Танит

      Salve, моя дорогая жена Корнелия! Я, навеки твой Септимий Гракх, пишу тебе эти строки, по-прежнему находясь в проклятой африканской земле. И пусть нас разделяют море и суша, сердцем я все также пребываю в Риме, рядом с тобой.       Два года мы держали в осаде Карфаген — этот тысячу раз ненавистный город. И вот наше войско наконец-то взяло его приступом. О, что это был за славный день! Мы ворвались через главные ворота Баала и учинили бойню, в которой выплеснули всю злобу. Мы сполна отомстили за прошлые обиды, нанесенные карфагенянами славному Риму. И тут я, кажется, должен был бы возрадоваться, что вскоре вернусь домой, и предаться торжеству, как это сделала большая часть моих сослуживцев, но события, произошедшие со мною несколько дней назад, ввергают меня в такое отчаяние и запредельный ужас, что я попросту не могу разделить с собратьями по оружию счастье нашей недавней победы.       Уже несколько дней к ряду я не сплю и не вкушаю пищу, но лишь пью вино, не разбавляя его, как какой-то грязный галл. Я совсем потерял счет времени. Мне кажется, что прошли месяцы или годы, хотя соратники убеждают меня в обратном. Я то и дело пытаюсь напиться до беспамятства, до пьяного сна, при котором веки сами смыкаются, а разум становится смутным и окутанным туманной пеленой. Но горе мне, ибо сон мой был украден темными семитскими богами. Увиденное мною в подземельях Карфагена, этого злобного демонического города, не покидает меня и преследует подобно собственной тени. До сих пор перед моими глазами возникают образы тех кошмарных видений, свидетелем которых мне не посчастливилось стать. Впрочем, мне следует бесконечно благодарить Юпитера, что я все-таки остался жив. Молю его, чтобы он вылечил меня от охватившего мой разум недуга бессонницы и безумия. Надеюсь, я смогу вернуться домой здоровым мужем.       А случилось со мной следующее. Финальный штурм Карфагена выдался тяжелым: уличные бои продолжались несколько суток, наши силы постепенно иссекали. Но Публий Корнелий Сципион предвидел скорую победу, о чем неустанно твердил в своих воззваниях, и это пробуждало в нас необычайную бодрость духа. К тому времени римский орел уже накрыл одним крылом половину города, и нам предстояло взять приступом оставшуюся часть. Когда наша когорта вошла через пробитые тараном врата Баал-Хаммона, мы столкнулись с отрядом ливийских наемников, продолжавших оказывать сопротивление. И хотя падение города было очевидно неизбежным, а попытки держать оборону — заведомо безнадежными, вооруженные противники не прекращали закидывать нас камнями и метательными копьями, скрываясь за баррикадами. Тем, кто в тот миг оказался в передних рядах, особенно не повезло, ибо на них обрушился смертоносный град валунов, от которого нельзя было увернуться. Вскоре наше подразделение начали теснить обратно за ворота, но центурион Луций Вигил, личным примером поддерживал нашу боевую решимость, повторяя, что впереди уже виднеются крылья Виктории.       Для победы нам было необходимо совершить всего один решительный рывок. Наш предводитель посчитал, что если мы разом навалимся на баррикады, держа над головами щиты и прикрывая не только себя, но и товарищей, то сумеем стремительно обрушиться на ливийцев. Именно так мы и поступили. Я помню, как мой слух пронзил свирепый возглас Луция Вигила, приказавшего построиться вплотную и ринуться на вражеские укрепления. Звон его мужественного голоса до сих пор пребывает где-то в моем сознании, как отзвуки давно отгремевшего боя, лязг мечей и грохот доспехов. И мы вновь продвинулись вперед, навалились на ливийских наемников и опрокинули на них хлипкую деревянную конструкцию, за которой они трусливо прятались. Затем мы перелезли через груду досок и бревен и перерезали каждого, кто не сумел скрыться от гнева Марса в этом хаосе сражения.       