Послушай

      — Послушай, ты ничего о себе не рассказываешь. Может, расскажешь что-нибудь сейчас? Если, конечно, ты не против.       В комнате было темно, только блик луны, просочившийся через щель между шторами, спал на потолке, а Синдзи смотрел на него. Ещё он прислушивался к движениям и тихому дыханию Каору, стараясь уловить малейшие изменения. Вдруг эта просьба чем-то ему не понравилась?       После почти минутного молчания он сказал:       — А я последний Ангел.       Услышав это, Синдзи… ничего особенного не почувствовал. Как будто и не сражались они с Ангелами всё это время. Он слегка улыбнулся, и, почему-то шёпотом, сказал:       — Это многое объясняет.       — Что ты имеешь в виду?       — Просто, иногда кажется, что ты не знаешь некоторые очень простые вещи, а что-то делаешь так, как ни одному человеку в голову бы не пришло. Например…       Синдзи повернулся к нему. Он не мог разглядеть лицо Каору, но казалось правильным смотреть в его сторону, даже если видеть будет только темноту. К тому же, Нагиса прекрасно обходился без света — однажды Синдзи застал его вечером, когда в полумраке видно только размытые контуры предметов, без светильника и с закрытыми шторами, читающим книгу.       — Ты вообще не пользуешься зонтиком. А когда мы попали под дождь, ты его как будто и не заметил. Даже не наклонился, чтобы капли в лицо не попадали, просто шёл дальше.       — Почему ты тогда ничего не сказал?       — Мне показалось, это будет бестактно. Вдруг ты просто любишь дождь, а я с вопросами лезу.       — Ты можешь спрашивать о чём угодно. Но потом, когда расскажешь всё.       — Если хочешь… ты лежишь в кровати в той же рубашке, в какой ходишь днём, а люди обычно переодеваются в пижаму. Рубашка при этом совсем не мнётся, и утюга у тебя нет. Ты совсем не загораешь, и не пользуешься солнцезащитным кремом. Ещё, встречая кого-то, ты сразу говоришь человеку всё, что о нём понял, даже если это что-то, о чём рассказывать не стали бы.       Знаешь, я думал, что у тебя просто проблемы с социализацией. Ты ведь рос с Seele, а это даже хуже, чем с моим отцом. Теперь всё встало на свои места. Даже странно, что я сам не догадался. В конце концов, — Синдзи почувствовал, что краснеет, — таких замечательных людей, как ты, просто не бывает.       — Но ведь есть ты.       Синдзи смущённо улыбнулся и прижал к груди краешек одеяла.       — Знаешь, мне почему-то всё равно, человек ты или Ангел. Как будто это на самом деле ничего не меняет. Только, скажи, Каору, это твой настоящий облик, или Ангельский отличается?       — Ты видел остальных Ангелов. Было бы странно, если бы я выглядел, как человек.       — Покажешь свой истинный облик?       — …Боюсь, он тебе не понравится. Не могу сказать, что он вписывается в представление лилим о красоте. Синдзи сел на футоне, чтобы достать до его кровати, и протянул руку. Каору тут же взял её в свою.       — Понравится. Ведь это будешь ты.       — Может, когда-нибудь…       А утром Синдзи готовил завтрак для себя одного.       Медовый свет лился из настежь открытого окна. В тягучих лучах медленно и плавно танцевали пылинки. Шум машин не долетал до последнего этажа в изначальном виде, превращаясь в еле слышный ласковый шорох, напоминавший шум моря. Из глубин памяти прокралась какая-то мелодия, и Синдзи напевал её себе под нос, тихо, так, что голос терялся за шкварчанием масла на сковороде да стуком ножа по разделочной доске. Ещё шум готовки заглушил щелчок ключа в замке и тем более шаги Каору, которые трудно было различить даже в полной тишине, словно он лишь делал вид, что касался земли ногами.       — Что это за песня? Похоже на колыбельную.       Синдзи даже почти не удивился, что Каору расслышал его.       — Кажется, мама пела её, когда я был маленьким. Даже не думал, что помню это…       Он рассеянно улыбнулся. До сих пор, пытаясь вспомнить о матери, он невольно задумывался и об отце. Как они встретились? Какой была мама, почему она полюбила отца? Как бы они жили, не погибни она? Эти мысли приходили по ночам, подползали из тёмных углов комнаты, пытались забраться в голову, и только наушники с одной песней, что повторялась снова и снова, заглушали их скрипучие, сдавленные, вкрадчивые голоса.       Синдзи казалось, он помнит всего несколько эпизодов с мамой, которая была доброй и ласковой, и… любила его. Лучше всего он помнил её любовь, но от этого почему-то становилось больнее. Как будто воспоминания делали его странным образом причастным к её смерти. Логику собственной вины Синдзи не понимал, а потому старался просто не вспоминать.       Этим же утром воспоминание пришло само по себе, ненавязчивое, как треплющий волосы тёплый ветер, как хорошее настроение, наверняка тоже жившее с Каору, подобно домашней кошке, и по ночам забиравшееся под одеяло погреться.       — Хорошие воспоминания приходят в хорошие же дни. Главное не позволить им забыться.       — Ага… Учитель говорил, когда плохо, надо вспоминать что-то приятное. Но в такие моменты всё хорошее, что с тобой было как будто куда-то прячется. — он сдвинул сковороду с горячей конфорки, — Словно прожил целую жизнь, но ничего, что может тебя утешить, так никогда и не случалось. И эту песенку я наверняка забуду…       — Может, стоит её записать? Ты ведь знаешь ноты.       — Думаешь?       Каору кивнул.       — Сделай это прямо сейчас.       Нотной тетради у него не оказалось, пришлось расчертить обычный клетчатый лист. Синдзи продолжал напевать. Некоторые звуки он растягивал или пропевал несколько раз, чтобы точно подобрать нужную ноту. Иногда мелодия пыталась ускользнуть от него, обогнуть мысли, как горный ручей огибает брошенный в него камень, и тогда петь начинал Каору.       Листок с уже записанной мелодией Синдзи аккуратно сложил и спрятал в карман брюк.       — Было бы здорово сыграть её вместе. Из нас получится отличный дуэт, не думаешь?       — Лучше, чем можно себе представить.       Синдзи улыбнулся, но в его глазах читалась смутная, пока не осознаваемая им самим тревога.       — Тебя что-то беспокоит?       — Да, нет, ничего такого, просто… Подумал, сегодня такой хороший день, а я рано или поздно его забуду. А это то воспоминание, которое точно сможет мне помочь, если вдруг что-нибудь случится.       — У нас впереди ещё много чудесных дней, Синдзи. А если вдруг захочешь вспомнить именно сегодня — я обязательно помогу. Не нужно боятся, что скоро всё закончится, хорошо?       — Конечно. Конечно, ты прав. Спасибо тебе.       И он улыбнулся снова.       — …А до прихода на землю Ангелы не взрослели. Мы были, как чистые листы бумаги, ни время, ни пространство не оставили на нас отпечаток. Мы видели только звёзды, а они складывались в письмена, которые мои братья не сумели прочитать. Лилим называют их свитками Мёртвого моря. Там говорилось о пришествии Ангелов, о Евах, о тебе. Тогда я захотел во что бы то ни стало встретиться с тобой, как только придёт мой черёд спуститься на Землю. Это было самым первым моим желанием — нам ведь не было нужно хотеть. Потом я узнал, что лилим на земле несчастны, и тогда я решил подарить тебе счастье.       — У тебя получилось. Я никогда и ни с кем не был так счастлив, как сейчас с тобой. — он уткнулся лбом в плечо Каору и попросил: — Продолжай.       — Дальше ты и так знаешь: какое-то время я был с Seele, потом стал пилотом.       — Тогда… скажи, а каково было с другими Ангелами? Ты говоришь, вы не взрослели и ничего не желали, но ведь как-то общались?       — Да, но иначе, чем лилим. Больше всего я общался с Рамиилом, гигантским ромбом. Встреча с пятым Ангелом, как, впрочем, и остальными, за исключением Каору, была далеко не лучшим событием в жизни Синдзи, но он всё равно тихонько засмеялся.       — Он не обижался, когда его так называли?       — Настолько, насколько вообще мог. Знай он геометрию, требовал бы назвать себя октаэдром. Но его мало волновала наука.       Некоторое время они молчали. Беспокойные мысли вылезли из колеса чтобы передохнуть; в груди стучало непривычно лёгкое сердце.             Впервые Синдзи ни о чём не думал, только ощущал: осязал нити травы под пальцами, слышал стрёкот цикад, видел облако тумана, лежащее внизу, в долине, чувствовал тепло Каору сквозь рубашку.       Они уехали далеко от Токио-3. Прошёл всего день, а с наступлением утра придётся отправляться назад, но, казалось, город они покинули маленькую вечность назад, а ещё одна сидела в засаде на растущей луне, готовая с минуты на минуту прыгнуть на них и подарить объятия, смертельные для тревог.       — Помнишь, ты спрашивал о моём истинном облике?       Задремавший было Синдзи встрепенулся.       — Помню.       — Всё ещё хочешь его увидеть?       Он кивнул.       — Тогда закрой глаза.       Синдзи закрыл глаза ладонями и отвернулся. Он затаил дыхание, вслушивался, пытаясь угадать, что происходит за спиной       — Можешь смотреть. Пожалуйста, не пугайся.       Он отнял ладони от лица, встал с травы, обернулся. Сначала ему показалось, что Каору просто превратился в шар белоснежных перьев, зависший в воздухе. Потребовалось несколько секунд чтобы понять: он прятался за крыльями. Синдзи подошёл к нему и погладил перо, мягкое и пушистое.       — Я сам попросил тебя показаться, не нужно прятаться.       И Каору расправил крылья, недоверчиво, как птенец, собиравшийся отправиться в первый полёт; отчаянно, как мудрая птица, по запаху ветра догадавшаяся, что сегодня её подстрелят. Его тело сплошь было покрыто перьями; нимбы, венчавшие голову, были раздроблены на части, как кольцо Сатурна — на камни. Два десятка рубиновых глаз с напряжённым ожиданием смотрели на Синдзи.       — У тебя очень красивые глаза. — сказал он.       — Тебя не смущает их количество?       — Чем больше глаз, тем дольше можно ими любоваться.       Он отошёл на несколько шагов, а потом разбежался и крепко обнял его, зарывшись лицом и руками в пушистые нежные перья. Каору сложил крылья, обнимая его в ответ.       — Тебе и правда понравилось.       — Конечно. Ведь это ты.