Взаперти острова

      — Если ты сейчас же не снимешь эти чëртовы шмотки, то я забрызгаю тебя водой.              Цзяоцю подплывает к бортику голубого чистого бассейна и поднимает взгляд на Моцзэ, как будто вот-вот готового защитить от любого кровожадного нападения. Голову задрал вверх, взгляд фиолетовых глаз серьёзен и ни один мускул на лице, по крайней мере на той половине, что не скрыта тёмной тканью маски, не дрогнет. Отличного телохранителя отец выдал Цзяоцю: не задумываясь, пожертвует собой ради спасения папенькиного сыночка, всегда сосредоточен и даже в молодом возрасте уже отличный боец. Такого врагу не пожелаешь — себе заберёшь, чтобы всегда сторожил, словно верный, покорный и молчаливый пёс.              Только вот это Цзяоцю и раздражает.              Они приехали отдыхать на чëртовы райские острова посреди бескрайнего, расстилающегося на бесконечную даль океана, где солнце печёт триста шестьдесят пять дней в году, а его телохранитель даже пляжных вещей с собой не взял. Он за полдня-то слова не проронил ещё и в чëрных его излюбленных, закрывающих всё тело чуть ли не доспехах ходит. Вот не жарко ему? И пусть Цзяоцю не против разглядывать, как сильные мышцы выпячивают через просвечивающую на свету ткань — посмотреть на голые коленочки, локти, и, наконец, нижнюю половину лица хотелось бы куда сильнее. Всё же они на отдыхе! И пусть Моцзэ его лишь сопровождает, он за это время тоже должен отдохнуть.              А Цзяоцю должен добиться своего.              (Моцзэ).              Раскачать эту непоколебимую скалу и вывести на эмоции, чтобы получить что-то, кроме сухих реплик. Увидеть не стеклянный блеск, а горящие жаждой мысли, которые бегают из угла в угол, из-за чего Моцзэ ослабляет контроль и вмиг теряет хватку, а Цзяоцю чувствует себя победителем.              И желательно бы оттраханным в задницу, в глотку, хоть куда-нибудь бы уже, победителем, потому что Моцзэ, блять, никак не реагирует на его попытки соблазнения, но Цзяоцю не был бы сыночком своего папеньки Цзин Юаня, если бы, как и он, не обладал терпением. А изводить он умеет, ведь даже эта поездка на край света — ещё один шажочек в сторону слома безэмоционального телохранителя, который мало того, что старше всего на пять лет, так к тому же и красив со своими пепельными волосами, как чëрт. И будь воля Цзяоцю, он бы, не спросив, запрыгнул на его член… Только вот это — слишком скучно, а хочется, чтобы Моцзэ сам не вытерпел и натянул хитровыебанного мальчика до помутнений перед глазами и громких, возможно самых громких за всю историю острова, стонов.              Не спрашивая. Просто беря и трахая.              Но даже здесь, где нет внимательного взора отца, Моцзэ остаётся прежним истуканом, хотя они прибыли на остров пару часов назад. Его что, не цепляет розоватый оттенок собирающегося садиться солнца? Не берёт за душу прибой океана, его белоснежные волны? Он даже отказался от коктейля в бокале, сделанном из кокосовой скорлупы, предпочтя ему блядский стакан обычной воды. Мда, Цзяоцю попался крепкий орешек, по-видимому, не умеющий расслабляться даже в месте, где всё создано для комфорта. Держи и снятый домик, стоящий на высоченных балках прямо посреди океана, и вкуснейших огромнейших крабов, и переодетого в одни лишь купальные плавки Цзяоцю, тело которого приближено к идеалу, а розоватые ушки и пушистый хвостик приковывают взор. Бери, пользуйся, трахай, но нет же.              И это бесит.              — Я должен оставаться в обмундировании, — Моцзэ не смотрит, даже не двигается, вредничает, чертюга, перечит хозяину, не идя на поводу на его пустых угроз, ведь быть забрызганным водой — вообще не самое страшное, что он успел пережить за свою жизнь. Бывало и хуже. Гораздо. А нагловатого, только-только выпустившегося из школы сынка босса и его фокусы Моцзэ уж перетерпит.              — Это приказ, — пытается грозно проговорить он, и пусть Моцзэ ослушивается, но хотя бы опускает голову, чтобы взглянуть на Цзяоцю, у которого из-за воды потяжелели и опустились ушки.              