Into It

Эллисон обожает отвлекать Кевина от работы. Правда, она — девушка умная, и потому понимает, когда его беспокоить не нужно. Но если Кевин засиделся за рабочим столом с ноутбуком и стопками бумаг… О, она точно придумает способ, как заставить его подняться из-за этого стола и отвлечься. Потому что совершенно невозможно работать, когда твоя девушка обнимает тебя за шею со спины, её длинные ногти массируют кожу головы, вызывая дрожь мурашек по шее, а сама она склоняется к самому уху, окутывает сладким цветочным флером и шепчет на ушко такие вещи, которые заставляют обычно невозмутимого Кевина краснеть. — Хочу, чтобы ты трахал меня и не давал кончить, — говорит она мечтательно, проводя ладонями сквозь коротко стриженые волосы на его затылке, — или, может, мы купим наручники — для меня или для тебя? Что думаешь, Кев? Хотя, я же так люблю твои галстуки, можешь просто связать мне руки одним из них. — Элли, — Кевин вымученно выдыхает, напряженно постукивает ручкой в пальцах по листу тетради. Поправляет очки на переносице — он всегда работает в них, но не носит в обычной жизни, хотя Эллисон была бы очень не против. — Да, милый? — мурлычет она. — Или, может быть… Как относишься к ролевым играм? Сделаем вид, что ты учитель, а я — твоя ученица? — ее изящные пальчики спускаются Кевину на шею, проводят нежно, длинные ногти едва заметно царапают кожу. — Хотя нет, конечно, я знаю, что возбуждает тебя гораздо больше, чем всё это, — она вдруг понижает голос, он принимает заговорщический тон, и Эллисон с удовольствием замечает, что Кевин замирает, прислушиваясь. — Медленный, медленный секс. Я буду сидеть на твоих бедрах и прижиматься так близко, что ты будешь грудью чувствовать мой пульс, — голос девушки способен ввести в транс. От нее пахнет ванилью, пудрой и весной. — И я буду громко стонать твое имя, буду приподниматься и опускаться на твоем члене, буду чувствовать, как крепко твои пальцы держат меня за бедра, — она так близко, что её губы касаются уха Кевина, — потом попрошу тебя, чтобы ты оттянул мой оргазм, и мы оба будем долго-долго ходить по краю, пока не… Кевин роняет ручку на стол. Задача выполнена. Эллисон едва сдерживает довольную ухмылку. — Не торопись, — говорит она бархатным голосом на ухо, прежде чем отстраниться, но Кевин тут же берет её за руки, сжимает запястья и разворачивается на стуле, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. — У тебя совести нет, — говорит он устало, но Элли видит пламя в его спокойных глазах и тянет его за собой, заставляя подняться на ноги. Кевин немного выше неё, но она всегда смотрит на него снизу вверх с такой убийственной уверенностью и без излишней скромности, так что они обычно — будто на равных. Сейчас Кевин и правда выглядит усталым, но когда Эллисон ведёт себя так, у него открывается второе дыхание. И вот он уже опускает ладонь на её талию, поглаживая сквозь ткань, вот — крепко держит её за поясницу, чтобы притянуть вплотную к себе. — Тебе надо больше отдыхать, — Эллисон вдруг обеспокоенно сводит брови. Кевин усмехается, но она снимает с него очки, кладет их на стол и обхватывает лицо Кевина ладонями, всматривается внимательнее. — Закрой к чертям свой ноутбук, Кевин, пожалуйста, и проведи вечер со мной. Она не хочет говорить это приказным тоном, но такой тон — даже в шутку — для неё привычнее всего. Элли выпускает лицо Кевина, и он тут же смягчается: берет ее ладонь, оставляет осторожный поцелуй на тыльной стороне, а потом прижимается ближе, кончиком носа проводит по её шее. — Извини, — бормочет он, пока Эллисон вновь запускает пальцы в его волосы, — командуй. Сегодня это на тебе. Это не было упрёком — по крайней мере, не таким, за который Кевину стоило бы извиняться, — и у Эллисон каждый раз сердце сжимается болезненно, когда он так делает. Сейчас она лишь кивает, не решаясь убеждать его в чем-то обратном, и думает, что наиболее действенным способом улучшить его состояние будет подарить ему хороший вечер. В их спальне стоит прохлада и полумрак: тёмные шторы задвинуты, включена лишь гирлянда с теплым желтым светом. Их кровать разобрана, потому