Когда живых врагов вокруг не осталось, мы, опьяненные потоками крови, принялись смеяться и вопить, как бесноватые подростки, напившиеся вина на весеннем празднестве. Но этого нам было мало. Неуемное буйство овладело нами, и мы хотели продолжать сражаться и убивать до потери сознания или до самой смерти. А потому, когда прозвучал вой труб, ознаменовавший падение Бирсы и взятие Карфагена, мы позабыли о приказах сохранять строй и разбежались небольшими группами по всему городу, чтобы предаваться мародерству и насилию. Не знаю, было ли такое помутнение только в нашей когорте, или все римское войско в тот час превратилось в свору озверевших шакалов, но я, к своему величайшему стыду перед богами, был одним из тех, кто оказался не властен над самим собой.       Сперва мы с тремя другими легионерами забежали в дом богатого ростовщика. О, что это был за дом! Занавески из пурпура, мебель из ливанского кедра, столовые приборы из серебра и вазы из финикийского стекла… Мы застали семью ростовщика на втором этаже — они заперлись в комнате, в которую мы без труда ворвались, выломав дверь. Но мы не стали убивать этих недостойных. Ни самого ростовщика, жирного, как переспелый сочащийся плод, ни его старую уродливую жену, ни их слабосильного сына, даже не попытавшегося дать нам отпор, мы не тронули. Тогда мне подумалось, что нам совершенно ни к чему марать мечи грязной пунийской кровью, но сейчас я понимаю, что этот акт непреднамеренного милосердия, вероятно, моя единственная заслуга. А все остальное, что было совершено мною впоследствии, представляет собой настолько тяжкие преступления, что я, похоже, начинаю догадываться, за что же боги так жестоко покарали меня.       В том богатом доме ростовщика двое из нас бросились набивать сумки золотыми кольцами, браслетами, жемчужными ожерельями и столовым серебром. Сам я никогда не питал слабости к подобным безделушкам, а потому оставил падких на сокровища легионеров и двинулся дальше. Еще один сослуживец увязался за мной.       Моего приятеля звали Марком, и он был хорошим легионером. В поисках забавы мы прошлись по опустевшей улице и поднялись на возвышенность. Оттуда дорога вывела нас к святилищу какой-то богини, которой издавна поклонялись жители Карфагена. Это было высокое здание, увенчанное куполом и сложенное из тяжелых каменных плит, которые поддерживали толстые колонны. Храм стоял на пирамидальном ступенчатом основании, по которому можно было подняться к разукрашенным яркими красками вратам. За колоннадой мы увидели нескольких жриц. Они, одетые в черный бархат, твердили какие-то странные фразы на своем семитском языке и поднимали руки кверху, взывая к нам. Поняв, что женщины просят нас не осквернять священное для них место, мы с моим товарищем начали потешаться над ними и покрывать их бранью. Услыхав наш дерзкий хохот, жрицы упали на колени и забормотали нечто невразумительное. Тогда мы, не страшась ничего, вошли в храм и стали расхаживать по нему с важным видом, осматривая обиталище чуждого римскому сердцу божества.       Внутри сооружение представляло собой темное помещение, окуренное дурманящими благовониями, в центре которого находилось бездонное округлое углубление. Туда, как известно, проклятые карфагеняне сбрасывают своих младенцев, принося их в жертву зловещим сущностям, которых из страха называют богами. Прямо над этим углублением я заметил отверстие в куполообразном потолке, через которое пробивался дневной свет. Эта прорезь, появившаяся в результате обрушения, по своей миндалевидной форме напоминала глаз. Вероятно, она образовалась из-за того, что один из осадных снарядов, запущенный римской баллистой, проломил купол, а камни посыпались прямо в бездонную яму.       