со стороны они вовсе не должны быть видны, оставляя лишь идеально ровную, гладкую маску, без каких-либо отверстий или отличительных черт. С одним исключением, конечно. Он улыбается, чувствуя холод серебра его знаменитой во все времена молнии, пересекающей лоб и спускающейся вниз до середины щеки на правой стороне маски, под подушечками своих пальцев. Он прикладывает ее к лицу, серебро отзеркаливает посветлевший и едва заметный теперь шрам на его лбу, и фиксирует тугими ремешками. Набрасывает на плечи, поверх форменной армейской мантии-мундира, плащ со знаменитым символом Даров Смерти во всю спину, застегивая его на шее. Он должен признаться, что испытывает некоторую сентиментальную привязанность к этому символу, не меньше, чем к молнии. Геллерт, вероятно, приложил к этому руку. Затягивает шнуровку высоких черных, как и все остальное, надетое на нем, сапог и, накинув капюшон, поворачивается к зеркалу. Оттуда на него смотрит Генерал Шторм, последний выживший и все еще находящийся на свободе из почетных Генералов, приближённых Геллерта Гриндевальда. Что неудивительно, ведь он сам подставил многих прежних соратников, тайно предоставив их властям на блюдечке с кровавой каемочкой. Гарри хмыкает. Да уж, не так он представлял себе свою жизнь, когда только оказался в прошлом волею неисправного артефакта, попавшего к нему в руки на пятом году службы в британском Аврорате. Ему было двадцать три, он состоял в счастливом браке с Джинни и ожидал рождения своего первого ребенка, пока на дворе стоял две тысячи третий. А потом он в мгновение ока оказался в незнакомом месте, среди чужих людей и старинных обычаев, где календарь показывал середину девятнадцатого века. Если быть совсем уж честным, то он вообще никак не представлял себе свою дальнейшую жизнь, только попав сюда. Считал, что его жизнь, душа, сердце осталось в двухтысячных, вместе с Джинн и их нерожденным сыном. И, возможно, в чем-то он был прав. Тот Гарри Поттер, аврор, Избранный, Спаситель, действительно остался там, а в этом времени оказалась заточена его надломанная, покореженная, неправильная версия. Он, конечно, пытался искать путь назад поначалу. Позже начал надеяться изменить историю, предотвратить трагедии, спасти жизни сотен, тысяч, может даже миллионов магов и магглов. И это, несомненно, было отличной идеей, за исключением одного маленького “но”. Время не терпит вмешательств, всегда стремясь вернуть все так, как и должно быть. У него ушли годы, сопровождаемые горьковатой сладостью новых привязанностей и следующей за этим болью неизбежных потерь, отчаянными попытками изменить высеченную на камне историю и следующими за этим поражениями в неравной битве с равнодушным течением времени. Лишь многим позже, слишком поздно на чей-то взгляд, он смог наконец принять то, что история свершится в любом случае, те, кому было суждено умереть, умрут, а он, крохотная песчинка на дне непомерного океана времени, ничего не сможет с этим поделать. Остается лишь извлечь всю возможную выгоду из неизбежного. Тогда он и обратил свой взор на набирающего власть, еще совсем юного и неопытного, Геллерта Гриндельвальда. Он больше не собирается, будучи крохотной веточкой, изображать из себя дамбу, стараясь противостоять вечному потоку времени, нет. Теперь он понимает сколь ничтожен в великой схеме вещей и может оценивать собственные возможности объективно. Ведь даже крохотная песчинка, веточка, дуновение ветерка может пустить круги на воде, сдвигая курс истории в желаемом направлении. Поэтому он не пытается убить Геллерта, не пытается переубедить его или сбить с пути. Он становится с ним рядом, идет в ногу и лишь слегка корректирует принимаемые решения. Геллерт ему верит, доверяет даже, зовет другом, правой рукой, и как-то странно улыбается. Кажется, это привязанность. Число жертв значительно снижается, и пусть он знает, что все эти люди все равно не доживут до конца этого противостояния, — их судьбы уже предрешены, — ему нравятся эти ничего не меняющие статистики, нравится чувствовать свою власть над миром, над временем. И, когда приходит время полномасштабной войны, пока Геллерт развлекается, разрушая Европу, Генерал Шторм всячески сдерживает