Dārilaros-Jaos: принц Верный Пес

Торгует чувством тот, что перед светом

Всю душу выставляет напоказ.

      — Какой позор! — звонко возмутился юный принц, услышав от него о последних новостях. Эймонд как раз с ехидным злорадством и достаточной долей уважения к Его величеству поведал, как их новоиспеченный король пьяным принимал просителей, и никто в том его даже не заподозрил. У короля их имелся дар и было благословение: негостеприимный Железный трон, что должен был ранить всякого недостойного, его бренное тело принимал с честью, и в каком состоянии бы тот ни находился, ко второй луне своего царствования все еще ни одной царапины не заработал. Знамение, что же еще, но маленький брат так, похоже, не считал, не находя в том ничего из того, что так веселило Эймонда. Он сложил пальцы домиком, насколько то было возможно расслабленно откинувшись в неудобном низком кресле, Дейрон сидел напротив, напряженно упираясь руками в столешницу. За окном и за бледно-красными, в ночи сероватыми крепостными стенами с шумной дрожью безумца спала столица, как и было той положено, вонявшая дымом и испражнениями. Перед ними, словно у настоящих военачальников, а не молодых амбициозных и безрассудных мальчишек, какими их считали лорды-советники да члены драконьей семьи, была расстелена карта Королевского края и прилегавших к ним местностей — юг Речных и добрая половина Штормовых земель. Покрытая сетью тонких складок тонкая кожа хранила отпечатки тех, кто просчитывал на ней свои войны, — Эймонд позаимствовал свиток тысячу лет назад у мейстера Меллоса, а тот, притворно прикрыв глаза его наглости, до самой своей смерти делал вид, что запамятовал, куда и как та потерялась. Миниатюрные символы замков, вычерченные до камешка, холмы, деревья, серебристо-голубые полосы рек и черный пунктир Королевского тракта и других дорог, проложенных королем Джейхейрисом, были прорисованы внимательно и подписаны выцветшим чернильным кружевом. По углам стола горели свечи, от которых тени на рисунках мерцали, словно на поле битвы. У Эймонда, конечно, для битвы нашлись и войска, пусть не настоящие игрушечные рыцари и две, желтая и красная, армии, какими теперь играл маленький Джейхейрис, но фигурки драконов, конных рыцарей, пехоты и лучников — статуэтки для игры в кайвассу, искусно выточенные и отшлифованные из кости, темного дерева и дорогих цветных минералов, — старинный подарок Визериса, из-за которого Эймонд в детстве и заболел историей и Востоком, где история вершилась, когда в Вестеросе еще бродили дикари Первые Люди. Некоторые фигурки были стерты от частых касаний, у других уже не хватало рук или стрел в луках из-за былых кампаний, какие он часами выстраивал в одиночестве. Однако за сплетнями и пересудами о бытовых мелочах в Красном замке или башне Хайтауэров они с братом совсем забылись, а вино с гвоздикой, которое рекой лилось этим вечером, очень сокращало их способности холодно рассуждать о грядущей войне: после долгой разлуки куда интереснее было праздно поболтать о последних скачках в Староместе и о юбках портовых девиц на причале Медовички, которые принца Дейрона и их дальних кузенов, старшего сына лорда Ормунда, Лионеля вместе с маленьким Мартином, безуспешно учили задирать школяры-мейстеры. Не о том, что лорд Ормунд зажег знаменитый маяк в Староместе зеленым пламенем, созывая знамена, и не о том, как на улицах древней столицы Юга проповедовали септоны, вопя о проклятии, которое ниспошлют Семеро андальских богов на Таргариенов: раньше драконьи лорды только женились на родственниках, что всяко было грехом, теперь же вздумали еще и убивать друг друга. В свои пятнадцать Дейрон был с ним одного роста: и вымахал же в Просторе, орясина, недовольно думал он, обнаружив неприятную для самолюбия любого и каждого молодого мужчины истину при встрече с младшим у подъемной решетки ворот в замок, но все равно, он был очень рад возвращению любимого брата — друга, хотя бы уж и приятеля детства, за которого чувствовал внезапную ответственность. Просто он в полной мере ощущал себя старшим братом: все же Дейрон являлся третьим сыном и шестым выжившим ребенком короля Визериса — хоть кто-то отделял Эймонда Одноглазого от дополнительного ко всем его в меру унизительным титулам клейма «последнего сына», и будучи младшим в Красном замке в его отсутствие теперь он мог отыгрываться. Нынешним утром в столицу прибыла часть рыцарского авангарда кузена их матери, лорда Ормунда Хайтауэра, вместе с которым на лазурной с медью Тессарион, которая тоже ощутимо прибавила в размерах и боевой мощи, прилетел и Дейрон, и так гнавший от Хайгардена. Более торжественное королевское приветствие должно было пройти только на следующий полдень, но Дейрон в торопливой искренности сорвался к семье, и в порыве было столько юношеской прямоты, что даже Эймонд, наблюдавший приближение синей драконицы к высившейся на холме Рейнис громаде Драконьего Логова из оконного проема, ощутил смешанное с неловкостью тепло и странную, несвоевременную нежность, от которой было нелегко отмахнуться. Брат уже не был тем мальчишкой, что когда-то бегал за ним по двору, наступая на пятки, и теперь в нем чувствовалась мягкость южных воспитателей, запах лимонных и персиковых садов, столь отличный от вечной вони Королевской Гавани, и чрезмерное уважение к правилам, устремление за честью, рыцарское и полуслепое, что немного раздражало Эймонда, напоминая всех троих их дядюшек. Даже голос у него изменился, потяжелев и зазвучав с уловимым южным акцентом, в котором слышались и гимны Семерых, и сонные тирады мейстеров, и теплые вечера на балконах под вязами, где говорили, не торопясь, потому как время в Просторе текло мягче и размереннее — Старомест, в котором Эймонд сам был всего раз, запомнился ему огромным и живым городом, но в сравнении с суетой столицы, был прямо-таки мирной глушью. Дейрон все еще говорил быстро, когда волновался, все еще иногда звучал с таким же говором Королевской Гавани, как все они, но и в этих торопливых фразах появилось что-то сдержанное и залитое галантностью. Эймонду оставалось ждать, когда под гладкостью и лоском третьего Зеленого принца снова вспыхнула бы драконья искра, чтобы история сохранила его не мальчиком, «тем южным принцем, которого никто при дворе в лицо не запомнил» и не украшением династической летописи, где его имя было бы выведено золотом рядом с именами братьев просто от того, что в их жилах текла кровь дурного и слабого короля, а воином, героем, каким его задумало провидение — боги Четырнадцати Огней, не позволявшие недостойным ни оседлать дракона, ни дожить до пятнадцатых именин. С Дейроном они не виделись два или два с половиной года, что брат торчал в Староместе, и сказать, что Его высочество потерял очень многое из жизни при дворе, значило не сказать ничего. В конце концов, он пропустил смерть старого короля, не успел прибыть вовремя к коронации нового, не увидел казней и присяг, упустил величественное празднество в Драконьем Логове при тысячах простолюдинов, за которым последовала церемония королевских похорон, где Солнечный Огонь поджег наконец подгнившее уже тело их отца, и проворонил начало междоусобной войны с Рейнирой, ради чьих именин и большого пира в честь выздоровления короля Визериса он и прилетал в город прошлый раз: жизнь в столице в последнее время прямо-таки забила ключом. — …не перебивай, маленький брат, — перекрывал поверх Эймонд, готовя тому добивающий удар. — Этот демон из дома Уайлд со своим трижды проклятым Железным Посохом сам, я клянусь, сам, мать его, лично рассказывал мне, как в молодости подхватил от девки фелвудского псаря дурную болезнь и заработал гнойные чирьи на члене. Старый осел клянется, — плюнул он, — что вылечил их. И знаешь, что? У Дейрона кое-как вино еще не лилось из носу, так сильно парень сдерживал смех. Огоньки свечей под его рваными вздохами дрожали. Мальчишка-стюард, изо всех сил делавший вид, что не подслушивал господских пересудов и не собирался пересказать льстивые речи о Железном Посохе уже его