На противоположной от входа стороне стоял идол мерзкой богини, коронованный полумесяцем, отлитым из белого серебра. Руки ее, тонкие и гладкие, тянулись к небу, а вместо лица красовалась морда льва. На мраморном полу около объекта поклонения были разложены цветы, чаши для подношений, наполненные сырым мясом, и горящие лампы. Мы подошли к статуе, чтобы ее как следуют рассмотреть, но я, почувствовав глубочайшее отвращение к чужому культу, с размаху ударил мечом по шее богини, отчего по ее каменному телу разошлась жирная трещина, а голова отлетела и, упав на пол, разбилась на несколько крупных кусков. И тогда я с гордостью, чтобы припугнуть карфагенянок и повеселить Марка, воскликнул:       — Carthago delenda est!       Павшие в отчаяние жрицы завопили так, как будто я не сломал статую, а убил у них на глазах невинного ребенка. Они набросились на нас, повторяя одно и то же на своем странном языке:       — Pene Baal! Rabet Tanit! Hu ash tabet Tanit!       Глупые обезумевшие женщины хватали нас за руки и ноги, царапали длинными ногтями и пытались повалить на пол. Когда они начали нас толкать в сторону жертвенной ямы, нам пришлось зарубить их всех до одной. Затем мы с Марком оглядели помещение и ужаснулись: тела жертв нашего преступления лежали вокруг глубокой бездны, находившейся в центре святилища, образовав ровную окружность. Могло показаться, что убиенные жрицы застыли в каком-то ритуальном танце и упали от бессилия, не окончив свой черный ритуал. А их кровь стекала тонкими вязкими струйками прямо в широкое бездонное отверстие в полу. Странный ужас охватил нас, и мы мгновенно протрезвели от прежнего неистовства. Жажда жестокости сменилась неподконтрольной дрожью, и мне стало так холодно, как не было никогда прежде. Я тихим голосом, проглатывая слова, предложил Марку покинуть проклятый храм семитской богини как можно скорее, и он, не говоря ни слова, двинулся к выходу.       Когда я обходил яму стороной, перешагивая через тело одной из жриц, то почувствовал, как скользкая холодная рука схватила меня за лодыжку. От испуга я вскрикнул, и мой приятель обернулся. Он бросился мне на помощь, но не успел: недобитая тварь, вцепившись в меня, бросилась в бездну, и я, не сумев сориентироваться и удержаться за уступ, полетел вниз вслед за ней. Все произошло так быстро и неожиданно, что ни я, ни мой сослуживец не могли ничего сделать. Последним, что мне удалось запомнить, было испуганное лицо Марка, нависшего над сужающимся тоннелем абсолютного мрака.       Не знаю, сколько мне пришлось пролежать на дне жертвенной ямы, но лишь одно скажу с уверенностью: когда я открыл глаза, уже настала ночь. Я это понял, потому что глаз моих достигло едва различимое сияние звезд, проникавшее в святилище через брешь в куполе. Поначалу мне подумалось, что я разбился насмерть. Было невообразимо холодно, я не чувствовал ни рук, ни ног и не находил сил пошевелить хотя бы одним пальцем. Я не мог повернуть голову и осмотреться, но подозревал, что лежу на груде костей младенцев, принесенных в жертву темной пунийской богине. Где-то рядом должно было валяться тело жрицы. Поскольку вокруг не раздавалось никаких посторонних звуков, ни единого шороха, я понял, что женщина разбилась насмерть, либо окончательно истекла кровью от нанесенных мною ран. Зато я слышал, как в яме гудел зловещий ветер, и его завывающий свист убедил меня, что я все еще жив.       Не имея сил подняться, я стал вглядываться в похожую на глаз щель в потолке. Удивительно, но взор мой как будто бы стал более зорким. Я отчетливо видел звезды, причем если раньше они казались мелкими блеклыми крапинками, то в тот миг они представились мне гораздо более крупными, яркими и пульсирующими. Я уловил что-то неестественное в этой картине, что-то необъяснимое и зловещее. Затем мне показалось, что брешь в куполе начала расширяться, открывая весь темный небосвод моему взору.       