наносимый инфраструктуре урон и готовится способствовать восстановлению магического мира после падения Темного Лорда. Кажется, ему даже жаль, что их делу приходит конец. Он сохраняет результаты опытов и экспериментов, надежно охраняет склады с бесценными творениями гениальнейших умов как маггловского, так и волшебного общества. Он искренне верит, что все жертвы, неизбежные, предречённые жертвы, окупятся, принеся долгожданный прогресс магическому миру. В ядовито-зеленых глазах плещется безумие, когда он хвалит ученых, находящихся у него в подчинении, за удачное проведение очередного бесчеловечного эксперимента. Впрочем, это не так уж и удивительно, учитывая то, что он и сам уже не уверен в том, что все еще человек. В те редкие моменты, когда он отрывает от лица свою маску, вторую кожу, вторую личность, из зеркала на него смотрит все тот же двадцатитрехлетний Гарри Поттер, каким он был, впервые открыв глаза в этом времени. Ненормальная улыбка, больной блеск в глазах и армейская форма последователей Гриндевальда несколько портят эту идеалистичную картину, напоминая о том, что, кроме милой мордашки, от того мальчишки больше ничего не осталось. Генерала это полностью устраивает. Когда Геллерта наконец побеждают, на этот раз почти на десятилетие позже — именно столько времени потребовалось на то, чтобы набрать нужное количество смертей, полагает Гарри, — он приступает ко второй фазе своего плана. Бегать от авроров весело, почти так же весело, как вести в бой гриндевальдовские войска, это заставляет его услышать свое сердцебиение, шум крови в ушах, порой даже почувствовать ее капли на своей коже, алые и такие горячие. Живые. Ему нравится притворяться живым. Таким когда-то был Гарри Поттер, таким всегда хотел стать Генерал Шторм. Но это не главная цель. Куда важнее дать всем собранным ими знаниям увидеть свет, толкнуть общество на путь самосовершенствования. Все должно пойти на благо магического мира. Гарри удовлетворенно улыбается под маской, вертит в руках, затянутых в перчатки, Старшую Палочку, заполученную куда раньше, чем Геллерту подвернулась такая возможность, и покидает свое временное место жительства, исчезая в вихре аппарации. Его ждет Албания.

***

Вылазка идет не по плану. Изначально Гарри собирался засветиться в центре албанского портового города Дуррес, чтобы после привести местных авроров к очередному тайному складу, расположенному на самом побережье. И поначалу все шло хорошо, отлично даже, стражи порядка действовали именно так, как от них и ожидалось, следуя за ним в нужном направлении и всячески пытаясь достать заклятьями, заключить под антиаппарационный барьер или окружить, как всегда безуспешно, и его охватила привычная горячка боя. И именно это пьянящее ощущение горячей, переполненной адреналином крови, бурлящей под кожей, слишком поглотило, отвлекло его, не дав заметить слегка необычное поведение авроров. Они словно бы не пытались на самом деле поймать его, даже преследовали как-то спустя рукава, отстранённо, выжидающе переглядываясь. Что-то было не так, но Гарри заметил это слишком поздно, уже будучи со всех сторон окружен лучшими боевиками Албании, взявшими его в кольцо в самом сердце гриндевальдовского склада. Склада, который, по-видимому, уже был обнаружен властями, но хранился в тайне, по каким бы то ни было причинам. Склада, о котором было известно его преследователям. Склада, который стал его ловушкой. Авроры прекрасно знали, куда он их вел, знали с самого начала и вызвали подкрепление, ожидавшее его на месте, обратив его план против его самого, впервые поймав. Гарри должен признать, что впечатлен. О, он просто в ужасе и настолько невероятно счастлив. В его венах больше не кровь, один адреналин пузырится под кожей, руки подрагивают, губы расплываются в азартном оскале, пока сверкающие глаза мечутся от стены к стене, от противника к противнику. И под прицелом десятков палочек он вскидывает собственную и шагает в бездну с улыбкой на губах. Сотни проклятий летят в него в то же мгновение, встречаясь со встроенным в его мундир артефактом-щитом. Он, впрочем, вскоре истощается, выдержав не более двух десятков атакующих чар. Гарри тут же заменяет его обычным