слугам и тому черноволосому пареньку-пажу, толщиной в прутик, с которым вроде как водил дружбу, выгребал последнюю сажу из очага, стараясь, верно, не привлекать к себе драконьего внимания воспроизводимым кочергой и жестяным совком шумом. — После того он снова пытался вручить мне в жену одну из своих попорченных дочерей! — закончил Эймонд с такой надменной трагедией, что не отказался бы от аплодисментов. Только глядя на него, Дейрон еще больше покатывался со смеху. Плечи его тряслись, кубок в руке опасно болтался, и вино вот-вот полилось бы по карте. Он задыхался от смеха, как ребенок, и выглядел настолько нелепо счастливым, что Эймонд невольно задержал на брате взгляд: тот прижал руку к животу, сгибаясь. Его же явно куда больше веселило, как Эймонд разнузданно, словно какой-то низкородный солдат на привале, а не принц крови, выражался во хмелю: услышь их сейчас мать, причитаний и стенаний было бы не избежать. Вот разочаровалась бы Алисента, при которой из всех них только Эйгон, новый король, не боялся буянить пьяным, — своих младших сыновей, славных и достойных воинов, у которых, в отличие от Эйгона, вместо чести не было навалено кучи дерьма, королева-мать в подобном поведении не могла заподозрить и в самом страшном кошмаре, и Эймонд тот мираж для нее заботливо поддерживал, вблизи ее юбок даже не бранясь. Почти. — Что лучше, Эймонд, — вдруг отчетливо, но беззлобно спросил Дейрон, — одна из четырех дочерей Баратеона с оленьими рогами, — принц изобразил рога на себе же, растопырив над головой пальцы, — и всю жизнь мокнуть под ливнями в Штормовом Пределе или самая-самая прыщавая и заразная дочка Уайлда? — О, пекло… — Даже тень усмешки вдруг испарилась с его лица. Глянул на Дейрона он так, что младший на секунду даже протрезвел, судя по остекленевшему взгляду. — Хоть все четверо олених, брат мой. И разом. Тот взорвался новым живым хохотом, и смех эхом отскакивал от стен горницы, приглушаясь о гобелены и шторы. Было бы проще и вернее оттолкнуть легкомысленное веселье, детскую беззаботность брата, который, хихикая, как дурачок, делался еще юнее на вид, но сейчас, когда Дейрон наконец оказался рядом, когда за два с лишним года его голос успел заметно огрубеть, но улыбка и смех остались такими же солнечными, Эймонд остановил себя на прокравшейся, необыкновенно проникновенной для него мысли: конечно же, он скучал. — Осторожнее, — негромко сказал он, когда кубок в руке брата опасно качнулся над картой. — Прольешь, так заставлю вылизывать. Уже захлебываясь, Дейрон со всхлипом уткнулся лбом в край стола, и вино его все же расплескалось на пару капель, приземлившихся на рисунке карты. «Штормовой Предел» значилось рядом с ними у Тартского пролива. Эймонд отпил из кубка, чуть кривясь от осадка, и в теплом, пьяном мареве вдруг наткнулся на идею. На фразу, выведенную аккуратным росчерком мейстера Орвиля под диктовку десницы: «Принц дома Таргариен будет обручен с одной из дочерей лорда Борроса Баратеона». Нигде в документе, с которым его отправили в Штормовой Предел, не было сказано, что он сам должен был лезть в тот кошмар, выбирая между черноволосыми и синеглазыми девицами штормового лорда, словно рассматривая четыре разных способа самоубийства и превращения собственной жизни в издевку. Он стер багряные капли, что пролил Дейрон, с пергамента, медленно опустил кубок на стол, и взгляд его задержался на брате, который все еще посмеивался, отдуваясь, вытирая ладонью уголки глаз. — Dāeros, — протянул он лениво, — skorī aōlot idīnno epvossa tolī irūdāksа? Как и следовало ожидать, фыркнул тот лишь внезапному валирийскому, призванному, чтобы слуга — наверняка треть услышанного передававший Ларису Стронгу, — ничего не понял, и рушившему беззаботное предложение, не уловив коварной интонации. — Nyke… nykēle konir sytilības daor. Lēkȳs. — Дейрон бодро подернул плечом и продолжал мучение, выдавливая не нужный и никогда ему не нравившийся язык с трудом: — Сначала война, долг, потом честь Targārio lentro, потом уже только все riñi, kaeryssy… Ñuhys valzȳryssy?.. — Эймонд не стал исправлять его на «Ābrazȳryssy», внутренне проржавшись, подобно ишаку. — К тому же, — тот закашлялся то ли от вина, то ли от слов, улыбка все еще держалась, но куда менее уверенно, — я еще не получил рыцарских шпор!.. Сцепив пальцы под подбородком, Эймонд уже откинулся на спинку кресла. Дейрон, ужасно мешая словесные конструкции, затрещал о чем-то, поминая множество причин, по которым дракон под седлом, меч в руке и звание рыцаря, по его мнению, превосходили женитьбу, но у Эймонда уже стремительно кристаллизовалась новая, удивительно разумная стратегия, способная сработать при должном отыгрыше, с оговорками и немного искаженными формулировками, грамотно поданным блеском и нужным набором слов… Не забыть бы о собственном озарении на трезвое утро! План был настолько прост, что показался бы и кощунственным, от того в размытом хмелем сознании становился еще прекраснее. Дейрон Таргариен был вполне себе пригоден для династического брака, он послушный и достойный парень с достаточной долей благочестия и пламени Валирии разом, чтобы Баратеон то проглотил, к тому же со своими платиновыми кудрями, точь-в-точь, как у короля Визериса в молодости, красив был прямо-таки до неприличия, Эймонду не в пример. Закатать бы принца в броню, посадить на великолепную Тессарион, промыть напыщенными речами о долге, и союз заключен, слово не нарушено, честь королевского дома спасена, и пусть потом поэты воспоют, что младший сын короля, оседлавший прекрасную лазурную драконицу, прославил их род достойнейшим из браков. Десница бы был доволен, мать не заливалась бы слезами, а королевская династия оказалась бы прикрыта от обвинений в нарушении договоров перед богами и людьми, и главное — сам Эймонд остался бы ни при чем: никаких девствениц в промозглом Штормовом Пределе, никаких печатей с золотым драконом на гербовом пергаменте, никаких преград между ним и Рейллис Таргариен… Мысль о ней всплыла с тихой, пьяной настойчивостью, и Эймонд с усилием, но подавил нелепые мечтания, давно уже отброшенные, заодно стараясь не вслушиваться в рваное дыхание за дверью спальни. Сперва стоял расчет. Про себя да, наверное, и внешне он ухмыльнулся. Пусть Совет бы и дальше толковал о браке с Кассандрой или Марис Баратеон, твердил о грядущем мире и заключенном ныне военном союзе, который можно было купить его драконьим свадебным плащом на чужой дочери, — в конце концов, если династия так жаждала этого альянса, то что мешало заключить его… чужими руками? Все выходило безупречно по форме и так бесстыдно по сути, что Эймонд невольно ощутил к себе легкое уважение. Он рассмеялся бы в голос, но вместо того закусил нижнюю губу. Дейрон все еще вдохновенно доказывал, что, как принц крови, должен был иметь выбор, будто бы совсем не понимая, что именно выбор являлся как раз единственным, чего у них, сыновей короля, никогда не было и быть не могло. Принцы рождались слугами короны и династии, браки их заключались пером лордом-советников, а не сердцем, а тела и жизни принадлежали трону так же безоговорочно, как их мечи — тому, кто носил корону, и Эймонд, как он теперь уверился, был единственным, кто для того, чтобы заполучить счастье для собственного сердца, против воли трона был готов выставить несчастного юного парня. Многие на месте Дейрона посчитали бы такую возможность благословением, не всю ведь жизнь ему прозябать на шее Его светлости Ормунда… Смирится, куда денется. Ни угрызений совести, ни гложущей жалости, которой, быть может, следовало бы проникнуться старшему брату по отношению к выбранной жертве, Эймонд не испытывал, наоборот, в самой жестокости замысла ему виделась изысканная гармония: если уж судьба превратила их в пешек, то почему бы не двинуть пешкой с умом?.. Дейрону все равно, в отличие от него, нечего было терять. — Да-да, именно, — сказал он вслух, наконец размыкая пальцы. Вид у него, верно, был самый злодейский, предвещавший пакость. На полуслове Дейрон замолк, слегка