По голой черноте бездонного космоса проносились лиловые кометы, а мутные туманности обретали все более и более отчетливый вид. Созвездия пополнялись новыми светилами, каковые прежде были недосягаемы моему недальновидному взгляду. Затем в небе показался небольшой бронзовый шар, вращавшийся с бешеной скоростью. Он походил на волчок, закрученный вокруг своей оси, бешеный и неугомонный, но медленно скользящий по поверхности. Я не знал… Я не мог знать наверняка, но как-то понял, что это был он — предвестник богов. Насмешливый Меркурий предупреждал меня о надвигавшемся явлении грозного пантеона.       Вскоре появилась Венера, озаренная золотистым сиянием. Она была настолько же прекрасна, насколько и ужасна. Облик ее был изувечен оспинами, каковые образуются после падения гораздо более мелких небесных тел. От нее исходили губительная сила и колдовское очарование, пробуждавшие желание соприкоснуться с неизбежным. Вот тогда-то я перестал ощущать холод, и меня охватил настолько сильный жар, что я был готов завопить от боли. Но тело мое было мне неподвластно, и я в полном бессилии претерпевал все муки Аида, но это было лишь началом моей длительной казни.       Когда Меркурий и Венера покинули небосвод, появился Марс. Воздух наполнился гарью и кровью. Этот запах был мне хорошо знаком. Кровь пахнет изъеденным медным носом боевой триремы, ржавым гладиусом и смертью собратьев по оружию. Я прекрасно понимал, что появление бога войны не сулит мне ничего хорошего, и оказался прав в своих догадках. Марс привел меня в чувства, и я разом ощутил все свое тело, которое было изувечено и переломано. Мои конечности были недвижны, бедра раздроблены, а в шею впивались острые ребра чужих скелетов. Но самым скверным оказалось то, что мой череп был пробит в области затылка чем-то твердым. Похоже, мне не посчастливилось после падения удариться головой о камень, и я решил, что меня поджидает скорая кончина. Красный, как залежи киновари, Марс смилостивился надо мной. Быть может, он помнил, что прежде я много раз воздавал ему хвалу, пока шла осада Карфагена, и поэтому приглушил мои страдания. Вновь подступил холод, притупивший невыносимую боль, и я совсем перестал чувствовать что-либо ниже шеи.       Затем мне начало казаться, что над святилищем парят многочисленные крылатые твари — демоны из ночных кошмаров. Мою голову наполнил шелест, напоминавший неразборчивое перешептывание. Тысячи голосов, сводя меня с ума, одновременно повторяли бессчетное число неразличимых имен. Я сумел разобрать лишь три имени в этом хаотическом шуме: Фобос, Деймос, Танатос…       Вся эта отвратительная музыка была предзнаменованием появления самого ужасного из богов. Громадный Юпитер взошел из-за горизонта и заслонил собою все зримое пространство. Он был настолько колоссален, что мне начало казаться, будто я вот-вот упаду на него и погрязну в вязких океанах его текучей плоти. Царь богов обратил на меня взор своего единственного кроваво-красного глаза, и это было самым нестерпимым испытанием из всех, что выпадали мне прежде. Я увидал все то, что недозволенно знать роду человеческому. Мне открылись такие тайны, какие лишают сна и рассудка, обрекают на неизлечимое полоумие и немощное существование в нескончаемых припадках и истериях. Будучи не в силах оторваться от созерцания картин бесконечного ужаса, я заплакал, и мои слезы, затуманив взор мутной пеленой, спасли потрескавшийся разум от окончательного расслоения и уничтожения. Затем я вновь ненадолго потерял сознание, и тьма объяла все вокруг.       