Творец и его муза

Любому уважающему себя творцу следует соблюдать железное правило: не крутить романов со своей музой. Муза — она как богиня вроде той же Андрасте. Далека, чиста и непорочна. Хотя бы в мысленном представлении. Лежит ли в драпировках орлейского шёлка в студии, рассказывает ли новую байку, то и дело царапая ногтем ржавый обод кружки; магический ореол нельзя рушить, имея свою музу на полу посреди холстов или в провонявшей элем комнатушке на втором этаже таверны. Конечно, это правило нарушается всеми и повсюду. Придворный художник наместника, Августо, спит с замужней леди Тровел, которую вписывает в каждое новое полотно. Маг Круга Лимос спит с храмовницей, которой посвящает стихи с дурацкими рифмами навроде раб-краб. Скульптор Вабрен из Верхнего Города, чей отец был подмастерьем каменщика в Орзаммаре и резал доспехи Совершенных, спит с четвероюродным племянником, вернувшим ему «чувство камня». Варрик их не осуждал, но нельзя было не заметить, что все трое — типичные ремесленники, без трепета относящиеся к искусству. Не то чтобы бесталанные… Нет искорки. Ничего, на что бы хотелось смотреть с замиранием сердца. Ничего, о чём с восторгом писали поклонники в письмах мастеру Тетрасу. Варрик был уважающим себя творцом и никогда не крутил романов со своей музой. В свете её недавних подвигов многие бы согласились с Варриком в одном: тащить Мариан Хоук в постель — то же самое, что наделать кучу посреди церкви. Не в том смысле, что гнусно и отвратительно, а в том, что по всем законам драматургии такая вольность, граничащая с богохульством, доступна лишь главному злодею или трагическому герою второго плана. В будущем шедевре под названием «История Защитницы» злодей был крайне неромантичен, а вот трагических героев хватало с лихвой. Варрик в их число не входил. Ведь он был очень уважающим себя творцом и прилежно вычёркивал из головы все неуместные мысли касательно его несравненной музы Мариан. Да, он мог страницами описывать её волосы цвета воронова крыла, которые Лиандра заставила отрастить до плеч, а Мариан всё равно по-мальчишески подвязывала шнурком. Ясные голубые глаза, всегда полные опасного авантюризма, пленившего с первой встречи. Хитрую улыбку, обещавшую, что скучно с ней никогда не будет. И Варрик совсем не думал, как замечательно было бы пасмурным утром нежиться в одной тёплой постели, перебирая эти волосы, любуясь этими глазами и этой улыбкой. В истории Мариан Хоук он всего лишь рассказчик. Но на самом деле Варрик ощущал себя как минимум неудачливым воздыхателем, стоя знойной киркволльской ночью под её дверью. Этот архетип обычно вот так и топчется у порога, потными ручонками сжимая бутылку вина и корзинку сыра, с блуждающей улыбкой идиота разглядывая звёзды. Через минуту его возлюбленная откроет дверь, встрёпанная и в сбившемся пеньюаре, а с лестницы высунется глуповатый красавчик с рожей сытого кота. Потом обязательно будет драма, а в конце все умрут. Если бы он и сам знал, почему его сердце точно развалится на куски от классической театральной картины. Рассказчику не положена главная героиня. Так уж заведено. И было что-то про музу… Мариан его пощадила; открыла дверь в домашнем костюме и гладко причёсанная. А затем бросилась на шею, не скрывая радости от встречи. Вино булькнуло, покачнувшись в бутылке. — Спасибо, что пришёл, — она, отстраняясь, придержала гнома за плечи, словно боялась, что тот упадёт. Только Мариан вправду могла опасаться, что уронит кого-то, в два раза крепче стоявшего на земле, чем она. — Мы же договаривались, — Варрик протиснулся мимо неё в дом. — Когда это я нарушал договоры? По холлу бродила растерянная Орана, которая, видимо, не успела к двери раньше хозяйки. Девушка с лёгким поклоном забрала у гостя дары и принялась готовить небольшой столик у камина. Кожаная сумка Варрика была доверху набита бумагой. Первые наброски его следующей книги, которые ещё никто не видел. Тетрас пока не определился с финалом. Его писательское чутьё подсказывало, что вот-вот развернутся события, которыми можно будет достойно окончить рукопись, но мнение Мариан об уже написанном для него было чрезвычайно ценно. Хоук внимательно слушала его версию приключений. Иногда удивлялась