нахмурившись. Он шумно втянул воздух. — Что? Брат мой?.. — спросил он с опасливым подозрением. — Не гляди на меня, словно что-то задумал! — Конечно. Всегда ведь я что-то задумываю. — Эймонд! — голос его чуть повысился, но не всерьез, пока еще на грани шутки и беспокойства. Он напрягся: подбородок взлетел выше, глаза сощурились, одна рука легла на край стола в привычке сдерживаться. — Я тебя знаю. Прекращай. Словно мыслитель, обремененный судьбой государства, Эймонд снова взглянул на разложенную перед ними карту, затягивая столь неуютное для Дейрона молчание. Штормовой Предел, изображенный рядом с охровым оленьим гербом, мерцал в свете свечи, будто нагло и многозначительно подмигивал, строил глазки, как блестящая леди Кассандра. — Признаюсь, — медленно начал он, — идея… не лишена изящества. Бывает достаточно заменить одно, и вся задача решается сама, — произнес он задумчиво, больше сам себе. Заметив, что Дейрон скривился, уже готовясь выдать очередной недоверчивый протест, Эймонд добавил: — Лицо бы попроще! Я всего лишь размышляю, брат, не тревожься. Вино вдохновляет. Дейрон закатал до локтей, затем зачем-то развернул обратно рукава дублета, заставляя вышитые золотыми нитями цветы и вензеля на плотном бархате морщиться. На отговорку он не купился, но тем не менее сдался: — Хорошо, — сказал он немного сердито. — Размышляй, Эймонд. Только, во имя Семерых, не в мой адрес. Кивнул Эймонд с подчеркнутой серьезностью, будто только что дал упомянутым ложным Семерым богам обет молчания и целомудрия одновременно, а потом, не выдержав, все-таки усмехнулся в кубок, пряча лицо. Дейрон закатил глаза и, вздохнув с мученическим видом, потянулся за кувшином, чтобы щедро плеснуть обоим, на всякий случай, словно вино могло обеззаразить недоступные для него опасные замыслы, разлившиеся теперь в воздухе. Кубок наполнился до краев, и Эймонд кивнул, принимая его как дань, и снова бросил взгляд на Штормовой Предел, окруженный нарисованными заливом и скалами, — приговор, от которого он теперь мог увернуться так легко. С полушутливым отчаянием, в котором плескалось искреннее братское подозрение, Дейрон упорно вещал что-то про дурные предчувствия и про то, что Эймонд «никогда не улыбался просто так». Эймонд слушал, кивая с львиной долей высокомерия, но больше наблюдал: его полностью устраивало, что до младшего полнота его хода не доходила и такой бессовестной подставы от родной крови тот ожидать бы не стал. Он поднес кубок к губам и, глядя на багровое зеркало вина, подумал, что если бы политика всегда решалась под смех в ночной тишине, с легкой безобидной ложью, возможно, мир был бы куда терпимее. Пряное вино с гвоздикой, бергамотом и лимоном наполняло уже не вторую, не третью и даже не пятую чашу, которые они делили. Вино грели на жаровне у стены в медном кувшине: горячее, оно поднимало вверх тонкие струйки пара, и те тянулись к высоте потолка, растворяясь в полумраке. Дорвавшись «под присмотром» до вина, через час Дейрон уже принялся прихлебывать сразу из горла. Эймонд наблюдал за ним с равнодушным достоинством: себе он позволял пить умеренно, ему же — пьянеть как того душа пожелает, боги видели, саморазрушительной тягой ко хмелю, какой страдал их старший брат, Дейрон не обладал и только лишь веселился. Само тревожное и опасное время будто решило остановиться ради беззаботной ночи, украшенной юношескими пьяными смешками, похабщиной и сплетнями. Они поднимали шуточные тосты за старых друзей и новых врагов, соревнуясь в бахвальстве и смешных историях: за распущенными языками пропадала нужда в осторожности и сдержанности, которой были облачены роли принцев, когда кто-то на них смотрел. Вскоре Дейрон поведал позорную историю, что в здравом состоянии рассудка не доверил бы и последнему шуту при дворе, как вслепую, поверив уговорам ушлого восточного торговца, не то пентошийца, не то обыкновенного жулика, спустил целое состояние лорда Ормунда на хваленого дотракийского коня, который в итоге оказался простым, угнанным у мельника с верхнего города мерином, да к тому же хромым на ногу. Эймонд не мог сдержать слез от жестокого смеха, и дергано утирал левый глаз манжетой. — Я, конечно, неповторимый наездник! — громко заявлял Дейрон, потрясая кувшином в руке. Он сделался красным, как мак. — Но конь просто не справился с моим талантом, да и узду мне тогда выдали неправильную… — Разумеется, Ваше высочество. — Разумеется! Принц Эймонд в седле родился, ему бы только издеваться! — передразнил Дейрон с оскорбленной гримасой. — Я-то был готов! Если бы не поводья из гнилого ремня и не кривая подпруга, и если бы этот конь, клянусь Семерыми, не припадал на все четыре, когда начинал нервничать, а Лионель еще как нарочно не выбрал бы кобылу в охоте… А мерзавец, — возмущался он, — так красиво пел, так клялся… — Он махнул рукой. — Словом, не скачки, а сплошное разочарование, да еще и вторая леди Фоссовей изволила отойти в мир иной, подавившись абрикосом прямо на вечернем пиру… Эймонд шумно, как тот конь, фыркнул, глотнув еще красного: коли боги не уберегли бедного Дейрона от такой глупости, то сделано это было намеренно для того, чтобы он смеялся над братом до конца своих дней. Ему даже нравилось, что тот забивал тишину подобной чепухой о задохнувшихся благородных леди — то было куда лучше, чем думать о нависшей над ними войне или проваливаться в неуютные мысли о других леди, что тоже, судя по их растрепанному и несчастному виду и отчаянному пламени в бледных фиалковых глазах, были не прочь своими руками лишить себя воздуха и отправиться в чертоги любимых Семерых… Лицо брата уже окончательно сравнялось по цвету с вареным раком, он икнул, но говорил и говорил: — …все дамы рыдали, конечно, — продолжал он, распалившись, — в голос… Лорд Фоссовей опомнился только когда увидел, что супруга валится лицом в тарелку. Боги, какой был вой! — Смех сделался хриплым, но все же сочувственным. — Шатается, слезы градом, нос красный, и причитает: «О, Семеро, почему не меня!», мы не знали, куда деваться. Ну-у, леди Фоссовей вынесли, а дядюшка Аллисер ведь выиграл скачки, он… перепил и ринулся утешать вдовца. Я чуть не задохнулся от смеха… — признался принц. — Ох, он хлопнул бедолагу по плечу, еле зубы не вылетели, и начал рассказывать, как та была распрекрасна, эта леди Фоссовей, как он… был с ней дружен в юности, да тот на него так глянул, я думал, прямо там и пришибет… Дейрон вцепился в подлокотники, его сотрясал неудержимый хохот, пока он не принялся извиняться, словно оскорблял тем память покойницы. Как же легко любые следы войны забывались в свете подобного простодушного веселья. Головы их разогрелись до предела, а выпивка уже прочно запустила корни в мозги. От искреннего смеха у Эймонда болели щеки и звенело в ушах. Комната дышала жаром, и даже растворенные настежь окна не помогали проветрить, а ветер лишь слабо колыхал шторы. Пламя, зажженное дурачком-стюардом сызнова, лениво облизывало железную решетку камина, отбрасывая плясавшие блики на высокий бледно-красный потолок. Разговор, как часто бывало на подобных пирушках, пошел о девушках, в похабных намеках, недостойных королевских ртов, из которых выливались, и именах прислуги, что звучали в сказках бравировавших оруженосцев. Грязные подробности чужих личных секретов, от которых любимый материн септон Юстас бы ахнул, повалившись в обморок, они смаковали не хуже замковых прачек, разве что Дейрон краснел до ушей, пересказывая услышанное или увиденное, чем веселил Эймонда до зловредного смеха издевки. Будь тут Эйгон, краснели бы они оба, но пока Эймонд пользовался его отсутствием. Дейрон сидел весь пунцово-розовый от румянца, сопротивляясь и нервничая. Он рьяно доказывал, что сражения все еще были ему куда интереснее задранных за конюшней юбок и спущенных чулок, когда Эймонд принялся собирать со стола расставленные тактические кайвассные фигурки, послав мальчишку-слугу за сыром и новым штофом вина на кухню. — …все-таки не верю, не смей заливать мне, — пытал Эймонд брата, морща лоб до натяжения шрама, и