что Элли провела там весь вечер с книгой, одеяло слегка сбито, но они оба не обращают на это внимания. Эллисон заставляет Кевина сесть, встаёт между его ног, глядя сверху вниз с лукавой улыбкой. Обожание во взгляде Кевина — пожалуй, её самая любимая вещь на свете. Никто никогда не смотрел на неё так, словно она — самое ценное, что есть во вселенной, а Кевин — смотрит. Смотрит и сейчас, когда его ладони мягко опускаются на её бёдра, а взгляд распахнутых глаз из-под бровей устремлен вверх. Элли проводит пальцами сквозь его волосы и склоняется, чтобы поцеловать Кевина в лоб, а после отстраняется и отходит зажечь ароматические свечи. Спальню постепенно наполняет запах сандалового дерева, лаванды и жженого сахара. Эллисон видит, как Кевин заметно расслабляет плечи, пока она выбирает пластинку на проигрыватель и ставит какой-то джаз. Она сама джаз не любит — но не настолько, чтобы не согласиться под него трахаться, — а вот Кевин обожает, и этим вечером хочется сделать ему приятно. Наконец комната погружается в подходящую атмосферу, Кевин устраивается на кровати удобнее, спиной облокачивается на высокое изголовье, чуть откидывает голову, глядя на девушку из-под прикрытых век. Решение приходит ей в голову спонтанно. Эллисон никогда не считала себя пластичной или хорошей в танцах — она может быть гибкой в сексе, да, но лишь в допустимых пределах. Однако Кевин всегда приглашает её потанцевать, если они выбираются куда-то вместе, и всегда делает комплименты тому, как плавно и ритмично она двигается — может, это просто лесть, а может, Кевин в танцах ни черта не смыслит, и ему нравится в его девушке абсолютно всё. Так или иначе, сейчас Эллисон встаёт посреди их спальни совсем рядом с кроватью и неторопливым движением откидывает волосы с плеч назад. — Сначала я раздену себя, — говорит она мягко, — а потом — тебя. Кевин облизывает губы, не отрывая от неё взгляд. Разбирается ли Эллисон в стриптизе? Совершенно точно нет. По крайней мере, не настолько, чтобы самой пробовать сделать нечто подобное. Но попробует ли она ради Кевина? Ради этого обожания в его взгляде, ради его поцелуев, которые последуют за этим, ради его распахнутых глаз? О, никаких сомнений. Эллисон медленно раскрывает шёлковый халат, под которым у неё — такая же шелковая рубашка и шорты. Халат спадает сначала с одного плеча, затем — плавно соскальзывает с другого, обнажая гладкую светлую кожу. Эллисон задерживает ткань на локтях, прикрывает глаза и выпрямляет плечи. Всё внутри неё отзывается гулкой дрожью от того, насколько она старается быть ослепительной, хотя знает, что для Кевина она ослепительна всегда — даже по утрам, без макияжа, в пижаме и с растрепанными волосами. Но ей хочется ощутить себя красивой — и она ощущает себя такой сейчас, когда халат с тихим шелестом падает на пол, и она слышит вздох Кевина. — Выбирай, с чего мне начать, — дразнит она Кевина, подходя чуть ближе к нему. Он следит за ней неотрывно — каждое движение, сканирующий взгляд вверх-вниз, взгляд, наполненный всё тем же уже знакомым обожанием. — Рубашка или шорты? — Шорты, — отвечает парень, и в голосе слышна лёгкая хрипотца от волнения. Они вместе уже почти четыре года, но Эллисон до сих пор удивляет то, как легко ей удается смутить Кевина или заставить его нервничать. Она послушно кивает, но слегка играет, прежде чем исполнить обещанное: приподнимает подол рубашки, оголяя плоский живот и резинку шортов, которую слегка оттягивает, заставляя её мягко врезаться в кожу. Потом шорты летят вниз — одним уверенным движением, — и она лишь делает шаг вперед, ногой отталкивая их в сторону. На ней красивое белье, но трусы закрывает длинная рубашка — так что Эллисон приподнимает её ткань, обнажает талию — и взгляд Кевина устремляется ниже, на полупрозрачные чёрные трусы в аккуратное кружево. — Ты потрясающая, — выдыхает Кевин едва ли не жалобно, и Эллисон делает ещё один шаг к нему, — можно я..? — Пока нет, — она хитро улыбается, её руки тянутся к рубашке. Первые пара пуговиц быстро оказываются расстегнутыми, а потом она чуть тормозит. — Хочешь, сначала я сниму бюстгальтер, а