собственной непобедимости и неустрашимости, иногда смеялась, как он перекладывал то, что она старалась не вспоминать, в трагикомедию. Смех у неё тоже был, какой не выпишешь буквами. Искристый, живой. А вино придавало и вовсе неповторимую бархатную глубину. Первая бутылка закончилась, и Орана принесла вторую. Ночь неумолимо превращалась в позднюю ночь. Девочку Хоук отпустила спать, между делом пожаловавшись Варрику, что так и не привыкла распоряжаться слугами. Ему до сих пор сложно было представлять Мариан среди сельских пейзажей, орудующую вилами или рассыпающую зерно для кур. Трудно поверить, что эта ловкая разбойница выросла в ферелденской глубинке. Уж не обманщица ли? Я немедленно вообразил историю, как беглая дворянка, обученная Игре, годами скрывается среди грубоватых южан. Как споро она орудует кинжалом! Так не научишься на свежевании коз. А лук? Не поверю, что охотой на мелкую дичь можно достигнуть подобной меткости. Бартранд слышал лишь звон монет; я видел неогранённый алмаз, которому на роду написаны великие свершения. — Так, — Мариан вернула последний отданный ей лист. — Значит, никаких сложностей? — Сложности?.. Есть немного, — Тетрас зашуршал пергаментами в руках, выискивая нужный. — Видишь ли, я пишу романтическую сцену… — Постой. Откуда там романтическая сцена? — Мариан, в самом деле! Кто купит «Историю Защитницы» без романа? Без запретной и трагической любви? Она, привставшая от изумления, со вздохом упала обратно в кресло. — Андерс? — Андерс, — виновато подтвердил гном. Хоук нельзя было отказать в проницательности, поэтому она многозначительно отметила: — Видимо, самая большая сложность в том, что никакого романа нет. — Да брось! Я профессионал. Уверяю, читая книгу, ты сама не поймёшь, почему вы ещё не женаты и не воспитываете маленьких Стражиков. Мариан вымученно улыбнулась. — Он мне нравится, Варрик, но не в таком плане. — Я могу переписать на Фенриса, — поразмыслив, предложил он. Сюжет всё равно выходил неудачным и клишированным. — Капитана Каллена. Сэра Траска. Изабелу? Читатели сейчас довольно прогрессивны. — Аришока, — прыснула Мариан. — Эй! Это тебе весело, а мне надо историю как-то продать. — Конъюнктурщик. — Зануда. Ну что, какая твоя тайная страсть сделает меня неприлично богатым? Она подлила себе ещё вина и уставилась в камин. Пламя заиграло на меланхоличном лице неровными пятнами, как раз для сцены драматического признания в конце главы. — Напиши: «её сердце, неоднократно разбитое, боялось снова любить». — Нет-нет. Это не моя Защитница. И к тому же банально. — Хочешь сказать, что знаешь меня лучше, чем я сама? — Так и есть, — Варрик вылил из бутылки остатки. — Ты добрячка, Хоук. С большим щенячьим сердцем, которое невозможно разбить. Мариан с недоверием покачала головой. Варрик картинно отмахнулся, отказываясь принимать факт существования придурков, способных расколотить сердце из золота и камня. Жар камина и крепкое вино сделали его жест до фамильярности небрежным. — Покажешь? — Хоук протянула ладонь. — Всегда было любопытно взглянуть на свою «тайно-страстную» сторону чужими глазами. — Не думаю, что идея хорошая. Эти-то совсем сырые. — Может, я дам совет? Варрик нехотя передал ей затёртый пергамент. Его черновики всегда были безобразны, полны правок и примечаний, поэтому он сомневался, что Мариан вообще в них разберётся. Но она удобнее устроилась в кресле, развернула перед собой лист. Читаемые строки Варрик помнил наизусть. С тех пор как умерла Лиандра, дом стал пустым. Просторные комнаты были созданы для шумных приёмов и детского смеха, ворчания стариков и томных вздохов юных любовников. Но сколько бы Мариан ни пыталась наполнить их звуками, залы имения Амелл были не живее моровых пустошей. Лишь присутствие Андерса ненадолго развеивало уныние, как зажжённая в ночи свеча разгоняет непроглядный мрак. Маг встретил её на лестнице, и Мариан безоглядно бросилась в его объятия. Её руки… — А что не так с моими руками? — Хоук ткнула в ограждённый скобками пробел. — Я не надумал, какие они. Отложив рукопись, Мариан со скрежетом придвинула кресло ближе и положила ту самую руку на колени Варрика. Он нерешительно дотронулся до неё, потом чуть смелее огладил кожу. Задел