насмешка в его тоне становилась все гуще. — Ни одной южной леди? Что же кузины?.. От тебя прятали дочерей, Дейрон? Чушь собачья. — Брат и сам отрицательно мотал головой, но Эймонд жал: — И ни одной горничной, ни даже дочки трактирщика? Никто даже не попытался украсть твою добродетель? Ни одной потаскухи, Дейрон? Вместо ответа Дейрон, красный до корней волос, отчаянно швырнул в него хризолитовым рыцарем, единственной фигуркой, что осталась под рукой. Эймонд поймал ее в дюйме от лица, не моргнув. — Храбро, — протянул он с усмешкой, — но глупо, очень. Столько лет в Староместе, и что же? — продолжил он, вертя фигурку в пальцах. — То лорд Ормунд запрещает тебе говорить с женщинами или сир Гарт?.. — Брат так сморщился, что Эймонд сразу понял: похоже, действительно их дядя Гарт, благочестивости которого позавидовала бы любая септа. — Да и что с того, Дейрон? Нет, неужели ни одной распущенной служанки, что пристала бы к тебе в бане? Сам он с такими сталкивался, и сталкивался не единожды. Продажные женщины всегда были ласковы, но им то полагалось по ремеслу, и тепло их улыбок кончалось вместе с серебряным оленем, которого они стоили. Совсем иным были дочки замковых рыцарей или племянницы придворных, которые по долгу семейного тщеславия торчали при дворе и любили кружить вокруг них с Эйгоном, словно мухи. Некоторые цеплялись довольно навязчиво: взгляд, случайное касание, неприлично долгий смех в ответ на сухую фразу — какие-то из них, перебарывая страх или, возможно, тошноту пытались заглянуть в лицо так близко, будто хотели рассмотреть, что за зверь скрывался за его шрамом, другие вешались на шею прямо, и не всем из них Эймонд в свое время счел нужным отказать… кроме табуна дочерей лорда Джаспера Уайлда, само собой. Были вдовы в черных платьях и с головы до ног скорбно усыпанные нищими украшениями, подаренными покойными супругами, — всего две, обе невыносимо печальные и благочестивые в первый час случайной беседы и чудовищно похотливые в час совы, жадные до чужого тепла и несколько раз сами искавшие его в ночи, были юные девицы достаточно невысокого происхождения для того, чтобы не печься о сохранении девичества для столь же худородных рыцарей, в жены которым их прочили отцы, были даже две придворные дамы из свиты королевы Алисенты, но до Эйгона, мерзавца, совратившего пятерых материных компаньонок и четверых фрейлин собственной жены, ему было далеко, да и никто о том не знал — его никогда не ловили. Была принцесса дома Таргариен, та, кого Эймонд теперь звал своей королевой… и все они были пустотой, коротким и холодным помутнением, пока любил он, желая забыться и пропасть, только одну, что жила в нем так глубоко, что ни шлюхи, ни знатные леди не могли до нее дотянуться. С язвой, несколько недопонимающе Эймонд думал, что если бы младшему брату досталась хоть малая часть его собственной отрешенной наглости, хоть капля подобной уверенности в себе, тот бы тонул в кружевах юбок каждую ночь, и он был странно удивлен тому, что пригожему и славному парню вроде Дейрона, который всегда мыл уши и полоскал рот мятой, не досталось хорошенькой дурочки, пожелавшей соблазнить принца дома Дракона. — Нет, ни одной! — насупившись, отвечал Дейрон. — Я… у меня… Просто не было подходящего случая! — Он отпил залпом, уставившись в потолок, казалось, совершенно не понимая, что у многих благородных леди был прекрасный дар «случай» устроить, да только парень, верно, был слеп, хотя и сохранил оба глаза. — Может быть, я просто жду того человека! — Из какой песни ты вырыл это дерьмо? — Эймонд фыркнул. — Как девица, ждешь своего рыцаря? Дейрон что-то прохрипел в рукав, но было уже поздно. Эймонд распалился. Он убрал фигурку рыцаря в шкатулку к прочим с нарочитой осторожностью. Выходило так, что младший принц предпочел провести лучшие годы в перерывах между молитвами, неумелым фехтованием с южанами-бездарями и игрой на струнах под лимонными деревьями, недотрогой охраняя собственную честь, как последний неприступный бастион. Очаровательно: столько возможностей среди тонких льняных платьев и голых щиколоток, а этот скромник, вероятно, предпочел заглядываться на витраж Девы в величественной староместской Звездной Септе. Или на витраж Воина, кто бы его знал, да и кто бы осудил. — И где же твой герой, цветочный рыцарь в розовом шелковом плаще, с венком из ландышей? — Иди в пекло!.. — Нет-нет, подожди, брат, — перебил Эймонд, не подумав обидеться, — я так и вижу прогулки под звездами в саду лорда Ормунда, стихи, танцы… Хотя нет, любезный сир Гарт ведь внушил тебе, что прикосновения до свадьбы — это разврат, грех… Значит, сначала будут клятвы при семи септонах… Несчастный сир Гарт, отсыпаясь после долгого перехода, теперь, должно быть, икал, как проклятый: имя его в столице и в доме королевы Алисенты поминали исключительно, когда хотели кого-то пристыдить, сир Отто тоже любил ткнуть дядюшкой и Эйгону, и Эймонду, словно тот вот-вот принял бы сан верховного септона и никогда не одобрил бы вообще ничего, что позволяли себе принцы при распущенном королевском дворе Его милости Визериса, уважаемый септон Юстас при котором держался словно бы только украшением. Дейрон закрыл лицо руками и только выдохнул что-то нечленораздельное, вероятно, означавшее одновременно проклятие, мольбу и попытку исчезнуть. Слова его неудовольствия увязли на языке, Эймонд был громче: — …а потом твой прекрасный возлюбленный встанет на колени, — не унимался он, — и скажет: «О, Дейрон, ты сияешь светлее звезды на утреннем небе, возьми же меня, о, принц целомудрия!»… Drīvose tolvior vūjinon bānior syt Sīkudī zijot imandūlilzi, idīnilaksȳ ilvot valonqar jorepilza?.. Давясь злым смехом, он не успел закончить пассаж о том, как Дейрон со слезами на глазах взял бы своего рыцаря за руки и поцеловал в обе щеки, а затем в сахарные уста, как не успел и поднять тост за лебединую верность. Перебили его крайне настойчиво, чуть ли не писком, голос у брата по-юношески надорвался, скрежетнув ржавой дверной петлей: — Заткнись! Заткнись, Эймонд! — И не подумаю. Гляди на себя, — он зло хмыкнул, — даже от шутки краснеешь, как септа. Сколько мозолей ты успел набить на своей благочестивой правой руке? — Нисколько!.. Эйгон все угрожает борделем, — вдруг заговорил брат, будто оправдываясь, — он даже в письмах пишет, но я не хочу! — этим он только подбросил дров, пусть, может быть, и надеялся перевести тему к сочувствию. — Конечно, не хочешь, — скалился Эймонд. — Зачем тебе в бордель? Ты даже не знаешь, что делать со шлюхой, и станешь играть с ней в «Приди ко мне в замок». «И когда она, — продолжал он мысленно, — обессилев от тоски, ляжет на спину, ты наверняка начнешь расспрашивать, каково ей быть падшей женщиной, что торгует собой за серебряную монету, и предложишь выйти замуж…». Он благосклонно пожалел невинного, смолчав и о том, что бедняга совершенно точно сперва попросил бы у потаскухи разрешения поцеловать руку, и под конец, не решившись даже снять с нее платье, отправился бы к ближайшему септону, какие словно липли к местам, где обитали женщины подобного рода, каяться. — Помолчи, Эймонд! — оглушительно вдруг рявкнул Дейрон, смеясь. Он попытался пнуть его под столом. — Лишь бы зубоскалить! Я прекрасно знаю, куда и что нуж… — Видел, как кобели во дворе сук кроют? Швырнуть в него больше было нечем, разве что стол перевернуть или подскочить, размахивая кулаками, потому Дейрон просто охнул и чудовищно набычился, брови его сошлись у переносицы. Тут он залпом опрокинул в себя оставшееся вино, стараясь не слушать и мысленно, наверное, читая гимн Матери, и угрюмость с его лица сошла, а румянец уже сполз за шиворот дублета. — …или упражнялся на дынях? — Брат уже завыл, прикрывая уши. — Ты соображаешь, кто ты, Дейрон? Ты принц крови, ты ведешь дракона, да любая мечтает отдать Таргариену свою невинность, любая рыцарская дочка, кто угодно, каждая упала бы, задрав подол выше ушей и моля твоих Семерых, чтобы принц-дракон оставил в ней ублюдка… А ты обнимался со своей блядской лютней и