щитовым заклятьем, продолжая атаковать в ответ. У нападающих огромное численное преимущество, их не меньше двадцати, он один, но далеко не все они хоть немного знакомы с местностью, он же провел на этом складе немало времени, наведываясь пару раз даже после падения Геллерта, чтобы восполнить запасы. Ему нужно вывести как можно больше противников из строя, не умерев в процессе, добраться до дальнего угла склада, взорвать один из ящиков для хранения зелий, ради отвлечения внимания и ядовитых испарений, и бежать к запасному выходу, расположенному прямо за теми ящиками, покинуть границы антиаппрационного барьера, и исчезнуть, желательно за пределы страны. Отличный план, разве что практически невыполнимый, хмыкает про себя Гарри, когда острая боль пронзает его левое плечо. Искромсанный плащ обрубком ткани свисает где-то справа, капюшон больше не скрывает его взлохмаченных волос, рукав пропитывается вязкой, обжигающе горячей кровью. Следующее заклятье практически полностью парализует его правую ногу. Еще одно лишает двух пальцев на левой руке, мизинца и безымянного, вместе с ногтем на среднем. Генерал в ответ уничтожает пятнадцать боевиков. Вражеское проклятье ломает ему три ребра, он выводит из строя еще двоих. Его отбрасывает взрывной волной чьей-то Бомбарды, заставляя пролететь с пару ярдов и приземлиться спиной на гору ящиков неизвестного содержания. Характерный хруст свидетельствует о лишении по крайней мере еще одного целого ребра. Еще один аврор падает замертво, пораженный ядовито-зеленым лучом. К счастью, место его приземления как раз менее чем в ярде от ящиков с зельями. Его Инсендио — ибо более действенная Бомбарда поджарит его самого, а сразу после взрыв зелий закрепит результат — тут же направляется в их сторону, пока он сам обращается дымом, летя без метлы в сторону скрытого запасного выхода. Но, спустя едва ли пару секунд, падает, сбитый вражеским заклятьем в спину. Огонь Инсендио подбирается опасно близко к ящикам, оставшиеся авроры же бегут к нему, держа на прицеле. Гарри закрывает голову руками и окутывает себя самым мощным щитом, на который только хватает сил. Бабах! Громкий взрыв освещает заброшенный склад, унося жизни по крайней мере трех авроров, оставшихся, Гарри надеется, убьют испарения. Его же защитит зачарованная маска, все еще чудесным образом крепко прилегающая к лицу. Рваное дыхание и кашель, раздающиеся позади, заставили бы его улыбнуться, не будь он так сосредоточен на том, чтобы просто выползти наружу. Дверь поддается, узнавая его магическую подпись, и он падает на бетонный порог, полной грудью вдыхая соленый морской воздух. — Mos merr frymë, ka helm në ajër!  — Ai shkoi diku atje! — Përforcimet do të vijnë së shpejti! — Ndiqe ate! Воинственные крики на чужом языке сливаются в один безликий гул, аккомпанирующий шуму в голове. — Ai eshte ketu! Nxitoni, le ta kapim! Голоса все ближе, теперь он может слышать их шаги. Кажется, к нему бегут. Кто бежит? Почему? Почему так больно? Яркий луч проклятья бьет по остаткам его черного плаща, видимо, приняв его в полутьме за часть самого Гарри, и Поттер дергается в сторону, осознавая себя. Он вскакивает на ноги, пошатываясь и шипя от боли в непонятно откуда взявшейся ране на правом бедре. Пытается прощупать пространство вокруг себя на наличие барьеров, но понимает, что у него не хватит ни сил, ни времени, ни концентрации на это. Албанцы слишком близко, на концах палочек загораются новые заклятья, ему ни увернуться с его ранами, ни поставить щит с почти опустевшим магическим резервом. Либо он сейчас аппарирует прочь, либо он труп, вне зависимости от того, попробует ли он переместиться и наткнется на антиаппарационный барьер, расщепит себя или останется на месте под градом чужих проклятий. Он убил более двадцати человек за последний час, они не дадут ему уйти живым. Гарри решает рискнуть. И перед тем, как первое вражеское проклятье успевает ударить его, он исчезает с громким хлопком, вложив в это всю свою магическую силу, не имея ни малейшего понятия, куда переносится. Последнее, что Гарри видит, перед тем, как провалиться в небытие, это два ярко-алых рубина и зелень древесных крон где-то на заднем плане.

