Красавица и чудовище

Здравствуй, дорогой друг. Хочешь, я расскажу тебе сказку? О, не спеши звонить в полицию. Постановление суда не рассказывать сказки истекло вчера, потому вот он я. Усаживайся поудобней и слушай. Давным-давно жила-была красавица и звали ее Вэнь Кэсин. Намаялась, наверное, девица с таким именем, спросишь ты? Тяжко приходилось в основном окружающим, когда красавица имела время и вдохновение докопаться до них. Бывало, как приставит веер свой наточенный к горлу и испросит голосом нежным на ухо: «Слышь, зараза, где деньги, что я велел тебе спереть?». А когда была она не в духе, ибо вино имело свойство заканчиваться, то головы с плеч так и летели. В один прекрасный день (для жителей Долины Призраков, конечно) пробудилась красавица ото сна хмельного, а поселения её нет на месте, словно ветром сдуло. Качественно так сдуло –- ни ворот, ни статуй с драконьими головами, ни трона роскошного, ни любимого ханьфу, расшитого золотом, сто пудов весящего. Задалась вопросом красавица: «И нахрена я вчера так налакался?» А после завопила что есть мочи: — Призраки, вашу мать! Хоть бы бутылку вина опохмелиться оставили! Найду –- убью нахрен, закопаю, потом раскопаю, порублю… ай, — и схватилась за висок ноющий, бодуном немилосердным спополамившись. Куда подевались призраки всей долиной — неведомо, даже записки не оставили, вдруг ум пытливый Вэнь Кэсиновский обнаружил бы зацепку, как на след беглецов выйти? Ну, или писать никто не умел. Ещё раз смачно выругавшись, умылась красавица в ручье водой студёной и побрела на поиски жилища. Уже хоть какого-нибудь. Дворца поприличнее гектара два площадью. Долгое время не находилось жилплощади подходящей, достойной той неземной красоты. Все какие-то усадьбы нищебродские да казармы солдафоновские. Пока, наконец, не узрел Вэнь Кэсин среди снегов белоснежных возвышающийся над горами замок прекраснейший. Обнесенный по периметру трехметровым забором с колючей проволокой под током. Гостей здесь явно любили. Ломанулась красавица прямо через главные ворота, себя не жалеючи, обдирая полы ханьфу об иглы колючие, на 220 Вольт. Ведь внутри должна была цвети роза, ну или хризантема, хотя бы –- чтобы все по канону было. Но вдруг выскочило навстречу из дворца чудище в белом саване, замахало рукавами длиннющими, закричало нечеловеческим голосом: — Хватит шастать, на вас жратвы не напасешься! Пошло прочь, попрошайко немытое! — Почему это немытое? — оскорбился Вэнь Кэсин совершенно натурально. –- Вот сейчас уже обидно очень было. Сделало чудовище в воздухе пируэт, словами неописуемый и приземлилось рядом с Кэсином на землю. Заколку в волосах поправило да рейтузы подтянуло повыше. — Ты мне тут зубы не заговаривай. Ходят тут по помытому, то одного еле выставил, ты гля — второй приперся. Похмелиться, небось, хочешь? Ох и хотелось ответить “да” нашей раскрасавице, вот только понимала она, что с таким ответом правдивым полетит из дворца первым рейсом. И не на Боинге в Шарм-Эль-Шейх. — Ну что вы, как можно, — скромно очи потупив, Вэнь Кэсин ответствовал. — Я редиску ищу на рассаду. От невежества подобного чуть не разорвало чудовище на дюжину чудовищ поменьше! Кто же редиску рассадой покупает, она в семечках растёт, то каждой чайке безмозглой известно, а этот стоит и зенками лупает. Но инь с ними, с семенами, какого сорта редиску? Неужто остолоп этот в ханьфу расписном думает себе, что сорта «Ризенбуттер» и «Пионер на грядке» одинаковые абсолютно?! И покуда чудовище норовило то ли от злости не лопнуть, то ли лекцию прочитать часа на три, Вэнь Кэсин бочком-бочком за ворота и шмыгнул. За тройной оградой с колючей проволокой сад-огород раскинулся, с теплицами да поливом