вздыхал на луну. — Прекрати, ради Семерых богов! Ты не лучше Эйгона!.. Может, ты с ним и поговоришь, а? — на сей раз он мужественно пропустил издевки, не стал уже спорить, а решил разжалобить: — Пусть отстанет! — шутливо, но с самым щенячьим взглядом взмолился принц. Если их новокоронованный король решал отвести кого-то в публичный дом, он добивался своего: смеялся, давил с волей, какая бывала только у первых сыновей, им с Дейроном недоступной, убеждал, пинал, шел на принципы и на личности, обзывая несчастного унылой одноглазой бабой, а если было нужно, тащил за шиворот или за волосы — уж Эймонд знал то не понаслышке… Он так и представлял теперь, как они с Эйгоном лишь посмеялись бы над тем, что юный Дейрон мечтал о сладких прелюдиях и признаниях посреди цветочных кустов. Да, у короля для лечения мечтателя нашелся бы не один способ, и не одно имя, произнесенное властным шепотом, что разрезал наигранные стоны и вскрики, в публичном доме. Бедный Дейрон, думал Эймонд, пережевывая сочувствие, мало того, что, скорее всего, еще до совершеннолетия ему, как и всем им, суждено было пасть жертвой братоубийственной междоусобицы, так еще и девственником… Пусть, пусть хранит свою стыдливую невинность: как раз больше понравится той похотливой Баратеон, за несколько часов успевшей построить Эймонду глазки, выпячивая грудь и облизываясь, еще в чертогах лорда Борроса. Эймонд сдержал отвращение тогда и сейчас, вспоминая выдавленный писк голоса и манеры, точно у продажной девки, тоже с трудом не кривил губы. Он был почти уверен: если бы задержался в чертогах Борроса подольше, ее лорд-отец сам бы притащил ему дочку «на осмотр», а нет, так леди Кассандра бы прижала его к стене и взяла свое сама, как обезумевший от сражения латник крестьянскую дочку вражеского лорда. — Надо же тебе когда-то стать мужчиной, — пряча улыбку за сжатым кулаком, проговорил Эймонд, брови его издевательски изогнулись. Планы оставались планами, а цена, что он отдавал за несравненно смущенное лицо брата, была слишком низкой, чтобы ее не уплатить. — Хочешь, мой принц, на Шелковую улицу тебя отведу я, а не Его величество? — Ты? — с недоверием спросил Дейрон, немного оскорбив своим сомнением его мужественность. — Ты пойдешь к продажным гаванским шлюхам? — Да, я, — в непонимании твердо ответил Эймонд, подчеркнув всю серьезность их, казалось бы, нелепого разговора. — Я пойду к продажным гаванским шлюхам, брат. Или хочешь, — он ухмыльнулся, — чтобы наш король устроил тебе такую первую ночь, чтобы ты всю жизнь вздрагивал, помяни кто бордель? Дейрон побледнел, мгновенно распрощавшись с алевшими щеками. Видно было, как воображение, а оно у него, к несчастью, было богатое и поэтическое, быстро дорисовало картину с тусклым светом, громким хохотом Эйгона за спиной, со шлюхой, вдвое старше и в сотню раз опытнее, с запахом дешевых масел и последующим за мероприятием липким стыдом первого соития, который не смыла бы и целая ванна розовой воды. — Что это ты вдруг так рассуждаешь о шлюхах, брат? — спросил он, медленно, переходя в атаку с колючей настороженностью. — Как же принцесса?.. — все же собравшись, аккуратно осведомился Дейрон, кивая в сторону постели за распахнутой дверью опочивальни, где все это время мирно посапывала серебряноволосая леди, похороненная под простынями и тусклым звездным светом. Смущенный, оттого и решивший атаковать, Дейрон, казалось, был готов принять любой ответ, лишь бы он честно ответил. Да и поверил бы тот, как думал Эймонд, во что угодно: в таком-то состоянии. Его, судя по сдерживаемому интересу, сквозившему в глазах, замучил вопрос нахождения старшей сестры в покоях Эймонда еще с самого начала их семейных посиделок, когда он заметил безжизненно свесившуюся с сурового ложа Эймонда женскую руку, но юный принц… Как-то отвлекся. Потом же, зная непростой характер Эймонда, наверняка подумал: мало ли, для чего ему понадобилось держать хладный труп благородной дамы в своих покоях. Эймонд к этому вопросу возвращаться не собирался. — Принцесса пока побудет здесь, — спокойным, не терпевшим возражений тоном ответил он, болтая вино в чаше. — Ей нет дела до твоего позора. Губы тронула насмешка, он хотел бы свести все в шутку, но шутки не вышло. Спавшая Рейллис укуталась в тонкие и холодные одеяла Эймонда, замотавшись в ткань как в кокон. Глядя на сестру, с некоторой тревожностью он отметил, что с момента вызволения, который произошел нынешним утром, спала та уже более половины суток, и его даже немного кольнула совесть, если подумать, что он был причастен к двум неделям, которые леди крови дракона провела в ужасных условиях той башни. Хотя, и поделом несчастной беглянке-предательнице. С постыдным неуспехом Эймонд убеждал себя, что ему было все равно, а общество Дейрона замечательно справлялось с тем, чтобы отвлечь его. С Рейллис он разберется позже, тогда же, когда придумает, как оправдывать ее измену и собственный поступок перед сиром Отто и Его королевским величеством… Если им все еще не доложили королевские белые гвардейцы, разумеется. В Красном замке ведь, как убеждали друг друга его обитатели, стены шептали, шторы слушали, а каменные полы помнили шаги, даже если ты шел босиком и на цыпочках, — якобы призраки Мейгора Жестокого, королевы-ведьмы Висеньи и всех их шпионов, до сих пор шептались в каменных швах, но Эймонд, боготворя обоих, прекрасно знал: главным привидением здесь являлись паника и страх быть пойманным на не существовавшем грехе, а вполне себе живые крысы Лариса Стронга были куда опаснее мертвых старухи-королевы и сумасшедшего короля. Совесть вновь зашевелилась где-то под ребрами, царапая, как заплутавший мотылек, и он сердито проглотил это чувство вином. Рейллис была слишком тихой, то и пугало. Он ждал крика, проклятий, слез, возможно, хилой драки — попыток, по крайней мере, знал ведь, с каким талантом сестра умела царапаться еще в детстве, а получил смиренное молчание и бесконечный красивый сон. Он провел ее к себе, не дал ни говорить, ни думать, и, что точно было ошибкой, остался, хотя не должен был ни в одном из здравых или безвредных планов. Эймонд не мог удержаться. Просто… не коснуться сначала плеча, тонкого, под тканью запыленного платья, затем шеи, где проступал след от веревки. Рейллис спала, не шелохнувшись, не выронив даже слова протеста, и то делало прикосновения страшнее: он не мог остановиться. Если бы она оттолкнула, он бы мог сказать себе, что удерживал ее силой, что таков был замысел, но молчание и смирение делали все куда интимнее, порождая опасное заблуждение, будто она сама, не ведая того, отдаваясь его рукам, позволяла ему оставаться. Дейрон посмотрел на него, не зная, вероятно, как теперь было подобраться. Вокруг них воцарилось неуютное напряжение. — Эймонд… — Захмелевший принц умудрился вернуть взгляду серьезную трезвость и ясность. — Я не сир Гарт, — о, бедный-бедный дядя Гарт Хайтауэр, которому сегодня так досталось, — чтобы учить тебя о грехе… Я не о том… не о том, что ей здесь не место. Она прекрасна… но ведь это Рейллис. — Неужели? — Здорово, конечно, что маленький брат не позабыл ее лица за два года, что они не встречались. — Что с того? Сам он прекрасно знал, что. Дейрон, похоже, пытался залезть в душу. — Рейллис, — повторил тот. — Ведь змея, матушка говорит. Оно тебе надо? — поинтересовался он даже вежливо. Осторожно продолжил, не встретив сопротивления: — Навлекать на себя подозрения, возиться с родной сестрой Рейниры, привлекать это нежелательное внимание, когда ты и так не в самом выгодном положении при дворе… Что о тебе и так говорят!.. — Ты слышал, что говорят обо мне? — не отрываясь от чаши, поддельно и наверняка коряво усмехнулся Эймонд. — Что-то о моем положении при дворе? Единственный глаз должен был блеснуть совершенно безобразной пьяной игривостью, при том ложной. Редко когда о нем говорили что-то хорошее, но он привычно не обращал на то внимания, и слова те не вылетали из Красного замка или Королевской Гавани. Эймонд умолк, оглядев опустившего глаза Дейрона, который