***

Тому Реддлу скучно. Он уже заполучил Медальон Слизерина и Чашу Хаффлпафф, обратив их во вместилища своей души, наравне с кольцом Мраксов и его собственным дневником, после чего сразу же покинул Британию. В стране его больше ничто не держало. Война, разрушающая Магическую Европу изнутри, наконец завершилась. И теперь, когда он стал полноправным владельцем двух из четырех реликвий Основателей, работа в “Горбин и Беркс” исчерпала свою полезность в его глазах, а последователи, что ж, они могут и подождать, пока он приумножает свою силу и знания, познавая всевозможные тайны магии заграницей, и в свободное время заняться увеличением собственного влияния в стране, чтобы способствовать его скорейшему приходу к власти по возвращении. Ведь Темный Лорд Волдеморт заслуживает лучшего. Правда, стоя посреди албанского леса далеко за полночь с грязными и полными заноз руками, он начинал серьёзно в этом сомневаться. Том провел уже более двух месяцев, шатаясь по местным лесам, как неупокоенный дух, проверяя каждое дуплистое дерево, попавшееся ему на глаза, в поисках Диадемы Рейвенкло. И все безуспешно! Ни одни поисковые чары, ритуалы или артефакты не могли ему помочь, не давая абсолютно никаких результатов, вынуждая продолжать свои поиски отвратительно маггловским способом. И все это, конечно, неимоверно раздражающе, разочаровывающе и угнетающе, но куда больше Том страдает именно от скуки. Постоянной, пожирающей его заживо, скуки. В Хогвартсе у него всегда был практически неограниченный доступ к новым знаниям благодаря библиотеке, урокам и профессорам, в “Горбин и Беркс” он часто зачитывался товаром, взаимодействовал с людьми из совершенно разных социальных каст буквально друг за другом, был причастен ко множеству не-совсем-законных и абсолютно-точно-незаконных происшествий и поддерживал связи со всеми своими Рыцарями, следя за политическим курсом Магической Британии. Сейчас же ему приходится целыми днями — или ночами, когда ему настолько все это надоедает и хочется закончить как можно быстрее, как сегодня, — бродить по лесу, щупая деревья. Мерлин, даже в Вуле его дни были более насыщены событиями! Поэтому, когда неизвестный человек выпадает из аппарационной воронки прямо ему под ноги, Том готов благодарить небеса за такое благословение. Он садится на корточки рядом, не сводя палочки с внезапного гостя, и зажигает Люмос. Кровь повсюду. Она покрывает всю фигуру незнакомца, поблескивая в свете заклинания, полностью пропитывает черные рваные лохмотья, которые раньше, вероятно, были одеждой, и отражается в томовских глазах, таких же опасно алых. Он переворачивает завалившееся на бок бессознательное тело на спину и замирает, когда Люмос освещает серебряную молнию, пересекающую матово-черную маску, прячущую чужое лицо. Он не может удержаться от того, чтобы обвести ее контуры кончиком палочки, хотелось бы коснуться пальцами, но Том не собирается так рисковать, мало ли какие на ней чары. Он еще раз осматривает своего внезапного гостя, теперь узнавая в лохмотьях знаменитую форму гриндевальдовских элитных войск, замечая вымоченный в крови и разорванный надвое символ с вальдовских знамен на плаще, и снова прикипает глазами к молнии на маске. Перед ним, вне сомнений, Генерал Шторм, бывшая правая рука Геллерта Гриндевальда и один из величайших магов среди ныне живущих. Тому не стыдно признаться, что он следил за всеми новостями, касающимися его персоны, даже доставая иностранные газеты, чтобы получить больше информации как можно скорее, еще со времен начала активных военных действий, когда сам был студентом Хогвартса. Гриндевальд ему никогда не был особо симпатичен, порой даже вызывал