только потом — рубашку? Или сделать наоборот? — О, — Кевин сглатывает, — нет, давай в таком порядке. Рубашку в конце. Эллисон кивает, прикусывает губу, чтобы сдержать ухмылку. Она тянет руки за спину, хватается за застежку и расстегивает лифчик. Снимает она его так же медленно и неторопливо, а потом туманно на него смотрит, пока он висит на её пальце. Это — тоже чёрное кружево, и она бы даже оставила его на себе сегодня, потому что знает, как Кевин любит её грудь в белье, но сегодня ей хочется, чтобы он и её груди уделил немного внимания. Кевин прерывисто вздыхает. Эллисон старается смотреть на него, но чем дальше она раздевается, тем это труднее дается: его взгляд цепкий и внимательный, но вместе с тем в нём нет ничего неприятного или грубого — лишь нежность и восхищение. И вся эта сцена ничуть не сквозит пошлостью, как боялась Эллисон, когда идея о раздевании только пришла ей в голову. Отнюдь: она старается выдерживать ритм джаза, что играет на фоне, двигается так же плавно, запах лаванды и карамели оседает на её коже, а глаза Кевина в полумраке будто блестят. Наконец бюстгальтер оказывается в стороне, и Эллисон сквозь ткань рубашки осторожно сжимает свою грудь — а после расстегивает и остальные пуговицы, улыбаясь Кевину. Он, кажется, совсем теряет голову в момент, когда на девушке остается лишь рубашка и полупрозрачные трусы. Расстегнув рубашку окончательно, Эллисон подходит к кровати вплотную, встаёт на неё на колени, чтобы оказаться между бёдер Кевина и чуть над ним возвышаться. Ее руки — на его плечах, и Кевин тут же осторожно спрашивает: — Можно? Эллисон наконец кивает: сама не может так долго без его прикосновений. Кевин, едва не вздыхая с облегчением, опускает ладони на её талию, на голую кожу, проникает под полы рубашки, — но рубашка эта уже вовсе не нужна, так что Эллисон заставляет и ее соскользнуть вниз сначала с одного плеча, а затем и с другого. Кевин моментально склоняется к её груди, осторожно целуя кожу между ними — так осторожно, словно это хрусталь. Руки перебираются выше, будто ощупывают: вот соскальзывают с талии и ложатся на ребра, вот — находят покой на груди, каждая из которых умещается ровно Кевину в ладонь. Он едва заметно сжимает их, прежде чем убрать руки, а после садится ровно, чтобы быть с Эллисон примерно одной высоты. — Ну, иди же сюда, — говорит он тихо, и здесь уже даже такая сильная девушка как Эллисон оказывается чертовски слабой. Потому что Кевин Дэй, сидящий на кровати перед ней в полумраке спальни — зрелище, о котором она и мечтать не могла несколько лет назад. А тут он — хочет её, — и она не намерена говорить этому «нет». Поэтому, когда теплая ладонь Кевина ложится на её скулу, и Эллисон практически щекой чувствует разницу в размерах между её аккуратным точеным личиком и его большой ладонью, — когда Кевин так делает, Эллисон с удовольствием тянется навстречу и жадно касается его губ своими. Эллисон не прочь встречаться с Кевином всю жизнь как минимум из-за того, что он потрясающе целуется. Это всегда освежающая волна, которая после накрывает жестоким цунами — жестоким тем, насколько оно восхитительное; это всегда нетерпеливость и скорость, хотя сейчас у них есть всё время этого мира. Это вечное «мне тебя недостаточно» — в лучшем из смыслов, и относится фраза к обоим из них. Вот и сейчас он целует её, затуманивая рассудок, ошеломляя, накрывая бурей, — а потом Эллисон тихо стонет ему в губы, потому что Кевин вновь касается её груди ладонью и зажимает сосок между двух пальцев, осторожно ведёт рукой выше, заставляя бархатную кожу покрыться мурашками. Медлительность на время перестаёт иметь значение — потому что дрожащие руки Эллисон сжимают край футболки Кевина, и тот сам поднимает руки, помогая ей снять её, — а после она чуть оттягивает тонкую ткань нижнего белья на себе, будто дразня. Дразнить Кевина, когда он так возбужден — идея не из лучших, потому что он совершенно не церемонится, когда стягивает последний предмет одежды вниз и откидывает нижнее белье в сторону. — Эллисон, — выдыхает Кевин, когда его ладони снова ложатся на её талию, притягивая