Разве бывают бары, открытые среди бела дня?

*** Было уже темно, когда я проводил Патрицию Хольман. И медленно поплёлся домой. Внезапно накатило чувство и опустошения. С неба сеял мелкий дождик. Я остановился перед витриной. Да, выпито слишком много, я заметил это только теперь. Меня вовсе не шатало, но я это отчётливо осознал. Я вдруг почувствовал жар. Расстегнул пальто и сдвинул шляпу на затылок. Что, чёрт побери, я ей там наговорил? Похоже, меня опять развезло. Иначе я не понимаю, почему при прощании у неё были такие большие глаза и такой странный взгляд. Любопытный, немного жалостливый и невероятно удивлённый. Знать бы, что я ей наговорил, боже. Страшно было даже припомнить. Что-то она мне такое сказала напоследок… Я напряг мозг. Он отозвался ноющей болью в висках. Что-то про… — Робби! Я резко повернулся, вздрогнув от неожиданно громкого голоса над ухом. Передо мной стоял Ленц и улыбался во все тридцать два. О Господи! Меня прошиб холодный пот. Я говорил с ней про Готфрида. Точно, совершенно точно, что-то про него… Про то, какой он хороший товарищ… И как он иногда бывает совершенным кретином… Но я всё равно очень его… «Люблю» — это слово, тихо и с каким-то задавленным хрипом, вырвалось из моего рта облачком пара. — Что ты там бормочешь, детка? — Ленц потряс меня за плечо, словно я был окаменевшей статуей. — Или сейчас от тебя бесполезно требовать внятных ответов? Ты, я вижу, только что из бара? — Из бара… — я всё ещё не мог прийти в себя. Какой ужас. Здесь, на холодной, громыхающей автобусами улице, всё выглядело совершенно иначе, чем в полутьме бара. Там можно было говорить и рассказывать всё, что хочешь… Это развязывало язык. А здесь хотелось укутаться потеплее в пальто и молчать, молчать и вообще исчезнуть куда-нибудь подальше. Я проклинал себя самого. Можно представить, какое впечатление я произвёл на девушку! Она наверняка всё заметила. Ведь она почти не пила. Она не могла принять это за что-то другое… Девушки очень хорошо чувствуют такие вещи. Готфрид окинул меня сочувствующим и каким-то недоверчивым взглядом, словно бы моих слов не было для него достаточно. Он взял меня под руку, и мы пошли куда-то в противоположную сторону от бара. — Я бы, конечно, мог начать расспрашивать тебя о твоей новой пассии, с которой ты так мило наклюкался сегодняшним лунным вечером, но не буду. И так знаю, кто она, — он мне подмигнул. — Куда мы, Готфрид? — всё, что мне сейчас хотелось, это упасть куда-нибудь, желательно на кровать, зарыться лицом в подушки и провести так остаток своей жизни. В одиночестве и позоре. — А ты мне не доверяешь? — Ленц сделал нарочито обиженное лицо и надул губы. — К нам, детка, мы идём к нам. Всё, что тебе сейчас нужно — это хороший стакан рома. Поверь, если ты не ушёл с этой очаровательной дамой, домой тебе тоже нельзя. Тоска съест тебя изнутри. Я покорно кивнул. Я казался себе выкрученным мокрым полотенцем. Ведь из-за неё я напился. Ну и пусть себе думает обо мне, что хочет, теперь мне это безразлично — по крайней мере она с самого начала узнала, с кем имеет дело. Зато рядом Готфрид — и запах его одеколона, его шершавые ладони и звонкий смех, всего этого у меня сейчас никто не отнимет. Может, оно и к лучшему, что вечер так повернулся. *** — Спокойной ночи, — сказал я, не взглянув на неё. Пат выглядела теперь очень бледной и усталой. Дорогой я смотрел в окно, а она сидела в углу и не шевелилась. Я даже не слышал её дыхания — так тихо она молчала. Я не хотел на неё смотреть. Зачем я вообще вытащил её на этот вечер? Чтобы что-то ей доказать? Что я не просто бедный, стремительно угасающий и неспособный на нормальные чувства водитель такси? Что я адекватный, вполне при достатке и не лицемерный ублюдок? Бред, это просто смешно. Скорее, я хотел доказать это себе. Это и то, что я впринципе способен на чувство к женщине. Такой, как она. Не к проститутке, с которой можно быстро перепихнуться, представляя при этом лицо кого-нибудь другого, (Кого-нибудь? Ты знаешь, кого, Робби), а именно к Женщине, с большой буквы, красивой, умной, очаровательной, женственной и приятной. Но