автоматическим. Поодаль деревья плодовые росли, почти до земли ветвями склонившись –- столько яблок, груш да слив уродилось. — Заебись, — промолвил Вэнь Кэсин восхищенно. — Здесь-то и заночую. Зашагал он бодро по дорожке брусчатой до дворца белокаменного, и тут на пути его снова возникло чудовище, гневно крыльями носа трепещущее. — Ну ты и наглый, –- прошипел хозяин усадьбы. — Да, я такой, — бесстыже оскалился Вэнь Кэсин. — Послушай, почтенный э.. — Е Байи, — представилось, наконец, чудовище. — Эк тебя. Места, вижу я, тут много, на всех хватит. С урожаем у тебя проблемы –- так я подсоблю, не объем, — поиграл бровью Вэнь Кэсин и очами бесстыжими на свою талию тонкую указал. Умолчал он, конечно, что выпьет всё, что увидит, а чего очи не разглядят, то по запаху найдёт и тоже употребит за милую душу. — Коли грустно тебе станет, развеселю, –- добавил Кэсин голосом сладким. – По рукам? И осознало чудовище в ханьфу белоснежном, что проще этого впустить, чем пояснить ему, почему нет. А Кэсин тем временем во дворце обустраивался. Занавески сменил первым делом во всех залах, обои переклеил на свой вкус и уже к паркету заморскому примеривался, как вдруг взгляд его пал на цветок неведомый, одиноко отдельно стоящий под колбой стеклянною. — Это что еще за гибискус? — губу поджав недовольно, раскрасавица молвила. — Руки прочь свои шаловливые! — Е Байи возник, словно черт из табакерки на пути кэсиновском, рукава в запрещающем жесте раскидывая. — Это цветок волшебный, Хрен называется. И легенда гласит, что в нем смерть кощеева. Короче, под защитой Юнеско. Много чего хотела сказать и спросить раскрасавица нецензурного, но в этот момент в ворота главные замка прекрасного заколотили так, словно там рота барабанщиков стояла. — Открывай, чудище ужасное, не то я тебе все патлы повыдергаю! — завопили за забором женским голосом, знакомым подозрительно. — Пошли вон, свидетели Иеговы! — Е Байи за меч схватился было, да раскрасавица уже к воротам неслась, только кроксы из-под ханьфу сверкали. Открыл Вэнь Кэсин замков дюжину, да пальцы изящные застыли поверх цепочечки — последней преграды от грабителей, коли верить словам Е Байи. Хоть на двадцать засовов амбарных дверь закрой, а коль про цепочку забудешь, то всё, заходи, народ, бери что хочешь – сию мудрость передал чудовищу дед его, а тому его дед. Сощурился раскрасавица и спросил: — А как нашла меня за тридевять земель, негодница? И ответствовала Гу Сян, дева мудрая: — Тю, господин, вы бы хоть доставку с Амазона на деревню в тридцати милях отсюда переадресовали, — и у виска покрутила. Воткнув лопату в землю, взирал на воссоединение друзей давних Е Байи с чувствами двоякими. Давно не видел он, когда кому-то от всего сердца при встрече радовались. С другого бока, это что же теперь – два охламона по саду его прекрасному меж теплиц да клумб будут шляться и рукавами своими размахивать?! И открыл почтенный старец было рот да рявкнуть возжелал грозно: «А ну, пошли отсюда два оба, чтобы глаза мои вас не видели!». Однако вслух сказал совсем иное: — Ишь, дверь расхлебячили, колорадских жуков понапустите. Проходите, живо-живо, ужин через полчаса. И чтобы девицу накормил хорошо, ишь, тощая какая, никто замуж не возьмёт! — Слушаюсь и повинуюсь, — улыбнулся Кэсин, жало своё красивое оскаливши, и, повязав бант передника на талии тонкой, в сторону кухни устремился. — Эге… — промолвила Гу Сян, ехидно на Е Баий уставившись. — Ты, что ли, новый папик сахарный хозяина? — Постыдилась бы, девица, с даочжаном почтенным этак разговаривать! – возмутился чудовище, приосанившись. — Понятно, сахарный старый хрен значит, — окинув взглядом с макушки до пят, изрекла девица