наверняка уже очень сильно пожалел, что вообще сменил тему их разговора, но отступать пока не был намерен. — Не стоит. Ты и принцессу подвергаешь опасности, брат, — произнес он, заговорив чуть быстрее. — Знаешь, по-хорошему, ее бы отослать из города куда подальше, и от наших, и от Черных, можем отправить ее в Старомест, предложи Эйгону… За словами его слышалась осторожная политика, в которой можно было найти небольшое утешение: хотя бы кто-то в их доме думал о последствиях драконьих дуростей, а не о стоне собственного самолюбия. Свечи гадливо плясали и рисовали на стене за спиной Дейрона темные, рваные узоры, в этом свете лицо принца казалось более острым, широкие скулы вырезались из бледной слоновой кости строгими линиями, а гордый нос бросал злую орлиную тень на его воротник. — Не тебе советовать мне, как лучше поступить с заложницей, — ответил Эймонд. Он мог бы отмахнуться и притвориться благоразумным, но все в нем рвалось к другому выводу, к атаке. — У Хайтауэров из тебя сделали южанина, промыв мозги наивными рыцарскими бреднями, ты забываешь о том, как ревностно должен дракон охранять свое. Не лез бы, Дейрон! — Что будет с ней теперь? — произнес Дейрон. Парень заерзал, протирая роскошные кремового цвета бархатные бриджи. — Эйгон рассказал мне… Она ведь должна ответить за свои поступки! — Ответит, — коротко кивнув, произнес Эймонд с утвердительной сталью в голосе, — но не сейчас. «Vasīr albilēdas!» — хотелось бы закричать ему. Запереть бы Эйгона в той же каморке на чердаке да выдать Его милости дырявое ведро, чтобы срать в королевских условиях. Эймонда неумолимо терзала совесть, пусть он ее и отгонял, успокаивая себя, что такая, вымоленная им, кара для Рейллис была куда человечнее и милосерднее, чем если бы ее пустили по кругу в казарме золотых плащей, как того желала жадная до зрелищ публика Красного замка, или, как хотел Эйгон, усадить ее не в башню, а в тесные и темные камеры на нижних этажах тюрем. И тем более, чем если бы повесили… с тем сестрица и сама блестяще справилась. «Ziry jikagon, sepār sparos zȳhe elēni sinilza? Bisi Voktyro iderenniot iqighagon pār Uēpoktio pirto jaehoti hēdrȳ sparos ziry mīsilza?.. — Он тяжело выдохнул, и то вряд ли укрылось от Дейрона, но он не собирался объяснять ему ничего из того, что мучило каждый день и каждую ночь. — Dāervē botagon, — горько вздумалось вслед, — pār kirilare Zȳhys albives arliē statnē dakēlza, iā Zōbryrty va Zaldrīzdōrot, zijot kōrprī līr dorhakitīlare…». Она спала, даже сопела, очаровывая. Искупала грехи перед короной синяками на шее, которые уже проявились, за несколько часов наблюдений Эймонда потемнев. Покой, хотя бы ненадолго, благословенное бездействие… Каменное, как говорили, мертвое сердце его обливалось кровью. — Что же ты намерен с ней делать? — решился спросить Дейрон, немного испугавшись собственного вопроса. Даже больше испугавшись нарушить тишину. — Что умею, мой принц. Защищать и угрожать, коли то понадобится, — бросил Эймонд. — Я благодарен за твои сопливые переживания, но для беспокойства нет и единого повода. Я разберусь со всем, а принцесса, о которой ты вдруг так запел, уже с лихвой заплатила за свои решения… Качая вино в чаше, Эймонд недобро сощурился. Все же он разрешил себе бросить обеспокоенный, слишком красноречивый, наверное, для Дейрона, взгляд в сторону спальни. Бившийся мелкой тряской свет свечей, долетавший из горницы, играл на серебре волос Рейллис, едва видимых из-за края покрывала, мешаясь с бледным звездным мерцанием спальни. Ему хватило одного взгляда на тень, вытянувшуюся на постели, чтобы вино, щедро сдобренное пахучими и горчившими травами, вдруг показалось слишком сладким, даже приторным. — …и я любыми путями устрою ее безопасность. — Разобраться бы еще с безопасностью для двора от ее яда. Теплое и расслабленное настроение вечера словно испарилось: Дейрон наверняка почувствовал, как задел Эймонда, что тот вмиг накинул обыкновенную для себя личину высокомерного равнодушия. Обмениваться шутками и развязно комментировать истории друг друга как-то сразу расхотелось — с продажных развратниц разговор перетек к драконьим принцессам, не далеко, по иным слухам, от тех ушедших, тут было не до смеха. Подняв при Эймонде неудобную тему Рейллис, Дейрон нырнул в тонкую и опасную топь внутрисемейных связей, оторванный от их мира на годы, да еще и посягнул на личное Эймонда, который вообще являлся категоричным и жестоко непоколебимым собственником в вопросах, касавшихся приватности своих отношений с обеими сестрами Таргариен. Дейрон знал, должен был бы знать, как болезненно для Эймонда было испытывать неподвластные чувства, и как страшно для окружающих в этот момент было находиться с ним рядом. Эймонд забарабанил пальцами по столешнице, отбивая тяжелым кольцом, изображавшим когтистую лапу дракона, мрачный ритм, совсем не украденный у сира Отто Хайтауэра. Он прикончил вино в чаше и сразу налил себе еще, швырнув пустой штоф под стол, прямо под ноги брату. Дейрон отступать не решился: на то он и был любящим родным братом, каким полагал себя, чтобы освещать Эймонду, утопленному в кривой любви, до которой ему было невдомек, или земной похоти, только что в этих же стенах замечательно обсуждавшейся, и честолюбии, верный путь во тьме его заблуждений и метаний совести. — И все же, — произнес Дейрон наконец, пересилив опасения, — ты играешь с судьбой. Дуришь. Как можем мы игнорировать, что у нас есть скрытые враги даже среди своих? Как можешь ты спать с женщиной, у которой в крови течет та же измена, что и у Рейниры… — Дейрон, боги!.. — поперхнувшись, возмутился Эймонд даже не тому, что брат ошибся и чуть перегнул в восприятии их с Рейллис связи, а тому, как парню вообще взбрело в голову подобное. — Она мне… — начал он и замолчал. Она ему что? Принадлежала? Снилась? Слово застряло в горле, как проглоченный осколок стекла, никакое из подбрасываемых мозгом не годилось, и ни одно не соответствовало той хаотичной, слепившей смеси, что билась в нем всякий раз, когда он думал о принцессе: «Она мне дорога, она нужна мне…». — Она мне не враг, — отрезал он наконец, с ощутимым трудом вообще открыв рот, чтобы выжать слова. — Но ты ей… доверяешь? — Многовато ты на себя берешь, брат! — осталось рявкнуть. Вот ведь пристал, сука, наглец… Некоторые материи, в воззрении Эймонда, обсуждению не должны были предаваться вовсе. Принц Дейрон, такой безупречный: добрый, красивый, жизнерадостный и смелый все же был слаб тем, что в своем юном возрасте размышлять был способен только черно-белыми категориями. В такие, как сейчас, сложные и противоречивые моменты он, если соображал хотя бы как безголовая курица, должен был понять, что ничего не смыслил в огромной и запутанной игре, которая велась в Королевской Гавани, пока он околачивал груши у дяди в замке-маяке Хайтауэров. Больше всего Эймонда теперь раздражала ослепительная уверенность младшего брата в том, что правду можно было взвесить на весах, и, если одна чаша перевешивала, то, головой разрешалось и не думать совсем, а сердцем, что, как он отдавал себе отчет, нынче начинало вести его по кривой дорожке, — тем более. В его выразительных и ярких глазах цвета сирени читалось бесконечное стремление к справедливости, но добродушная черта одновременно являлась и его слабостью: он искренне желал верить в лучшие намерения окружающих. Отец их был таким же, доверяя тем, кому не следовало. Эймонд знал, что в мире принца существовали только «хорошие», куда входили члены его семьи в Королевской Гавани, вне зависимости от испорченности их душ, и родственники в Староместе — дядюшки, кузены и прочие единокровные приживалы Высокой Башни, а к «плохим» относились предатели и изменники во главе с принцессой, уже королевой, как сама звала себя Рейнира, на Драконьем Камне. На вопрос, в какую категорию долженствовало отнести Рейллис, его простецкая, но железная схема, делившая людей по географическому и родственному признаку, не отвечала, и Дейрон ныне пребывал в легком ступоре. — К чему ты