к себе. Он не говорит больше ничего, но его губы беспорядочно касаются её шеи и ключиц, оставляют влажные мажущие поцелуи, он прикусывает кожу, и Элли чувствует, как дрожат его пальцы на её талии. Она осторожно садится на его бёдра, двигается ближе, потираясь о его пах, и Кевин втягивает воздух сквозь зубы, снова касаясь губами её кожи. Это так лихорадочно и быстро, что все попытки Эллисон замедлить процесс ни к чему не приводят. — Элли, я хочу тебе отлизать, — вдруг говорит Кевин, и от изумления Эллисон даже приподнимает его голову за подбородок, ловит взгляд его глаз, чтобы увидеть в них все то же пламя и ни капли сомнения. — Но я буду лежать, а ты сядешь мне на лицо, — на его губах появляется ухмылка, пока у Эллисон от изумления перехватывает дыхание. — Вряд ли ты от такого откажешься? — Не откажусь, — соглашается Эллисон, и они устраиваются удобнее: Кевин ложится на спину, а Эллисон садится над его лицом, расположив ноги по обе стороны от его головы. Ладони Кевина сжимают её талию уверенной хваткой, чуть подталкивая девушку на себя, чтобы облегчить себе доступ, — а потом Эллисон чувствует первое прикосновение его языка, и ей приходится схватиться ладонью за изголовье кровати, потому что возбуждение дрожью сводит низ живота, срывая с губ высокий стон. Кевин обращается со своим языком до неприличия умело — именно до неприличия, потому что только этим словом можно описать стоны, которые издает Эллисон, пока жмурится и кусает губы. Кевин не выжидает и не пытается быть неторопливым — он знает, как ей нравится, и потому движения его языка быстрые и точные. Элли начинает казаться, что она чувствует даже те нервные окончания, о существовании которых не подозревала. И больше всего её каждый раз во время секса с Кевином поражает одна вещь — то, как он до мелочей знает, где прикоснуться и с какой силой это сделать, чтобы доставить девушке удовольствие. Эллисон чувствует, как у неё дрожат колени, и начинает искренне беспокоиться за дыхание Кевина, но пока держится на ногах, — тем более, он и сам широкими ладонями крепко поддерживает её за талию, пока она дрожит от удовольствия и выстанывает его имя, сжимая изголовье до боли в пальцах. Возможно, Эллисон даже чувствует жар в лице от того, как быстро она заканчивает. Но невозможно сдерживать себя, когда сидишь на лице у Кевина Дэя и наблюдаешь, как трепещут его ресницы, чувствуешь его стальную хватку, слышишь его тяжелое дыхание. Эллисон проваливается в дымку удовольствия, пока шепчет «Кев, Кев, Кевин», и, когда приходит в себя, уже лежит на его груди, чувствуя его заботливую ладонь на своем затылке. — Жива? — усмехается Кевин тихо, и Эллисон уже по голосу слышит, что от его порядочности не осталось и следа. Кевин за рабочим столом и Кевин в постели — иногда два разных человека. Эллисон, к счастью, без ума от обоих. — Живее всех живых, — фыркает она, приподнимаясь, чтобы снова сесть на его бёдра. Скользит, чувствуя его вставший член задницей, специально дразнит, замедляя движения и не слезая, ждёт, пока он отреагирует. Кевин, на удивление, лишь смотрит, опуская ладони на её бедра, поглаживает. Эллисон видит, как вздымается его грудь, видит подрагивание его пальцев и знает, каких усилий ему стоит сдерживаться сейчас, поэтому она тоже — усилием воли — останавливает себя. — Продолжим? — спрашивает Кевин чуть хрипло, и Эллисон с улыбкой кивает, склоняясь к нему для поцелуя. Кевин оказывается раздетым так быстро, что Эллисон не успевает заметить — как и не замечает, насколько быстро он открывает и надевает презерватив, а после достает смазку. И окончательно возвращается в реальность она лишь когда опускается на его член, ладонями упираясь в матрас, чтобы удержать равновесие, — и тихий, судорожный вздох Кевина, который головой по-прежнему лежит на подушке, сообщает ей о том, что он тоже слишком ждал этого момента. И это — как и всегда — сногсшибательно и обескураживающе, так хорошо, что от удовольствия сводит ноги, и уже через несколько минут Эллисон становится тяжело подниматься и опускаться с той же амплитудой, потому что мышцы не выдерживают такой