Лаборатория дружбы

      Семейство Оболенских ещё вчера днём привезли своего сына в лабораторию Малининых. Пришло время плановой вакцинации, и капризный Эдвард ужасно боялся уколов и терпеть не мог врачей, Натали стоило большого труда убедить его поехать. Только одно обстоятельство примирило мальчишку с неизбежным. Возможность увидеть госпожу Катрин, с которой его связывали самые тёплые отношения, и, возможно, Дашу, ведь она часто оказывается там, где мама. Но до того, как Эдвард узнал, куда его повезут на прививки, дома разыгралась настоящая драма.       — А-а-а-а, не пойду! — упирался мальчишка, не позволяя няньке одеть себя. — Ненавижу гадкие прививки! Пускай плебеям их ставят, я и без них совершенство! — привычная невозмутимость отступила, он как будто забыл, что всегда старается вести себя как взрослый.       Няня сперва пыталась мягко увещевать своего маленького господина, объясняя необходимость столь неприятной процедуры для его здоровья. Потом попыталась отвлечь своими рассказами, но тот не слушал ничего и упорно вырывался.       И тогда пришла Натали. Она давно уже была готова, создав себе, как и всегда, безупречный вид, одетая в строгий сине-белый костюм с юбкой до колена и жакетом, с лёгким и утонченным макияжем, серьгами с бриллиантами и аккуратным удлинённым каре. В таком виде она могла бы блистать на приёме у президента, а не только отвозить сына в лабораторию.       Она дольше обычного ждала, когда соберётся сын и, устав от ожидания и криков, решила сама узнать, в чём там дело. Увиденное ей не понравилось. Красный и потный Эдвард в наполовину одетом костюме с белой рубашкой и усталая от усилий няня. Женщина почувствовала раздражение и, обозрев ситуацию быстрым взглядом, не стала церемониться и строго прикрикнула на сына:       — Эдуард, немедленно прекрати капризничать! Ты ведёшь себя просто ужасно, и если не прекратишь, то будешь наказан. Поэтому, чтобы через пять минут был готов. Нельзя заставлять ждать госпожу Катрин, она и так с трудом выделила время для тебя, цени это.       После её даже не просьбы, а откровенного приказа Эдварда словно подменили. Он без капризов закончил одеваться сам и, взяв расчёску, тщательно причесался перед зеркалом, придирчиво рассматривая своё отражение, чтобы убедиться, что в его внешности нет никаких изъянов.       Няня поразилась такой перемене, видя, как повлияла на мальчишку строгость и отсутствие увещеваний. Только вот ни прислуга, ни мать не поняли, что родительский приказ и страх наказания тут не причём. Ведь стоило только Эдварду услышать, к кому его везут, то один звук имени госпожи Малининой заставил его резко изменить отношение к мероприятию. Он увидит Катрин. А если ещё и Даша с ней будет… Голова даже закружилась от невероятной, захватывающей перспективы, а дыхание сбилось от волнения, вызванного непонятным ещё, но приятным чувством при мысли о ней.       Достаточно подумать о том, что он встретится с Катей. Увидит эту милую добрую женщину, так непохожую на сухую и чопорную, скупую на эмоции Натали. Её ласковый голос, нежные руки и добрый взгляд. Чтобы почувствовать их, стоит, пожалуй, вытерпеть болезненные уколы, что полагалось ставить по достижению десяти лет.       Счастливица Анни, она это уже пережила четыре года назад. Но, так или иначе, Эдвард был готов на это, как и на то, чтоб его называли ненавистным именем Эдуард, которое он пообещал себе сменить, как только получит паспорт. И потому сейчас почти весело бежал к машине, где его уже ждал шофёр. Натали чинно устроилась на переднем сидении, не думая о том, чтобы посидеть с сыном, готовя его к неприятным процедурам. Эдвард не огорчился, он давно привык к такому отношению, поэтому молча устроился сзади и стал смотреть в окно на мелькавший мимо пейзаж. Но видел он не улицы родного города, а милое личико Даши и её серебристый голосок, поющий так тихо и нежно:

«В ночном саду прозрачно и светло, Стоит наш мирный дом. Проходит ангел, белое крыло, мелькает за окном».