клонишь, Дейрон? — Эймонд дал ему возможность сбежать, извиниться и свернуть разговор. — Говори прямо, раз уж набрался наглости лезть не в свое дело. — Она ненадежна, — смело и с охотой откликнулся тот. — Сестра Рейниры! — повторил он, вскинув руки. — Ты для нее узурпатор и вор, как и все мы. — Кто она такая, чья она сестра и кому она верна, я знаю лучше тебя, — Эймонд подался вперед, чеканя слова, — лучше деда и лучше всего нашего трижды проклятого Малого совета! Кто… для нее я, тоже не твое дело! — Он бы, может, и смутился, но вместо того совершенно закипел, не желая оправдываться и позорить себя лишним. — Прости, то есть… Неважно, все равно, — не тушевался брат, — как можем мы доверять кому-то, кроме нашей семьи? Откуда тебе знать, что она не вонзит тебе кинжал в горло, пока ты спишь? Принцесса… о, будет бардак, Эймонд, ты желаешь бардака, — утвердил он. — Так нельзя, не теперь. Если нам не держаться сейчас всем вместе, дому Таргариен и законному королю скоро придет крышка. — А я с радостью бы оказался подальше от всего вашего дома Таргариен, — даже не собираясь думать ни о каких кинжалах или о «Нельзя», хмыкнул Эймонд, добавив: — И от его законного короля тем более, но в королевстве, в этом вонючем городе, Дейрон, и так достаточно раздора, не хватало еще и среди своих грызться. Он не шутил, хоть и звучал, как всегда, с издевкой. Как будто сам Эймонд более не принадлежал к тем же теням с золотым драконом на черном поле или, на позорившую его валирийское величие вторую часть, к маякам на сером, не был точно таким же сыном богобоязненной королевы в стоунах зеленых платьев и украшений с изумрудами и братом королю, что руками деда угрожал превратиться в марионетку при собственном дворе. — Ты же не серьезно? — напрягся Дейрон. — Брат, помнишь прежние годы? Только Таргариены и Хайтауэры, вот свои. Принцесса не принадлежит к нашему роду, зачем с ней таскаться? — все недоумевал принц. — Даже нет, не так… Зачем тебе с ней таскаться, подставляя семью? — Чем же ты занят теперь, брат? Подставляешь семью, обвиняя меня в злодеянии, которого я не совершал? — процедил он с намеренным обвинением, от которого тот поморщился. — В связи с изменницей? Совсем ли страх потерял? Говоришь такое, — он намеренно жестко выделил, — обо мне?! — Нет, Эймонд, я лишь… — Совести устыдиться Дейрону хватило. — Ее кровь… — Ее кровь — это кровь дракона, — жестко оборвал его Эймонд. — Ее верность не обсуждается в Малом совете, и уж тем более она не будет обсуждаться с перепившим мальчишкой! Не лезь, Дейрон, что ты понимаешь! Ты сам желаешь бардака, — отбил он. — Чем больший хаос творится в Красном замке, — важно, будто мысли его не плыли от вина и потаенной ярости, произнес он, совсем гневно нахмурившись, чтобы поставить брата на место, — тем меньше остается шансов на победу Эйгона и на мир в его стране, в этом ты, может, и прав. Но неуправляемая война в любом случае уничтожит Семь Королевств, нам важно только пролить меньше крови, чем сама Рейнира, и тогда боги и народ сами осудят ее на поражение. Кто в той войне нам семья, а кто — нет, выясним на победных пирах, решать то, сука, не тебе и не сейчас. Эймонда совсем понесло, так сильно укололи его комментарии Дейрона, хоть он и сам не понял, с чего так завелся. Подлокотники своего кресла он сжимал так сильно, что костяшки на пальцах совсем побелели, а ткань обивки нагрелась от трения. Он ненавидел, когда чувства выводили его на чистую воду, особенно если то случалось при том, кто рассуждал, как хорошо бы отдать жизнь за долг, не испытав, каково это — по-настоящему захотеть ее сохранить не ради страны, а ради многолетней надежды на ласковый взгляд женщины, которая плевать бы на него хотела. «Не твое дело, Дейрон, — хотелось бросить, — что я чувствую. Что я делаю. С кем, — Эймонд не произнес этого вслух. Не добавил даже: — Пошел ты». Какое в том было бы удовольствие? Младший все равно не понял бы: сейчас он еще верил, будто род, высоко поднятое знамя и беспрекословная верность были броней, а не хомутом. Пусть верит, пусть живет в безвредном заблуждении — Эймонд его, черт бы то побрал, даже охранять станет. Он сделал глоток вина, бездна с драгоценным камнем в глазнице наверняка зловеще сверкала в дрожавшем свете свечей, и он видел синевшие отблески на лбу брата. Он наклонился ближе, облекая свою наполовину истеричную, рожденную в смятенном бардаке мыслей уверенность в человеческие слова, уводившие тему от принцессы-изменницы все дальше: — Мы должны делать все, от нас зависящее, но чуть меньше, чем Рейнира, которая будет рваться к Железному трону до последнего. Она глупа, раз отвергла предложение сира Отто и короны, — существованию которого Эймонд до сих пор ярился, стоило только подумать, — а значит, способна на любые безрассудства ради власти, которая, как она, слепая жирная свиноматка, что в глаза не видела указа Джейхейриса, уверена, принадлежит ей по закону. Уставившись в пол, Дейрон, и так разнервничавшийся, вдруг задумался, и лицо его совсем потемнело, будто принц погрузился в самую мрачную думу, которая тревожила ему сердце и делала его глубоко несчастным. Былая непринужденность покинула их маленькое застолье окончательно и безвозвратно. — А все же, Эймонд… То правда, что Его величество отец на смертном одре завещал корону Эйгону? — выпалил он, словно то тревожило его больше всего на свете. — Правда, мой принц. Забудь о сомнениях, они недостойны, и я не желаю более слышать подобного. Корона нашего брата — воля Визериса. — «И слово закона». — Он не мог оставить трон женщине, то было бы позором для всей династии, а для Его величества — еще большим. Не мучь себя пустым. — «Покуда желаешь спать спокойно, а не терзаясь совестью». Эймонд уверенно солгал без единой секунды задержки или тени сомнений на лице, зато Дейрону заметно полегчало: видно, он все-таки сомневался в заявлении родной матери и их Малого совета, но брату, другу детства, доверился тотчас же. Пусть хоть кто-то из них сохранит убеждение, что все было правильно и шла их судьба так, как было задумано провидением, а не спотыкалась о неудобные старинные приказы отца, которые тот, даже с подначек сира Отто Хайтауэра, так и не удосужился пересмотреть. Юношеская наивность еще жила в Дейроне, он хотел строить картину мира, в которой Эйгон был королем по праву, Эймонд — героем с величайшим драконом, а раз они были достойны, то и сам он тоже. — Рейнира когда-нибудь поверит в это? — Какая, в пекло, разница, верит она или нет? — произнес Эймонд с презрительной легкостью. — Шлюха и изменница… ее вера ничего не стоит. По мне, так пускай хоть до хрипоты визжит о своих правах резаной свиньей, то пустой звук. — Она всегда была уж слишком поглощена собственными амбициями, так сказал мне Эйгон за завтраком… — пробормотал Дейрон, словно спешил доказать, что тоже все понимал, вряд ли осознавая саму суть. — О, Эйгон осел, не слушай всего, что он говорит, — уточнил Эймонд, но вдруг осекся. Милый семейный завтрак в горнице матери он пропустил, потому что вздыхал тем часом над головой Рейллис. Убеждать Дейрона в пустой голове и бессмысленности речей, слетавших с длинного языка их старшего брата, было его многолетней привычкой: Эйгон и Эймонд неосознанно боролись за его внимание и уважение. Если Эймонд был Дейрону товарищем и во многом скорее напарником, чем наставником, то Эйгон, с которым у того была разница в семь лет, парню виделся чуть ли не божественным проявлением, даже если вел себя, как кусок навоза. Теперь, когда Эйгон был коронован на царство, подрывать его влияние Эймонд, поклявшись всем, что у него было своего, не имел права. Нужно было завязывать нелестно отзываться о новом государе при третьих лицах, иначе не суждено им было стать слаженным войском, державшим страну в когтистых драконьих лапах, а не только Зеленой партией. Он качнул головой и тяжело продолжил: — …но, да, Его величество полагает верно: тупое упрямство, возможно, станет наибольшей ошибкой Рейниры. — Он скривился. — Мнимые права ее ничуть не имеют