подушечки пальцев, и Мариан вздрогнула от щекотки. В широких гномьих ладонях, созданных для кирки и тяжёлых валунов, человеческая рука выглядела особенно хрупкой. Так и не скажешь, что стрелы Хоук били едва ли слабее арбалетных болтов. — Обычная, — стараясь не выдавать смущения, прокомментировала Хоук. Пауза начинала затягиваться. — Это для тебя обычная, — проворчал Варрик, неохотно отпуская её. —…руки были по-воински крепкими, узор на пальцах давно покрылся мозолями от лука и кинжалов. Но руки и являлись самым чудесным в ней. Руки, унаследовавшие аристократическую красоту матери и искренность движений, присущую простолюдинам вроде её отца. Как тебе? — Неплохо. — Я же говорил. — Давай дальше. Какие ещё части тела нуждаются в исследовании? Гном закашлялся от неожиданности. — Вот о чём подумал, а? — Мариан с игривым возмущением приложила пальцы к губам. Щёки алели, но с учётом количества выпитого было неудивительно. — Развратник. — Кто бы говорил! — смутился Варрик. — Я, может… Он, может, и был самым талантливым вруном по эту сторону Недремлющего моря, но глупо отрицать, что подумали они об одних и тех же частях. И первым в его голову пришли не страстные подробности, которыми получится приправить книжный роман с отступником, а всё то же пасмурное утро, тёплая постель и… — Извини, — резко и трезво сказала Мариан. — Я не хотела, чтобы ты чувствовал неловкость. — Просто скрываешь восторг от моих роскошных волос на груди, как все остальные девушки? — Так и есть. Самое страшное — она не посмеялась над колкостью. Мариан смеялась над всем и всегда, поэтому сумрачное молчание заставило Варрика действительно почувствовать неловкость. — Шутишь, что ли? — буркнул гном, всё ещё ожидая, когда она ткнёт пальцем в доверчивого дурака и заливисто расхохочется. — Это плохо — думать о тебе вот так? — спросила Мариан нежно-тягуче, без следа озорства. — Варрик… Мы столько прошли рука об руку, столько видели и столько натворили. У меня нет никого ближе тебя, потому что я сама не хочу подпускать кого-то. Пиши лучше про разбитое сердце. Мне и в мыслях больно представлять рядом другого. И всё-таки порой казалось, что даже яркое магическое пламя Стража не способно растопить лёд её глаз. Будто она была с ним, и в то же время часть её блуждала где-то далеко. С кем-то? Не оставила ли Мариан Хоук сердце за морем? Но, стоило мне поймать её в «Висельнике», чтобы выпытать очередную байку, как лёд превращался в ясное летнее небо, и я начинал подозревать, что любовь у нас — одна на двоих. К приключениям и смертельной опасности. — Каждый творец, — Варрик хотел произнести это поэтично, словно открывая пролог, но голос сел от волнения и звучал до жалкого хрипло. — Каждый творец по умолчанию влюблён в свою музу, Мариан. Но не так, чтобы… Короче говоря, это как в неваррских романах. У рыцаря всегда есть какая-нибудь княжна, которой он одержим до смерти, и его нежной, высокой любви не мешают жена, семеро детей, муж той самой княжны и её семеро детей. Так и я всегда буду по-своему… по-настоящему… и вообще есть правило… про музу… и… На этом обыденное изобилие слов закончилось. В отличие от его книг, реальная жизнь не поддавалась логике, и лишней унцией чернил подобное было не исправить. Да и следовало ли? Правила созданы для того, чтобы их нарушать, и уважающий себя творец, пожалуй… Нет, точно обладает полным правом… Законченная история редко имеет тот вид, который задумывался изначально. Утро, например, было не пасмурным, а солнечным. На лопатке у Мариан Хоук обнаружилась родинка. А все сложности с романтической линией «Истории Защитницы» пропали сами собой, ведь лучший друг любого писателя — личный опыт. …потому что он на всю жизнь запомнил её поцелуй, ведь так не целуют любовников. Так целуют любимого, провожая на войну, так встречают его после долгих лет разлуки. С той же магией юная девушка дарит прикосновение губ своей первой любви, и пожилая вдова отпускает извечного спутника в чертоги Создателя. Магия ли?.. Или есть нечто, что ни один художник не воплотит в картине, ни один писатель не повторит в словах? Даже ваш покорный слуга, Варрик Тетрас, мастер пера и автор многих сердечных драм, с трудом описывает тот духовный трепет, что он…