      Она пела этот рождественский гимн на прошлом празднике и сама в своём белом пышном платье, с распущенными золотистыми волосами и диадеме походила на ангелочка.       Наконец они приехали, и Натали, держа за руку Эдварда, позвонила в дверь лаборатории. Катрин открыла сама. В белом медицинском халате поверх светлой футболки и лосин, в лёгких белых кожаных сабо и светлыми волосами, забранными в пучок на затылке, женщина выглядела уютно и красиво, совсем не хуже Натали. Но красота иная, мягкая, тёплая, душевная — вот самое подходящее слово. И пока Натали договаривалась с ней о прививках, что надо сегодня поставить, Эдвард рассматривал Катрин и насыщался заранее её теплом, которое неясно, когда испытает на себе снова. Наконец Катрин ответила его матери:       — Будет лучше, если вы оставите сына у нас до завтра, нужно понаблюдать за ним во избежании негативной реакции организма на прививки.       — Хорошо, я оставлю его, — без особого волнения ответила Натали. — Если так нужно, то я готова, но если он будет капризничать, сразу звоните мне.       И после добавила, видя, что сын услышал этот диалог:       — Ты всё понял, Эдуард? Остаёшься здесь до завтрашнего вечера. Веди себя прилично, не позорь свой род.       Эдвард заверил её, что так и будет, после чего Натали попрощалась с ними обоими и пошла на выход. Мальчик остался один в стерильном помещении лаборатории. И только теперь понял, что рядом нет никого из родных, кто мог бы поддержать его во время болезненных манипуляций. Пускай родители и прежде не делали этого, но то не значило, что Эдварду не хотелось ничего подобного. Его душа неосознанно страдала от холодности в семье, но он молчал, не подавая виду, зная, что высказывание обид и претензий не поменяет ничего. Лишь повлечёт за собой возможное наказание. И потом, глупо требовать от людей того, на что они не способны от рождения. А когда нет душевного тепла, то его и не будет, как ни старайся просить о нём.       И, несмотря на то, что мальчик давно привык к подобному отношению, сейчас в груди всё сжалось от горькой обиды, стало трудно дышать, к глазам подступили слёзы. Почему же его никто не любит? Он никому не нужен. Кроме сестры, но она тоже вынуждена подчиняться общим правилам, не смогла даже поехать с ним.       И Катрин, очевидно, заметив грустное выражение лица мальчика, поняла это по-своему и, подойдя к нему, ласково обняла за плечи и сказала:       — Не бойся, милый, я постараюсь, чтоб было не слишком больно, пойдём, ты же сильный. Даша так считает, а это значит, что это правда.       Эдвард робко улыбнулся и смело пошёл вслед за женщиной в процедурный кабинет. Пока она готовила препарат и шприцы, Катя усадила его за небольшой стол и поставила чайник, придвинув к нему вазочку с печеньем.       — Вот, — сказала она, когда вода закипела, — поешь, чтобы не потерять сознание, положи сахар в чай, это поможет.       Эдвард с удовольствием отпил глоток вкусного чая на травах и бодро закусывал печеньем. Катрин же достала из холодильника ампулы и начала набирать препарат в шприцы. Наконец, когда всё было готово, женщина позвала мальчика:       — Допивай чай и иди сюда, сними рубашку и садись на стул.       Тот опустошил чашку и, отставив её, принялся расстёгивать пуговицы пиджачка и белой рубашки. Аккуратно повесив их после на спинку стула, Эдвард присел туда, куда сказала Катрин. А она продолжила указания:       — Вдохни глубоко и не спеша выдохни, потом расслабь спину.       Мальчик попробовал выполнить это, но всё равно немного волновался, когда Катрин протирала спиртом область под правой лопаткой и вот, наконец, она предупредила:       — Потерпи немного, солнце, сейчас будет неприятно.       И, ласково погладив его по плечу, женщина взяла шприц и, оттянув кожу под лопаткой Эдварда, принялась вводить иглу. Тот пискнул от боли, которая, казалось, пронзила всё тело, словно острым ножом, и стиснул зубы, чтобы сдержать слёзы и не зарыдать, ведь это было несолидно.       А сердце Кати сжалось от жалости к несчастному ребёнку, родители которого не остались с ним ради поддержки. Она старалась изо всех сил, чтобы укол вышел наименее болезненным, в больнице вышло бы менее аккуратно.       Женщина так старательно выполняла манипуляции, что не заметила, как Даша, которая до этого была с отцом, сейчас вернулась. Но не стала заходить в кабинет. Сперва хотела, и даже очень сильно, когда узнала, что Эдвард тут.       