Когда я вновь открыл глаза, то подумал, что мои кошмары наконец-то закончились. Вокруг не было ничего, кроме холода и пустоты. Но я заблуждался, ибо вскоре вдали засверкало золотистое сияние. На мгновение оно вселило мне надежду на спасение, но по мере приближения я различил нечто грубое, древнее, титаническое. Это был Сатурн, окруженный несколькими слоями раскаленных колец, состоявших из множества мелких, как пыль, частиц, мчавшихся с невообразимой скоростью. Он приближался, чтобы пожрать меня, как когда-то пожирал собственных детей. За его спиной проступили бурлящие ледяные небеса Урана, и бездонные ядовитые океаны Нептуна, соприкасавшиеся и сливавшиеся в отвратительное месиво. Так приближалась моя смерть, а вместе с ней подступало мрачное царство Аид, где правил вечный и безумный Плутон. И я увидел их — черные башни, уходящие в недосягаемую ввысь и подпирающие мироздание своими ветвистыми вершинами. Я узрел иные миры и иных людей, которые совершают омерзительные обряды и предаются грязным оргиям, дабы воздать хвалу своим непонятным бесформенным божествам. И мой дух пронесся через миллиарды лет, миллионы миров, где повстречал мириады чужих цивилизаций, каждая из которых находилась на непреодолимом расстоянии от всех остальных. Только я, несчастный римлянин, увидел все эти миры разом, и на меня обвалилась невыносимая тяжесть никому неизвестной истории множества чужеродных народов и племен. Я узрел руины павших империй, погибшие города, уничтоженные планеты, взорванные светила…       Но все это было лишь дурным сновидением, ведь так, моя дорогая супруга Корнелия? Я крепко ударился головой о камень, и повредил себе мозг. Мои сослуживцы, которых привел Марк, нашли меня еле живым и вытащили из наполненной костями младенцев жертвенной ямы. Марк — хороший солдат и верный друг, он меня не бросил. Он позвал на помощь других легионеров, и они решили выходить меня. Сам центурион Луций Вигил поклялся, что снова поставит Септимия Гракха на ноги! Я до сих пор не могу ходить, не могу есть, не могу спать. Я ничего не могу, потому что стал убогим немощным калекой, но я верю, что однажды поправлюсь и вернусь в Рим.       Сколько времени прошло? Несколько дней? Месяцы? Годы? Солнце появляется и исчезает, а я ничего не могу поделать.       Кажется, я упоминал, что пытаюсь забыться, напившись вином? Глупость, ведь человек, который не может пошевелить и пальцем, не способен самостоятельно поднести флягу и сделать глоток. А мне никто не помогает. Кажется, вокруг вообще никого нет, как будто я совсем один. Как будто я все еще лежу беспомощный посреди голых костей и смеющихся надо мной детских черепов.       Так и есть, потому что Марк не пришел мне на помощь. Будь он проклят во веки веков!       Только сейчас ко мне пришло страшное осознание, что я опьянен не вином, а идиотическим безумством. Я вовсе не пишу никакого послания своей жене, а медленно умираю, сходя с ума. Мой мозг неисправимо поврежден, а тело уже не принадлежит мне. О, бессердечная львиноголовая богиня! Твоя шутка очень жестока. И я признаю, что получил по заслугам, но разве Марк не заслуживает такого же наказания в полной мере? Почему именно я, а не он, оказался здесь и узрел все эти демонические ужасы глубокого космоса?       Я чувствую, как опять подступает безумие. По небу разливается беспросветное зло, застилающее звезды. Я больше не могу различить ни цветов, ни запахов, ни звуков. Меня вновь уносит в далекие пределы, где не место человеческому рассудку. Меня влечет к чему-то очень тяжелому, очень плотному и черному. Оно уродует пространство, искажает время, пожирает свет. Я его не вижу, но знаю, что оно находится там, в центре нашей бесконечной вселенной. Стонущее и пульсирующее, непрестанно коллапсирующее воплощение первозданного хаоса. От него невозможно убежать, его нельзя победить или уничтожить. Оно было с самого начала и будет существовать до последних дней, пока однажды не погубит всю вселенную…       О, какое невообразимое наслаждение, какая нестерпимо приятная боль! Я чувствую, что меня ласкают холодные влажные руки зарезанной карфагенской жрицы. Мы оба вымазаны собственной кровью и мертвы. Славься, моя госпожа страданий! Моя дорогая супруга Танит! Я навеки твой Септимий Гракх!