нет. Я только зря провёл этото вечер, напиваясь в одном за другим ресторанах и безразлично смотря на то, как её окучивает этот кретин Бройер. Ужасно. Она тоже мне ничего не сказала, только потупила взгляд. Теперь она точно всё поняла. Может, оно и к лучшему. *** В баре было ещё довольно много народу. Ленц и Фердинанд Грау играли в покер с владельцем магазина модной одежды Больвисом и ещё несколькими мужчинами. — Присаживайся, — сказал Готфрид, — сегодня покерная погода. Я отказался. Пока он говорил мне что-то про то, как хороша идёт игра и масть так и прёт, я смотрел на него осовелым взглядом. Почему именно он? Почему вообще он? Что я в нём такого нашёл, чтобы одним своим присутствием в моей голове он мешал мне жить вполне нормальной жизнью? Высокий, с вечно смеющимися глазами. Такими голубыми, в цветных крапинках, глазами — в этих глазах неосторожному человеку запросто можно было утонуть, захлебнуться, наглотавшись искрящегося, игривого лазурного моря. И я, похоже, захлебнулся по самое не балуй. Я очнулся этого потока скользких мыслей, потому что Готфрид щёлкал у меня пальцами перед носом. — Детка, приём! Земля вызывает рядового Локампа! Увидев, что я снова в себе, он улыбнулся, тряхнув своей огненной гривой — она отливала медным в свете закатного солнца, и мне показалось, что сейчас с неё посыплются искры. — Будешь играть? — Ну ладно, — согласился я, — давай. Я не хотел здесь задерживаться. Но теперь, после хорошей партии (я на первой же сдаче на двух королях обставил четверых), я вдруг снова почувствовал почву под ногами. Настроение, конечно, было неважное, но всё-таки здесь была моя старая честная родина. И Готфрид. — Поставь-ка мне полбутылки рома! — крикнул я Фреду. — Смешай его с портвейном, — сказал Ленц. — Нет, сказал я. — Некогда экспериментировать. Хочу надраться. — Ну так выпей сладких ликёров. Что, поссорился? Нет, Готфрид. Не поссорился, а влюбился. Жалко, что я не могу этого тебе рассказать. — Ерунда. — Не скажи, детка. И не пудри мозги старому папаше Ленцу, который собаку съел в сердечных делах. Признавайся и хлобыщи. У меня внутри что-то ёкнуло. Если ты и правда собаку съел в сердечных делах, Готфрид, как же ты не замечаешь причину моего состояния? Или ты таким изощрённым способом пытаешься заставить меня признаться? Тебе. И себе, в собственных страхах. — Просто запутался в своих чувствах. Но не ссорился ни с кем, нет. Ленц вопросительно выгнул бровь, окидывая меня заинтересованным взглядом. — Запутался в чувствах, говоришь? И кто же мешает тебе определиться, детка? Я хмыкаю. — Наверное, я сам. — сделав небольшую паузу и набрав в грудь немного воздуха, я добавляю, — И ещё кое-кто. Один человек. Готфрид делает глоток из своего стакана с содовой, после чего ставит его на стойку и наклоняется ко мне чуть ближе. Я снова чувствую запах его дубового одеколона, приятно обволакивающего и успокаивающего нервы. — И кто же этот человек, детка? Неужели тебя угораздило влюбиться сразу в двух прекрасных дам? Вот ты пройдоха, надо же! — он хотел было хлопнуть меня по плечу, но я внезапно дёрнулся, ловя его за запястье и останавливая. Он непонимающе заморгал. Попытался отнять руку, но я словно окаменел, не выпуская его и не переставая смотреть ему прямо в глаза. — Что это с тобой, Робби? — он нахмурился. Я продолжал пристально смотреть на него, а в носу у меня почему-то защипало. От страха тряслись поджилки, но я понял, что вот он, момент. Сейчас или никогда. Я чуть крепче сжал его запястье, притягивая Ленца ближе и заговорщически наклоняясь к самому его уху: — Я влюбился, Готфрид. Втрескался, как девчонка. По его изменившемуся выражению лица я вижу, что до него начинает доходить. Медленно, откуда-то из далека, но доходить. Он резко вдыхает, и я вижу, как дрожат его ресницы, пока он набирается смелости задать последний вопрос: — В кого, детка? — В тебя. У меня в груди что-то ухает. Кажется, будто всё вокруг затихло, осталась только звенящая тишина и отчаянные глаза напротив. Готфрид шумно сглатывает, отстраняясь от меня. Его запястье выскальзывает из моей ослабевшей руки. Он