Вот только взглянув в щель приоткрытой двери, девочка покраснела от смущения и сочла заблаговременно ретироваться и подойти слегка попозже. Да, её друг был там, но она смутилась от того, в каком виде он был. Сидел на стуле, раздетый по пояс. Вроде бы в этом не было ничего стыдного и предосудительного, ведь они были детьми. И, помогая матери с вакцинами, она часто видела других детей в таком виде, не находя в этом ничего особенного. Однако всё равно никогда прежде девочка не видела Эдварда таким, и потому не знала, куда деть глаза от смущения. И просто готова была умереть, представив, что Эдвард заметит её и решит, что та подсматривает за ним. К тому же вряд ли самолюбивому мальчишке понравится, когда кто-то видит его боль и слёзы. Катя не в счёт, она взрослая, а вот Даша — это совсем другое. Поэтому девочка неслышно отошла от кабинета и скрылась в соседнем помещении, решив подойти, когда Эдвард оденется. Но он тоже не заметил её, охваченный неприятным ощущением от иглы под своей лопаткой.       И вот боль прошла за несколько секунд, Катрин слегка подула на место прокола, прижав к нему ватку со спиртом.       — Самое страшное прошло, — сказала она, поглаживая его волосы. — Другие прививки уже не столь болезненны.       Дав несколько минут передышки, женщина снова взялась за шприц, на этот раз введя препарат в левое плечо, под кожу. Это также было неприятно, но всё же не так, как в первый раз. Напоследок предстояло сделать укол в живот, что тоже было больно. Катрин сказала Эдварду откинуться на спинку стула и максимально выдохнуть. И всё равно мальчик едва стерпел и был рад, когда, наконец, всё закончилось.       После того как Эдвард оделся, Катрин советовала ему полежать, чтобы голова не кружилась. Мальчик не стал спорить он и сам ощущал некоторую слабость после прививок. Она отвела его в соседнее небольшое помещение, предназначенное для отдыха сотрудников. Там был небольшой диванчик-софа. Катрин расправила его, положила подушку и плед.       — Ложись сюда, — сказала она Эдварду. — Здесь тебе будет удобно.       Тот не заставил себя просить дважды и с удовольствием нырнул под плед, вытягиваясь под ним. Катрин хотела выйти, но Эдвард неожиданно удержал её за руку:       — Прошу вас, не уходите, я боюсь остаться один…       Это признание было таким отчаянным и почти безнадёжным, что Катрин не смогла отклонить его. Она тут же присела рядом и, погладив мальчика по голове, пообещала ему:       — Конечно, мой дорогой, я посижу рядом, пока ты не заснёшь.       — А вы знаете сказки? — спросил вдруг Эдвард, не ожидая от себя. — Мне няня рассказывала некоторые, но она мало их знает, рассказывает по много раз, я выучил их наизусть. А родители уверены, что сказки — это глупость. И мне нужно читать только серьёзные книги о политике и об истории.       — Да, я сама очень любила их в детстве и юности, — охотно сказала Катрин. — Многие помню наизусть, ведь у меня абсолютная память, могу рассказать, если хочешь.       Разумеется, Эдвард хотел, иначе не спрашивал бы. Тогда Катрин выбрала одну историю из особо любимых ею и начала не спеша рассказывать:       — В открытом море вода синяя-синяя, как лепестки красивейших васильков, и прозрачная, как тончайшее стекло. Но зато и глубоко же там! Так глубоко, что никакие якори не достанут до дна, и на него пришлось бы поставить немало колоколен, одну на другую, чтобы верхняя высунулась из воды. На дне морском живут русалки…       Эдвард слушал с необычайным вниманием, видя перед глазами подводный мир. Дворец морского короля. Его самого грозного старика с рыбьим хвостом вместо ног. Семь русалочек-сестриц, младшая, почему-то с лицом Даши. Старую мать короля. Принца, похожего на него. Коварную принцессу, присвоившую себе заслугу русалочки, неизвестно почему, но та имела лицо Нины, сестры Даши. И это было странно, ведь та не была замечена в таких поступках и едва ли была способна на них.       