нагрузки. Кевин помогает ей руками, поддерживает за бедра, но даже он замечает, как её стоны прерываются частыми вздохами, а движения замедляются. — Погоди, детка, — на выдохе говорит он, придерживая ее за талию, и Эллисон едва не с облегчением останавливается, — сейчас. Он выходит из неё, чтобы приподняться на кровати и сесть, спиной прижимаясь к изголовью, а потом притягивает к себе Эллисон — это та поза, которую они оба обожают, потому что она позволяет достичь наибольшей близости, — и они чувствуют это уже сейчас, когда Эллисон садится на его бёдра и прижимается вплотную к его груди. Теперь, когда она снова опускается на его член, угол вхождения становится ещё глубже, и потому она стонет сразу же, обхватывая его за плечи и жмурясь. Кевин коротко целует её в губы, теперь своими движениями помогая ей, и Эллисон действительно уже не нужно прилагать много усилий, чтобы подниматься и опускаться. Но она не ускоряется. Когда они сидят так, они любят делать это медленно, мучительно медленно — особенно мучительно, когда хочется быстрой разрядки и усталость накатывает волнами. У Эллисон дрожат ладони, когда она сильнее цепляется за плечи Кевина, прижимаясь грудью к его груди, чувствуя хватку его пальцев на бедрах и талии, когда Кевин не может решить, как лучше её держать. Эллисон опускает голову ему на плечо, носом утыкается в шею, делает рваный вдох, вдыхая запах мяты. И она неспешно приподнимается, задерживаясь в таком положении, пока Кевин не толкается бедрами ей навстречу, не толкается в неё, из-за чего с её губ срывается громкий стон. — Я хочу закончить, — бормочет она, когда Кевин влажно касается губами её виска. Вместо ответа он склоняется к её шее, прикусывает кожу, втягивает губами, оставляя яркий след, а она пальцами вплетается в его волосы, стараясь дышать глубже, когда хочется только стонать. — Я тоже. Поможем друг другу? — он усмехается, вдыхая через нос, а выдохом откидывает прядь волос со лба. На его виске Эллисон замечает капли пота. И у него ещё имеется наглость шутить? — Поможем, — легко соглашается девушка, хотя разум уже затуманивает приближающимся оргазмом, — и Кевин ускоряется. В этой позе ускорение в целом не слишком осуществимо, но он пытается — и эти попытки к чему-то да приводят, потому что, когда он снова кладет ладонь ей на грудь, Эллисон вздрагивает, издавая тихий стон, а потом Кевин ведёт ниже, по гладкой коже живота, ниже, на изгиб бедра, опускает пальцы на клитор и наблюдает за тем, как Эллисон молча открывает рот, хватая воздух, а после закатывает глаза и замедляется, сбавляет обороты, пока всё её тело содрогается от оргазма. Кевин заканчивает в тот же момент, когда чувствует, как она сжимается вокруг его члена, и на несколько секунд всё вокруг перестает существовать. Они находят комфорт в объятиях друг друга после, когда Эллисон лениво поправляет одеяло под ними и устраивается у Кевина на груди, устало закрывая глаза. Кевин после секса всегда становится непривычно нежным, да и сама Эллисон меняется от расслабления, не язвит и даже может стать ласковой, если Кевин будет с ней особенно милым и если она не чувствует себя слишком уставшей. Сейчас Кевин лишь медленно проводит пальцами сквозь её волосы, девушка чувствует, как под ней размеренно вздымается и опускается его грудная клетка, и так клонит в сон, что она выбирается из его объятий и садится, потирая глаза. — Ты похожа на котенка после сна, — бормочет Кевин, глядя на неё с ухмылкой и теплом во взгляде. Эллисон пару секунд смотрит на него в ответ, а потом начинает смеяться и хлопает его по плечу, делая вид, что обиделась. Кевин смеётся тоже и притягивает её к себе за талию, обратно в объятия, чтобы накрыть их обоих теплым одеялом и чмокнуть её в макушку. — Спасибо, — вдруг говорит он тихо, и Эллисон поднимает на него голову. Кевин смотрит на неё с мягкой улыбкой, заправляет прядь светлых волос за ухо. — Я правда отдохнул. Мне это было нужно. Ты всегда знаешь, как лучше. — Всегда пожалуйста, — она хмыкает, а после быстро касается его губ своими, прежде чем опустить голову и снова устроиться у Кевина на груди.