говорливая. — Сахарной свёкла бывает да тростник, бестолочь ты необразованная, — зашипел гусаком Е Байи. — А ещё шуга-мамми, но ты явно мужского пола, — не унималась Гу Сян и этак пододвинулась, голос понизивши. — Но понять могу. За хозяином ух… толпами мужики с бабами увивались. Да всё попробуй угоди. Даже вон Скорпион Царский сватался. Да-да, приехал со сватами, сундуками, и молвит: или мой будешь, или хату твою спалю. А знаешь, что хозяин ответил? — Ни к чему мне сплетни сии, — фыркнул Е Байи, но активировал ци так, чтобы ухом правым все интонации уловить в голосе девичьем. — Послал его на хутор бабочек ловить, а коли ещё раз припхается Скорпион Царский, обещал всем клизму в одно место воткнуть, жениху же об голову эрху раздолбать. — Что за молодёжь пошла, эрху от пипы отличить не может, — фыркнул Е Байи, осознавая, что язык его не всегда друг ему. Хотела было Гу Сян ответствовать ехидно, как донеслось с кухни: — Ужина время! Ломился стол от яств на любой вкус, вино по чашкам разлито, а Вэнь Кэсин в розовом ханьфу был говорливей обычного. Взгляд глаз его с поволокой, алой краской подведённых, всё чаще на Е Байи задерживался. Коли не знал чудовище натуры раскрасавицы гнусной, поверил бы, что глазки строит и всяко намекает на забавы, что за дверьми закрытыми творятся. «Замыслил что-то», — подумал Е Байи. И не подвела чуйка даочжана премудрого. Только время за полночь перевалило, как почувствовал чудовище, что некто хрен заветный из земли сырой выкапывает! И не просто лопатой тыкается, а, этак, ухватив пальцами алчными, медленно-медленно тянет на поверхность! — Охрана, в ружье! — завопило чудовище гласом нечеловеческим и прям в исподнем на спасение хрена животворящего ринулось. И застало Кэсина бессовестного в тот момент именно, когда он уже почти колпак волшебный сломал окончательно. — Ах ты ж тля окаянная! — огрев раскрасавицу ночным горшком, пустым по счастливому обстоятельств стечению, Е Байи телом своим богатырским заслонил растение чужеземное. — И пригрел же змеищу на груди широкой, откормил кабачками без гмо! — Да я только спросить… — пробормотал Кэсин, слегка устыдившись. — Интересно же… что за хрень такая диковинная. — Пойди прочь с глаз моих, и чучундру свою забери с собой, пока она мне весь огород, что тот долгоносик, не обглодала! Понурилась красавица, в рукав ханьфу высморкалась и побрела, светом луны палимая, куда глаза глядят с подводкою. И Гу Сян за ней увязалась, конечно же. — А я говорила, говорила, что папик сей уже и не папик, а дед заунывный. Ну и что, что замок красивый, так и вы уже не первой свежести, могли бы и поскромнее себе кого поприглядывать… — Да что ты, дева глупая, о великой любви знаешь? — с тоскою Кэсин ответствовал. — Вот пойду сейчас и втоплюсь в болоте черном, сгублю себя в расцвете лет прекрасных. — Это зачем? — Потому что так принято. — А завещание на меня переписали? — ковырнула носком сапожка Гу Сян сыру землю. — Окстись, какое завещание? — застыл Вэнь Кэсин у кромки воды. — Ну как же, — взялась пальцы загибать девица. — Заколки золотые в количестве, богатства в сундуках… хозяин, мне приданое надобно, скоро замуж. — Ишь, уже и пересчитать успела. Награбленное призраки уже на авито распродали. — А заколки подаренные?! — указала она на те, что из причёски Вэнь Кэсина торчали кокетливо. — Не подарили, а сам отобрал, — подметил красавица. — Что ты паришься, помру я, муж твой сам тебе приданое должен обеспечить, меня не будет, всё тебе достанется. Эх, дурёха, всему-то учить надо, — и по лбу Гу Сян постучал. — Не мешай мне с луной да ветром прощаться. Присвистнула Гу Сян: совсем хозяин от любви того. И кабака в окрестностях не имелось, глядишь, испил