И там не менее оно было так, и, слушая эту сказку, Эдвард будто смотрел фильм, наслаждаясь приятным нежным голосом. Краем глаза мальчик заметил, что как только Катрин стала рассказывать, дверь в комнату приоткрылась, и туда неслышно просочилась маленькая белая фигурка с пышными золотистыми волосами. Она кивнула Эдварду в знак приветствия и, чтобы не прерывать маму, тихонько примостилась у Эдварда в ногах и вместе с ним слушала сказку. Пускай Даша знала «Русалочку» наизусть, но каждый раз ей бывало одинаково интересно, и потому сейчас она слушала не менее внимательно, чем мальчик. Когда история закончилась, Эдвард спросил:       — То есть, русалочка смогла простить принца и его невесту? Не стала мстить? Да я бы все волосы этой ведьме выдрал! А принцу этому лицо разбил, будет знать, как предавать любимую!       Катрин улыбнулась и потрепала по щеке разошедшегося подопечного.       — Какой ты ещё ребёнок, — сказала она с доброй усмешкой. — Ведь главная сила характера не в том, чтобы суметь отомстить, а в том, чтобы простить того, кто сделал тебе больно, и отпустить это. Так намного сложнее, но гораздо более правильно для души.       Мальчику сложно было понять такие вещи, но он готов был попробовать хотя бы ради того, чтобы слышать этот голос и ощущать рядом присутствие этой необычной женщины.       Постепенно Эдвард заснул, Катрин ещё посидела с ним, гладя по волосам, потом и сама устроилась на ночь на соседней кушетке. Уходить не стала, вдруг Эдварду станет плохо ночью.       Даша тоже осталась здесь и прилегла рядом с ним, слегка обнимая за плечи. Она знала, что он сейчас чувствует, и хотела успокоить его, даже во сне внушив состояние покоя и безмятежности. А утром предстояло украсить лабораторию к празднику — дате её основания. Очень хотелось бы, чтобы и Эдвард принял участие.       И потому утром, когда проснулась и умылась, женщина сразу стала будить Эдварда, ведь Даша проснулась раньше и уже пошла умываться, чтобы предстать перед другом при полном параде. Катя слегка опасалась его недовольства по поводу невольного пробуждения и старалась потому действовать осторожно и без резкости.       — Просыпайся, солнышко, пора вставать, — произнесла Катрин негромко, поглаживая Эдварда по щеке. Тот сонно потянулся и, открыв глаза, увидел её и тут же с улыбкой произнёс:       — Доброе утро.       — Доброе утро, милый, — ласково улыбнулась Катрин. — Как ты себя чувствуешь?       Эдвард попробовал сесть на диване и прислушаться к себе, наконец он сказал:       — Неплохо, только немного кружится голова.       — Это неудивительно, — произнесла женщина, взяв его за руку, чтобы посчитать пульс. — Организм адаптируется к прививкам, нормальное явление, сейчас я тебя посмотрю, и пойдём завтракать.       Тут раз пришла и Даша, увидев, что Эдвард проснулся, она с улыбкой бросилась к нему и крепко обняла:       — Эдвард, как хорошо, что ты всё ещё здесь! Сейчас будем всё украшать, поможешь нам?       — Дашенька, доброе утро. Мы давно не виделись, а вчера не успели пообщаться. С тобой всегда очень весело, — радостно произнёс мальчик, чувствуя необычный прилив сил и восторга. — Конечно, я помогу, я так люблю всё красивое!       Идиллию прервала Катя, мягко сказав дочери:       — Дашуля, приготовь, пожалуйста, всё для завтрака и поставь чайник, мне нужно остаться с Эдвардом наедине, потом вы сможете пообщаться, времени у вас будет много.       Даша не заставила себя упрашивать и, быстро поцеловав Эдварда в щёку, выскользнула за дверь. Катя же, наоборот, снова вернулась к нему, держа в руках небольшой лоток с медицинскими инструментами.       — Сейчас я сниму твои показатели после прививок, это не больно и не страшно, просто не волнуйся, дай мне руку.       Эдвард и не боялся, даже был рад очередному проявлению внимания. Он смело протянул руку, а Катя приподняла ему рукав до локтя и после закрепила чуть выше его странную мягкую подушечку, охватившую руку, и нажала на кнопку квадратного небольшого прибора, после чего подушечка стала наполняться изнутри воздухом, и руку слегка сжало. Это продолжалось не более минуты, и Катя освободила руку Эдварда и после коснулась его лба небольшим прямоугольным прибором с прозрачным экранчиком посередине. Он вскоре негромко пискнул, и экран осветился красным, показав какие-то цифры.       — Теперь расстегни рубашку и ложись на спину, — сказала Катя Эдварду. — Старайся не двигаться и дышать ровно.       Когда Эдвард послушно замер, лёжа на подушке, женщина взяла небольшой округлый сканер с мягкой силиконовой насадкой, что не холодила кожу, и, смазав её гелем, приложила к груди мальчика и начала не спеша водить по его телу, останавливаясь на некоторых участках. Информация плавно перетекала в компьютер, с которым сканер был соединен удалённо.       