просто молчит. Нет, Господи, только не молчи! Пожалуйста, Готфрид, не молчи, скажи что-нибудь! Что я дурак, что кретин и совсем спятил, что чёртов извращенец… — Ладно, — крикнул он игравшим следующую партию за столом, — кто сдаёт? Мы с Робби снова в игре. *** Мы играли в течение часа. Всё это время я настороженно поглядывал на Готфрида, но тот и бровью не повёл. Держался, как обычно, как будто всё так, как и должно быть. Только раз я встретился с ним глазами — его взгляд был настороженным, с ноткой какого-то осознания и любопытства. Что ж, спасибо, что не дал мне в морду на месте, или не рассказал всем собравшимся о моей поехавшей крыше. А на что ты надеялся, Робби? На взаимность? Чушь собачья. Я довольно много выиграл, хотя больше постоянно проигрывал. Видимо, судьба решила меня таким образом подбодрить, не давая при этом забыться. Я пил, но не чувствовал ничего, кроме головной боли. Хмельное блаженство не наступало. Я только острее всё чувствовал. Локоть Готфрида, задевающий мою руку, тепло от его тела, его как всегда звонкий, грудной смех и давящее на виски чувство презрения к самому себе. В животе начался настоящий пожар. — Ну, а теперь кончай игру и поешь чего-нибудь, — сказал Ленц, когда очередная партия завершилась сорванным мной кушем в двести марок. У меня аж покраснели уши. Я нерешительно взглянул на него, исподлобья, словно боясь, что он плюнет мне в лицо и злорадно рассмеётся. Но этого не произошло. У него снова был этот взгляд — добрый, в какой-то степени даже отеческий, и немного смешливый. Я то думал, ты со мной в жизни больше не заговоришь. — Я не… — Молчи, детка. Ты смотри, как тебя развезло! Надо поесть, а то ночка будет тяжёлой. — Он щёлкнул пальцами, не отводя от меня взгляд, и махнул рукой возившемуся за стойкой Фреду. — Фред, дай ему сандвич и пару сардин. Прячь деньги в карман, Робби. Я послушно сгрёб купюры в карман куртки. — Видал? — сказал Ленц, — покерная погода, а? Что я говорил? Я улыбнулся, как-то неуверенно и виновато. — Прав, как всегда. Готфрид мне подмигнул, взял меня под локоть и потянул в сторону барной стойки. — То-то же и оно. *** Мы перебрались к стойке. Больвис всё приставал к нам с расспросами о «Карле». Не мог забыть, как Отто обогнал его спортивную машину. И всё ещё надеялся купить «Карла». Готфрид ловко парировал все его аргументы и вопросы, отпускал какие-то шутки, жевал сардины и пододвигал мне тарелку. А я просто смотрел на него. Но он, похоже, был и не против. Теперь в его глазах блестела какая-то искра, а сам он сделался гораздо более улыбчивым. Интересная получалась беседа. — Спроси у Кестера, — сказал Ленц. — Но я думаю, он скорее руку свою продаст, чем «Карла». — Ну, это мы поглядим, — недовольно поморщился Больвис. — Тебе этого никогда не понять, — заметил Ленц, ловко отправляя в рот новую сардинку и запивая её хорошим глотком баварского пива. — Ты — коммерческое дитя двадцатого века. Фердинанд Грау одобрительно засмеялся. Я тоже. За мной Фред. А там и все остальные. Если уж не смеяться над двадцатым веком, то надо всем застрелиться. Но и долго над ним не посмеёшься. Он таков, что впору бы выть. От внезапной разрядки смехом у меня откуда-то появилась смелость. Я взглянул на Готфрида открыто, без застенчивости, отодвигая свой стакан, и спросил немного глухим голосом: — Ты умеешь танцевать, Готфрид? Он удивлённо поднял брови, но улыбка с его лица не сошла: — Конечно. Я ведь был учителем танцев в своё время. Ты об этом забыл? Я кивнул, делая виноватое выражение лица. — Забыл. — И прекрасно, что забыл, — вмешался Фердинанд Грау. — В забвении — тайна вечной молодости. Мы стареем только из-за памяти. Мы слишком мало забываем. Ленц закатил глаза, а вдруг как-то резко посерьёзнел. — Нет, — решительно возразил он, — Мы забываем только плохое. — Можешь меня научить? — спросил я заискивающе. Готфрид посмотрел на меня, и, хотя выражение его лица больше не было весёлым, в его лазоревых глазах всё ещё плясала улыбка. — Танцевать-то? Да за один вечер, детка. Когда желаешь взять у меня урок? — Сейчас. — Я заговорщически подмигнул ему. ***