бы вина и стал на дудке своей до утра играть, а после передумал может. Хотела Гу Сян метнуться кабанчиком по верхушкам дерев до деревни ближайшей, как вдруг явилась беда, откуда не ждали. — Вот ты где, Вэнь Кэсин, — собственной персоной Царский Скорпион нарисовался. — Долго выжидал я, как повылезешь ты в мир под небесами из отшельника обители. — А что, за колючую проволоку зассал лезть? — ухмыльнулся Вэнь Кэсин. — Коли любил бы по-настоящему, сломал бы стены, вызвал Е Байи на дуэль. — Довольно! — обрубил Се Ван. — Так каков твой окончательный ответ? Показал Вэнь Кэсин жест неприличный, даже мысль нецензурную в слова обречь не удосужившись. — Готовься к смерти, — прошипел Скорпион сквозь зубы и к пипе своей потянулся. — А чем, по-твоему, я тут до тебя занимался?! Не мог бы ты свалить, пожалуйста, и я как-то сам без тебя разберусь! — Ну уж нет. Сначала ты послушаешь мою убийственную мелодию и вон та женщина со скорпионом на бедре танцевать отвратительно будет. Ударил по струнам Се Ван, наполнив пространство вокруг музыкой омерзительной. А всё потому, что в музыкальную школу не ходил, учился играть как придётся и всех запугал, чтобы никто возразить не смел, что так себе из него исполнитель. Ибо никто не смеет перечить Царскому Скорпиону. Никто. Упали на колени Вэнь Кэсин да Гу Сян, уши ладонями зажимаючи; сварились лягушки в болоте тёмном, где-то в топях избушка на курьих ножках закрутилась, а после стала в такт брейк-данс пританцовывать, а из леса медведь вышел и голосом человеческим взмолился: — Наконец-то нормальная музыка. Друг, а поставь-ка Настю Каменских с Потапом? О, не спеши убегать, дружок. Сказочка ещё не закончилась, да и я надёжно приклеил тебя к стулу. И прежде чем ты позовёшь на помощь, я дорасскажу тебе сказку, пусть и снова получу запрет рассказывать их ещё на два года. Пригорюнился тем временем Е Байи. Никто суету не наводит, а, главное, тесто на круассаны к завтраку не ставит. Вон и дудку свою забыл, так быстро ушёл, гнева праведного испугавшись. И решило чудовище горное сменить гнев на милость. — Ладно, так и быть, можешь вернуться, — провозгласил дед, ворота дворца отпираючи. Но тишина глухая была ответом ему. — Вот щас не понял, — Е Байи вмиг всеми редисками ощетинился. — Я ему, значит, милость свою дарую, а он уже усвистел куда-то с девкой бесстыжею. Прислушалось чудище в белом саване к ветру буйному, да ухом чутким с 5-ж покрытием мелодию ужасающую уловило, что тот вай-фай бесплатный. И ринулось, не раздумывая, спасать свои круассаны утренние, а то желающих на них как-то дофига объявилося. И была на болоте битва удалая молодецкая, да такая, что про нее потом еще сотни лет анекдоты рассказывали, а особо болтливые да с фантазией еще и на Нетфликс продали. И победило чудовище в одеждах белоснежных Скорпиона Царского, но и само пало, ядом его смертельным ужаленное в то место, о котором приличные люди в рассказах не упоминают. Тут бы и смерть ему, а сказке — конец, но спохватился Вэнь Кэсин в минуту последнюю, помчался, себя не помня, назад во дворец, да и выдрал Хрен волшебный с корнем из горшка диковинного без сожаления. И когда упал с того Хрена лепесток последний, зарыдала красавица на три октавы, заголосила да обхватила ладонями белыми тело бездыханное. — Да хватит орать мне на ухо! — от воплей сиих дед Е Бай мигом от сна смертельного очухался. Ну, а дальше все, как у людёв положено: много бухла и за свадебку. В основном, конечно, первое, ибо в паре сей один был не дурак выпить, а второй еще и пожрать. Так что за огород их да лужайки можно было уже не беспокоиться. А заек и так по лесу дохрена бегает, про них тебе пусть Хрюша со Степашкой рассказывают.