И завершив сканирование, Катрин обтёрла гель на коже пациента и разрешила ему осторожно встать. При этом отметив, что показатели у мальчика хорошие, не было даже обычного недомогания. Давление было в норме, температура не повышена, все остальные органы тоже работали, как всегда. Нечасто она такое наблюдала, впрочем, ещё когда брала у него кровь на генетический тест, Катя заметила некоторые особенности.       Но сейчас не стала заострять на них внимание, важнее то, что мальчик здоров и хорошо перенёс вакцинацию. Теперь можно было перейти к предпраздничной подготовке. Эдвард быстро привёл себя в порядок, Катрин показала ему, где можно помыться. Он всегда отличался повышенной чистоплотностью и не мог потому позволить себе выйти к завтраку, не приняв душ. Женщина отвела пациента в душ для сотрудников, достаточно комфортабельный и просторный, дала ему мыло и шампунь и после вышла.       Минут через десять Эдвард уже сидел за столом рядом с Дашей. Оба светловолосые, со слегка влажными после душа волосами, в одинаковых белых махровых халатах они смотрелись как брат и сестра. Впечатление усиливала теплота их взаимодействия, они сейчас ели овсянку с ягодным джемом, запивая её какао с молоком, и весело обсуждали праздник. Катя смотрела на них с умилением. Какие разные эти двое, но как при этом похожи, когда сходятся вместе.       — Мамочка, а мы будем гирлянды вешать? — спросила у неё Даша.       — Будем, милая, — с улыбкой ответила Катя, — а ещё фонарики, плакаты и растяжки. Кстати, надо ещё всё это нарисовать и это я ответственно поручаю вам!       — Ура! — воскликнула Даша, подпрыгнув на стуле, она уже предвкушала интересное занятие, а Эдвард лишь сдержанно улыбнулся, не зная о том, что сейчас будет.       Ведь в его семье родители никогда ничего не делали вместе с детьми. Ни уроки, ни досуговые мероприятия, ни беседы о важном. У Оболенских миры детей и родителей существовали автономно, не пересекаясь друг с другом, без необходимости. А праздники и вовсе готовили не так. Украшала дом только прислуга, а детям позволялось в это время лишь тихо сидеть в комнате и заниматься своими делами, чтобы не мешать.       Здесь же всё обстояло как в другом измерении. Как только дети доели, Катрин принесла листы ватмана, цветную бумагу, краски, фломастеры и клей. Оставила всё это в полном распоряжении обоих. Надо было нарисовать плакаты и склеить бумажные фонарики. Даша и Эдвард устроились на коврике посреди комнаты и начали придумывать, как бы раскрасить лист. Мальчик решил попробовать сам и нарисовал в середине листа женщину и девочку в белых халатах. Обе вышли похожими друг на друга и были нарисованы с такой любовью, что не оставалось сомнения, кто это был. Даша пририсовала по краям рамку из перевитых между собой проводков со вплетёнными в них пробирками, шпателями и термометрами. Сверху оба написали красными большими буквами: «Наука и радость!» А на длинной растяжке написали: «Лаборатория — территория дружбы!»       Фонарики получились просто загляденье — всех цветов радуги. Катя помогла их повесить, и лаборатория приобрела яркий праздничный вид.       Дети смотрели на них в восхищении. У них на сердце было очень радостно в предвкушении праздника. Эдвард ощущал себя невероятно счастливым, так весело и интересно не было даже во время развлечений, принятых в его семье. Такое настроение не вызывали ни катание на яхте, ни полёты в Европу, ни светские вечеринки. Но он не собирался анализировать, почему простые радости жизни, не требующие особых денежных затрат, кажутся интереснее, чем те, к которым он привык. Было ли всё дело в душевной теплоте окружающих? Ведь в его семье ощущалась холодность и отчуждённость. Здесь же всё было совсем по-другому. Казалось, что эти люди радуются своей жизни, какой бы простой она ни была. Им не нужны миллионы для счастья. И мальчик из богатой семьи поневоле проникся этой простой атмосферой и жалел, что в его семье всё совсем не так. Как бы ему хотелось, чтобы у них в семье тоже была такая атмосфера всеобщей любви, тепла, даже пускай было бы меньше денег, но, к сожалению, это было невозможно. Оставалось только надеяться, что он сможет чаще проводить время с этими людьми, которых в душе он уже считал настоящей семьёй, ближе своей собственной.