необъяснимую неприязнь, в отличие от его загадочного, гениального и поразительно магически сильного Генерала. А уж когда, после падения Темного Лорда от рук Альбуса Дамблдора, Шторм затеял собственную игру с аврорами, а через них и волшебными Министерствами по всей Европе, его интерес только возрос, хотя, казалось бы, куда больше? И вот теперь Генерал Шторм, его маленькая одержимость, совсем рядом, меньше чем на расстоянии вытянутой руки, он может его коснуться и... Поток сумбурных мыслей прерывает болезненный хрип, и до Тома наконец доходит, что Генерал серьезно ранен. Он тут же спешит укутать его десятками диагностических заклинаний и давит внезапную панику, глядя на результаты. Глубокий порез на левом плече, не так давно подвергшаяся парализующим чарам правая нога с рваной раной на бедре, отрублено два пальца, мизинец и безымянный на левой руке, нет ногтя на среднем, сломано четыре ребра, еще в одном трещина, вся спина один большой синяк, обожженная сзади шея. Тому всегда нравился запах и вид крови, сейчас же ему кажется, что он задыхается от обилия алого. Он использует все свои знания в медицине, стабилизируя состояние Шторма достаточно, чтобы тот стал хоть немного более транспортабельным, и аппарирует к своей палатке с чарами Незримого расширения внутри. Он не позволит забрать у него такой желанный дар сразу после обретения.   На то, чтобы отыскать портключ и свернуть палатку, все еще прижимая к груди изувеченное тело, уходит не более трех минут и пары взмахов палочкой. Он предполагал, что однажды ему придётся покидать страну второпях, и подготовился к этому моменту. Том сжимает портключ и палочку одной рукой, пока вторая придерживает здоровое плечо Генерала, когда они с громким хлопком исчезают из лесной чащи.

***

Не так он представлял себе свое возвращение в Британию. Не так скоро и без диадемы в руках. Но Том полагает, что его нынешняя ноша ничем не хуже. Он укладывает Шторма на свою кровать, которая мгновенно пропитывается кровью, несмотря на то, что ее почти удалось остановить, и посылает домовика, доставшегося в подарок от одного из Рыцарей, за лучшим подпольным врачом только известным ему. А пока они ждут, неплохо было бы избавить Генерала от рваных лохмотьев и слишком примечательной маски. Переодевать его приходится вручную, чтобы никакое заклинание случайно не вступило в конфликт с тем массивным клубком, которым Том окутал Шторма, стабилизируя его состояние. Ему подходят старые мешковатые мантии Тома, времен последнего курса Хогвартса. Генерал шире его в плечах, значительно мускулистее, но ниже ростом где-то на полголовы, и нынешняя идеально сидящая одежда Реддла была бы ему мала во всем, за исключением длины. Снять маску оказывается удивительно просто. Том ожидает каких-нибудь мудрёных заклинаний, или хотя бы простое фиксирующие, но все, что ему требуется сделать, — это расстегнуть парочку ремешков, спрятанных во встрепанных лохмах, таких же обсидианово-черных, как и сама маска. Он медленно поднимает маску и смотрит восхищенно, потрясенно, жадно, голодно — он понятия не имеет, какую эмоцию выделить из змеиного клубка, в который превратилось его обычно очень структурированное сознание — на молодое, внешне не старше его самого, лицо Генерала. У него правильные аристократические черты, — конечно же, чистокровный — едва загорелая кожа, нахмуренные от боли широкие брови, сжатые, четко очерченные губы, острая линия челюсти. Шторм полностью соответствует своему имени, есть в его внешности что-то дикое, необузданное, и такое притягательное, манящее. Том отвлеченно гадает, какого цвета у него глаза, перебирая кончиками пальцев черные прядки в ожидании колдомедика.