веса. — Мне тревожно, — вдруг необычно глухим тоном произнес Дейрон, подавляя дрожь в голосе. — Тревожно за тебя, Эймонд, и за всю нашу семью… Я еще не успел толком познакомиться с племянниками, — принц имел в виду близнецов Эйгона и Хелейны. Он был крайне удивлен, выяснив, что Джейхейрис и Джейхейра, шести с хвостиком лет от роду, были уже вполне способны с ним пообщаться. Маленький Мейлор, с которым Дейрон не успел еще даже встретиться, пятнадцатилетнего дядюшку пока не интересовал. Эймонд лишь усмехнулся. Всем Таргариенам не помешало бы думать о семье с таким трепетом и уважением, как то делал третий принц их дома. В ту минуту зависшая густая тишина, окутывавшая комнаты, казалась тревожным звоном колокола, резавшим зеленый от света маяка туман, так и видевшийся Эймонду. Дейрон на него смотрел, будто веря, что у него находились все ответы на его сомнения, и в его взгляде таилась не только честно озвученная тревога, но и желание понять, какой же обернется их жестокая игра, затянутая кровавыми шелками войны. Едва ли не кожей Эймонд почувствовал на себе давление его светлого и лучистого взгляда, который искал в его фигуре старый вес влияния, просил уверенности, направления. Может быть, Дейрон уже был слишком взрослым, чтобы его защищать, но Эймонд никуда не мог деть своей в том потребности. Его младшему брату было нужно не просто утешение и добрые обнадеживающие слова, а твердое руководство, и именно Эймонд должен был создать для Дейрона чувство защищенности в коварном вихре интриг и недоверия, раз тому в голову взбредали хотя бы капли смуты. Пришлось сблефовать, подыгрывая: — Слушай меня, брат, — начал он, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. Холоднее, что ему было чуждо. — Понимаю, ты напуган… — Дейрон взвился было, чтобы возразить на оскорбление, но был остановлен одним движением ладони, и Эймонд продолжал говорить, как ни в чем не бывало: — Используй страх, как свое оружие, раз боишься пустить в ход настоящий меч… — Я не боюсь! — Дейрон был просто возмущен, гордость его оказалась больно задета. — Вот и славно, — с мысленным ехидством Эймонд сделал вид, что согласился, вовсе не слыша обиды в голосе младшего. — Будешь храбрее наших врагов, хитрее их… Вместе с Вхагар и Тессарион сожжешь со мной Драконий Камень, гнездо предательства, дотла? Все еще терзаемый сомнениями Дейрон покачал головой. Эймонду не нужно было второго глаза, чтобы разглядеть едва заметную дрожь на его губах. Он должен был служить семье. Дому Зеленых, как их называли те слепцы, что боялись произнести имя Таргариен, — пусть. — Может быть, если мы одержим победу… — Когда, Дейрон. Не «Если», — тяжело поправил Эймонд. — И коли мы начнем смотреть друг на друга с подозрением, как ты сейчас пялишься на меня, — усмехнулся он, — ничто не удержит нас от расслоения изнутри. Брат тут же отвел взгляд, уткнувшись глазами в колени. Совсем печально, возвращая Эймонду память о маленьком-маленьком Дейроне, искренне переживавшем за каждого раздавленного муравья, точно за родного, и никогда никому не желавшего доставить и малейшего неудобства, он возразил: — Не пялюсь я, не льсти себе! — Эймонд чуть не поперхнулся мягкости тона и непреклонности протеста. — Не все кажется мне таким простым, брат, — проговорил Дейрон, — знаю, Семеро благоволят нашей войне, зовут служением долгу и закону, но если долг — лишь слово для чьей-то жадности? Изнутри… Рыба с головы гниет. Я был у Тиреллов, — напомнил он, — я слышал их. Говорил с регентами, с леди-матерью лорда… И в пути я слышал, как рыцари и лорды дяди Ормунда обсуждали… — Дейрон, задумчиво выдернув из кайвассного футляра фигурку, рассеянно двигал конного всадника по западному краю Королевского леса, не доводя фраз до должного конца. — Как некоторые уже начинают ставить интересы собственного будущего выше нашей семьи… Уже интересно, задумался Эймонд. У южан в противостоянии нашлись свои цели? У тех самых людей, что с надменным достоинством склоняли головы перед королевой Алисентой, ластились к Эйгону?.. Малолетний лорд Тирелл, уважаемые хайтауэрские знаменосцы, что завтра, при встрече со двором, собирались кричать о правах и достоинствах короля Эйгона Таргариена?! Обнюхать ищейкам лорда Лариса придется, казалось, каждого… Мысли от вина все равно разбегались, путаясь. Дейрона он прервал, сводя на нет все опасения и не желая на хмельную и мутную голову даже вдаваться пока в подробности предположительных измен в войске лорда Хайтауэра: — Надо было тебе подпалить тем рыцарям задницы пламенем или выдрать языки. Будем драконами. — Станем жечь всякого, что несет вздор, пьяным сидя у костра, — вздохнув, выронил брат, — вот и выйдет, не останется у нас союзников. — Не будь наивным, Дейрон. Ты слишком долго оставался в покое Староместа, но сейчас ты в Королевской Гавани, и здесь каждый союз удобен временно… — Протянув руку Эймонд отобрал у брата несчастную нефритовую фигурку. — Люди хуже овец, люди сами хотят страха и хотят силы. Именно потому и нужен кто-то, кто держит меч над их головами, чтобы выгода для наших людей оставалась в верности. — К горлу отчего-то подкатил смешок. — Этим кем-то, Дейрон, должен быть не я один. Юный принц закусил губу, а по его красивому честному лицу пролегла тень задумчивости. Рыцарь, выросший в песнях, в зеленых дворцах и книгах, где все было разделено на добро и зло, долг и предательство, еще не научился тому, что в действительности границы были размыты, скользки, и часто пролегать могли через него самого. Несмотря ни на что, он, похоже, впрямь верил Эймонду, вслушивался жадно и был готов последовать за его приказом хоть в самое пекло преисподней, выдернутые с потолка важные слова его воодушевляли, хоть он и не показывал того открыто, вероятно, боясь нового упрека в слезливости. — Покажешь мне своих изменников, брат, ткнешь пальцем, и я снесу им головы, — закончил Эймонд уже совсем радужную мысль, что должна была успокоить Дейрона. Взглядом окинул комнату, лунный свет уже пробивался в окно, освещая браавосского Титана на гобелене. — Jomōzīlāt! — смягчился он все же, примирительно воздевая в воздух чашу. Дверь покоев отворилась с беглым стуком пяткой по дубу, и в горницу как раз вовремя протиснулся, наконец, стюард, балансируя с новым штофом арборского красного и плоским медным блюдом, на котором красивой спиралью были выложены ломти белого сыра, копченое мясо и даже фрукты — сливы и алые апельсины. Дейрон, не поднимая взгляда, сосредоточенно крутил между пальцами нож и что-то совершенно раскис. — Ну? — спросил Эймонд. — Хочешь говорить о войне, я верну фигурки, или мы прямо сейчас идем докладывать о твоих подозрениях Эйгону. — Дейрон помотал головой, мрачно вздохнув. — Не хочешь. Хочешь говорить о бабах, вернемся к староместским девственницам, но в чужие постели, Дейрон, свой нос больше не суй. — Не менее мрачно брат закивал. — Понял меня? — Понял, — покорно вздохнул Дейрон. Невыносимо уже было смотреть на эту рожу, столь юную и невинную, и столь кислую. Гнев все еще клокотал, но Эймонд чудовищным усилием воли загнал его поглубже. — Дейрон. Расскажешь еще о тех дорнийских коневодах?.. — перевел он все-таки ход. — Конечно! — ожив разом, тот с благодарностью и облегчением принял спасительную веревку, ему подброшенную. Тревожная заминка, скрипнув, отступила прочь, прибрав с собой ежедневно-вечные беседы о новом положении их мира, раздираемого на куски Вестероса. Дейрон подскочил, чокнулся с ним полупустым штофом и тут же, растеряв потрясение и недоверие в звонком голосе, затараторил, совсем как в детстве, а не своим новым, выученным южным говором, о потрясающих лошадях, которых видел на продажу в староместском порту. Тогда же, когда повелся на дотракийского жеребца. — Вот бы и мне такого… — мечтательно болтал принц так, что Эймонд уже готов был хоть сейчас сорваться, дернуть сира Тайленда, ограбив мелевшую в войне казну, и купить маленькому брату любого коня, какого тот бы пожелал. — Ноги от ушей, а скакать может по три дня без продыху, представляешь себе?