***

Они зеленые. Цвета убивающего проклятья, цвета смерти, цвета вечной жизни. Том поражен в самое сердце. Генерал потерянно моргает, очнувшись впервые за последние двое суток. Колдомедик и сам Реддл сделали все возможное, чтобы вылечить его: срастили кости, восполнили потерю крови, отрастили новые пальцы, заменили обожжённую кожу на шее, заживили множественные порезы и раны и свели синяки. Но все это было возможно лишь благодаря просто феноменальной скорости восстановления и объему магического резерва самого пациента. Обычный маг в таком состоянии вряд ли выжил бы, даже учитывая все их старания. — Не похоже на камеру смертников, — хрипит Шторм, окончательно придя в себя. Его пленящие глаза смотрят прямо на Тома. — Сочту за комплимент, — хмыкает Реддл, улыбаясь. У Шторма британский акцент, какая прелесть. — Добро пожаловать в мою скромную обитель, Генерал. — Благодарю. И за крышу над головой, и за помощь. — Генерал говорит прохладно, садясь на кровати. Он выглядит расслабленным и спокойным, почти равнодушным, но Том чувствует угрозу, даже в таком ослабленном состоянии этот маг смертельно опасен. Эта мысль делает с Реддлом что-то странное.  — Как насчет стакана воды? Просьба, больше приказ, требование, заставляют Тома оторваться от жадного разглядывания собеседника. Он все еще одет в реддлову мантию, из-под которой проглядываются пропитанные зельями бинты. Адские глаза, растрепанные волосы и о Мерлин, молния была не только на маске... — Прошу, — его рука предательски подрагивает, когда он протягивает Шторму призванный с кухни стакан. Он столько всего хочет спросить, узнать, присвоить. — Мы в Лондоне? — теперь, когда хрипа в голосе поубавилось, он звучит куда мелодичнее. — Да, в Лютном Переулке, — даже удивленный точностью догадки, Том не может сдержать любопытства, он всегда был жадным до знаний. — Бывали здесь раньше? — Множество раз. Я британец, вырос в Суррее. — И в Хогвартсе учились? — И в Хогвартсе учился, на Гриффиндоре. С лицом Тома происходят какие-то странные метаморфозы, кажется, что-то между шоком, ужасом и абсолютным неверием. Шторм весело смеется. Это самый потрясающий звук, который Том когда-либо слышал. — Как вас зовут? — не лучший вопрос, единственный быстро пришедший Реддлу в голову. К его удивлению, Генерал отвечает. — Гарри. Гарри. Великого и загадочного Генерала зовут Гарри. Шторм — Гарри — снова весело фыркает. — Почему вы так просто отвечаете на мои вопросы? Том сверлит его пристальным взглядом, Гарри пожимает плечами. — А почему нет? Ты спас мне жизнь, да и не то чтобы я особо скрывался. Реддл выразительно зыркает в сторону лежащей на прикроватной тумбочке маски. — Это другое, — отмахивается Гарри — и перестань обращаться ко мне на “вы”, теперь ты знаешь мое имя, значит друг. Том не совсем понимает стоящую за этим логику, но все равно довольно кивает. — Итак, Гарри, чуть более двух суток назад ты аппарировал прямо передо мной, в самые дебри албанского леса, весь в крови и практически при смерти. Не хочешь поделиться со мной тем, что же привело тебя в такое состояние? — теперь он звучит куда твёрже и уверенней, более собранно и серьёзно, как и подобает Лорду Волдеморту. Генерал вертит в руках стакан, с интересом и легким удивлением разглядывая свои обнажённые кисти. Том делает ментальную заметку достать ему новую пару перчаток. — Я недооценил уровень осведомлённости албанского Министерства. Им уже было известно об объекте, куда я хотел привести авроров на этот раз, что дало им достаточно времени, чтобы устроить засаду. Грубая ошибка с моей стороны, которая могла стоить мне жизни и миру революционных открытий. Реддл тут же наклоняется ближе, едва удерживаясь на краю собственного кресла, придвинутого им к кровати пару дней назад. Он отказывается признавать, что его снова буквально потряхивает от восторга. — Революционных открытий? Что ты имеешь в виду? — жадно уточняет он, опираясь одной рукой на край матраса для стабильности. — Как ты думаешь, зачем я делаю все это? — Теперь Гарри пристально смотрит прямо на него своими колдовскими глазами, склонив голову на бок. — Играю в догонялки с аврорами, раскрываю местоположения баз своей же организации и тем самым предоставляю Министерствам тайную информацию о своих, так сказать, коллегах, подставляя их? — Потому что ты никогда не был действительно предан Гриндевальду и его идеям? — Том всегда подозревал, в какой-то мере даже надеялся на это. — Это не причина, способствующий фактор, — признаю, что наши с Геллертом отношения строились несколько иначе, я был ему союзником, советником, может даже другом, но никогда последователем или слугой — но не причина. Упоминание Гриндевальда, — Ге-лле-рта — а уж тем более их отношений с Гарри, заставляет Тома мысленно скривиться и впиться пальцами в покрывало. — Тогда что ты пытаешься им доказать? Я не верю в то, о чем спекулируют газеты, как по мне, ты мало похож на слетевшего с катушек безумца, который просто так развлекается. — Не доказать. Я пытаюсь показать им. Пролить свет на все невероятные магические открытия, совершенные нашими учеными, особенно за последнее десятилетие под моим руководством. Это тот толчок, фундамент прогресса, которого так не хватало нашему обществу, это то, что действительно изменит мир. Не война, не недостижимые идеалы Геллерта, а знания, наука, истинное могущество магии. — Гарри говорит нехарактерно быстро, его глаза так ярко сияют изнутри, губы растягивает искренняя, пылкая, увлеченная улыбка, а, все еще бледные после большой потери крови, щеки разрумяниваются. Том никогда не видел человека красивее-могущественнее-превосходнее-идеальнее... — Все, что я когда-либо делал, было на благо Магического Мира. Я привел Геллерта к вершине, и я же позволил ему упасть, когда пришло время. Я растянул войну на дополнительное десятилетие, сохраняя то же число жертв, дабы та оставила после себя достаточное наследие, чтобы не только компенсировать неизбежное, но и извлечь максимальную пользу для выживших. Я обманул время, следуя его же законам. — Гарри смотрит куда-то сквозь него, говоря скорее с самим собой, смертельный-зеленый горит безумным пламенем, и Том не сдерживается, порывисто подаваясь вперед, зарываясь пальцами в мягкие пряди чужих волос и припадая к губам в жадном поцелуе. Гарри замирает в его руках, потерянно моргает, встречаясь с ним взглядом. Тому кажется, что он тонет. Генерал, пользуясь заминкой, дергает его на себя, усаживая на кровать и прижимая спиной к стене, с такой скоростью, что Реддл начинает подозревать причастность сырой магии. Чей резерв вообще восстанавливается так быстро? Впрочем, все мысли вскоре покидают его голову, когда Гарри сам целует его, так же голодно пожирая его губы, хищно вылизывая и буквально излучая магию, тяжелую, давящую и смертельно опасную. Том плавится под прикосновениями сильных рук к своему торсу, пятнающими ласками чужой магии и горячего языка, и всячески стараясь отвечать тем же. Его пальцы снова вплетаются в черные пряди, собственная магия высвобождается, сливаясь в единое целое со штормовой тучей силы Генерала, а язык продолжает битву за главенство. Реддлу иррационально хочется провести им — пальцы тоже сойдут, пожалуй — по чужим зубам, он почти уверен, что обнаружит там звериные клыки. Через какое-то время — катастрофически быстро, по мнению Тома — Гарри отстраняется, прикусив и слегка оттянув его губу напоследок. Реддлу приходится вцепиться в разворошённое одеяло, чтобы не наброситься на него снова. Генерал выглядит потрясающе с припухшими, блестящими от слюны, губами, потерявшими свой четкий контур и заметно алеющими щеками. Судя по чужому взгляду, сам Том выглядит не лучше. — И что это было? — Гарри выгибает бровь, уголки губ приподняты в довольной улыбке, а его рука все еще покоится у Тома на талии. Он находит это крайне отвлекающим. — Ты в одиночку задал вектор мировой истории этого и потенциально всех последующих веков. — И ты счел это отличной причиной меня поцеловать? — Я счел это отличной причиной захотеть тебя себе. Как союзника, советника, друга, любовника, правую руку, не имеет значения, я хочу тебя всего. — В этот момент Том обещает себе, что вне зависимости от того, как сложится его дальнейшая жизнь, Гарри будет его. Будет стоять по правую руку от его трона, будет сражаться с ним спина к спине, будет рядом, будет вечно, и он сделает все, возможное и невозможное, чтобы это осуществить. Гарри просто смотрит на него несколько мгновений, а после как-то странно, знающе улыбается, сверкая безумными глазами. — Для меня будет честью приложить руку к восхождению Лорда Волдеморта.