И Моцзэ бы тоже скинуть в воду, чтобы он хоть раз искупал уверенную в себе моську, но силëнок у Цзяоцю точно не хватит, пусть Моцзэ и стоит на самом краю бассейна. Цзяоцю не сказал бы, что Моцзэ — невъебенный обладатель крупных мышц, вываливающихся из-под одежды, он не любитель качков, нет. Моцзэ скорее поджарый, и вот такие привлекают Цзяоцю гораздо, гораздо больше, потому что за, кажется, худощавым телом стоит невиданная мощность ног и рук, которые могут зажать его, где бы они, блять, ни были, и сделать с ним всё, что Моцзэ захочется.              Цзяоцю не был бы против.              У него член от одних мыслей о том, как Моцзэ берёт его силой, встаёт, как он, нахуй, может быть против?              — Ваш приказ может привести к угрозе Вашей же жизни, поэтому не является справедливым, — едко пытается наставить Моцзэ Цзяоцю на путь истинный и, наконец, включить мозг и не требовать невозможное.              Но это вызывает только улыбку, глупый смешок, потому что Цзяоцю, если Моцзэ ещё не понял, плевать на правила, ведь он свалил от отца на сотни тысяч километров, поэтому хочет побыть свободным и, блять, наконец добиться своего же телохранителя.              Ты же телохранитель, так давай, охраняй и трахай тело, а не мозг.              — Какой ты грозный птенчик, у-тю-тю, — нагло облизнув губы, Цзяоцю на секунду делает вид, что задумывается, чувствуя, как Моцзэ пилит его проникновенным и грозным взглядом. — Тогда, — он отталкивается от бортика, — придётся рассказать отцу, что его лучший телохранитель изнасиловал его любимого сыночка, — Цзяоцю широко лыбится, потому что у Моцзэ тут же округляются глаза.              — Чего? — Моцзэ на шаг дёргается с места, и даже под слоями бездушной ткани видно, как его тело передëргивает.              — Взял и надругался над бедным невинным мальчиком, который бился ногами и молил его отпустить, — Цзяоцю притворно хныкает, будто уже жалуется отцу на то, что с ним якобы совершил Моцзэ, хотя у самого в глазах играют довольные собой чертята.              — Что ты… — Моцзэ прикусывает язык, — Вы несёте? — у него скрипят зубы, потому что клевета — это одна из тех вещей, что раздражают до лютого беснования, до тут же закипающего гнева и злости. Он Цзяоцю и пальцем не тронул, а на него вешают такие серьёзные обвинения? Да ещё и забавляются, к тому же, нагло манипулируя.              — Что такое? Разве это не так? Разве ты не нагибал меня? И не вставлял свой длинный, я уверен, член в мою тощую задницу? Не брал без резинки и не пачкал меня спермой? — заговорщически переходит на флиртующие нотки Цзяоцю, по-лисьи прищуриваясь.              — Нет! — громче, чем нужно выкрикивает Моцзэ, чего пугается сам, ведь не привык говорить на повышенных тонах, но это, кажется, наоборот веселит Цзяоцю ещё сильнее.              Какая же он всё-таки разбалованная тварь… Никого не уважающий мажорик, думающий, что может играться с прислугой как с куклами, ведь, если он и вправду растреплет такое, то Цзин Юань ему обязательно поверит, как бы ни был высок уровень доверия к Моцзэ. Не повезло же ему, человеку уже успевшему побыть наëмником, оказаться в няньках испорченного лисëнка. Жадного до чужого внимания и питающегося чужими эмоциями, хотя он мог просто наслаждаться своим блядским отдыхом и отъебаться от Моцзэ.              — А жаль… Я бы хотел, чтобы ты со мной, м-м-м… — он нагло проводит языком по внутренней стороне щеки, дабы двусмысленно толкнуться в неё несколько раз и сымитировать минет. Только вот Моцзэ то ли не знает, что на такое ответить, то ли просто понимает, что отвечать бесполезно, поэтому молчит, а Цзяоцю, падла, смеётся. — Так что? Возьмёшь вещи в моём шкафу? У тебя-то из шмоток наверняка ничего пляжного, а у меня полно неношеного, — Цзяоцю довольно улыбается, ведь уже можно праздновать мысленную победу и беззаботно плескаться в тëплой водичке с отражающимися в ней лучами успевшего покраснеть солнца.              Ещё бы хвост не был от воды таким тяжёлым, а Моцзэ трахнул бы его и в вместительную задницу, и в не затыкающийся рот, и жизнь была бы Раем.              — Вы теперь всегда?.. — голос Моцзэ предательски ломается. — Всегда будете шантажировать меня изнасилованием?              — Ну почему же… Я ж не садист какой-нибудь, — Цзяоцю укладывается на воду звëздочкой, открывая вид на выпирающие тазобедренные косточки и худенький животик, прекрасно зная, что сейчас Моцзэ точно смотрит. — Да и скучно это, поэтому я придумаю что-нибудь ещё, ты не переживай… — самодовольно промурлыкивает Цзяоцю и расслабляется. — А сейчас иди-иди, переодевайся… И маску, птенчик, сними!              Вот же ж… Сволочюга. Будь у Моцзэ бегущая строка в глазах, то ничего, кроме мата, в ней было бы не прочитать. Им осталось всего семь дней, семь дней блядского отдыха, которые надо лишь перетерпеть, а потом он придёт на ковёр к Цзин Юаню и попросит перевестись на другой пост, потому что иначе — уволится, не задумываясь. Ведь никакие деньги не стоят того, чтобы быть посмешищем для избалованного чада. Если Цзин Юань готов потерять такого бойца, как Моцзэ, то пожалуйста, у него полно самоуважения, и терпеть глупые заигрывания позволяющего себе чересчур многое лисёнка он не будет.              Моцзэ невнятно ворчит, ведь шкаф этого транжиры даже в номере снятого домика ломится от самых разных гавайских рубашек: красные, жёлтые, с узором, с пальмами, с рыбками, с волнами, на любой вкус, будто Цзяоцю ограбил самый дорогой бутик и спрятал всё у себя. И среди этого ни одной чëрной строгой футболки. Ни одних чëрных узких штанов. Ничего, что обычно носит пытающийся считать до десяти, чтобы успокоиться, Моцзэ. Даже длинное платье в пол на одной из вешалок висит, но Моцзэ не хочет представлять в этом блядстве Цзяоцю, а подходящих ему вещей нет. Только пляжные, как выражается Цзяоцю, «шмотки», в коих ни оружия, которое придётся оставить в номере, не спрячешь, ни тело от ранений не защитишь. Моцзэ учили жить войной, и сейчас, будучи выращенным на улицах, где из правил только полное их отсутствие, он не обрёл навыки отдыха… Цзяоцю выводит его из себя.              Его бы научить уму-разуму, заставив не деньги транжирить, а чем-нибудь полезным заниматься, потому что пока, судя по тому, в каком они сейчас отеле, Цзяоцю лишь безмерно прожигает состояние отца. Ничего, блять, от Цзин Юаня, к которому Моцзэ имеет безмерное уважение, не перенял. Преподать бы урок этому самодовольному выражению лица и наказать по заслугам, заглушив тягу к пустым выебонам и хуëвым выдумкам. А то, надо же, решил заикнуться об изнасиловании, какая наглость, блять. Да будь воля Моцзэ, он бы показал Цзяоцю настоящую жизнь и с удовольствием бы придавил его к горизонтальной поверхности, чтобы, жёстко вбиваясь, выдавить из него извинения за все блядские выходки.              Сучëныш.              Отрыв на одной из полок тëмно-фиолетовую рубашку с короткими рукавами, Моцзэ периодически посматривает на панорамные окна и морщится от впивающегося в нос противного аромата ярких персиковых духов Цзяоцю. Он, не торопясь, так как возвращаться обратно нет никакого желания, натягивает одежду на себя и дополняет всё это единственными, будто приготовленными специально для него шортами без прорези под хвост. Они хотя бы колени закрывают, потому что иначе — вышел бы полный клоунизм, не свойственный Моцзэ. Он не помнит-то, когда в последний раз одевался в обычные повседневные вещи, а тут ещё и уёбский пляжный принт. Противно, но деваться некуда, и не к такому привыкали.              Только вот что делать с маской?              Последние два года — она незаменимый атрибут, закрывающий половину лица, точнее говоря, огромный шрам, который так по-нормальному и не затянулся. С ним лицо Моцзэ выглядит гораздо устрашающе, ведь широкий длинный разрез проходит как раз аккурат по диагонали от середины скулы левой щеки до края подбородка, но прятать приходится, чтобы не портить репутацию Цзин Юаня, так как и босс, и его телохранитель на каждых встречах должны выглядеть презентабельно. Поэтому стягивает Моцзэ её, лишь оставаясь наедине с собой, когда никто не увидит и не станет задавать вопросов… Но босс сменился, а Цзяоцю, похоже, вовсе не устраивает успевшая прирасти к Моцзэ маска.              Но как же не хочется щеголять без неё перед ним.              Уж лучше перед всем населением планеты, но не перед человеком, во время спасения которого Моцзэ и получил этот несчастный шрам.              Поэтому похуй, и сейчас он будет в ней — не мальчик на побегушках, спешащий выполнять абсолютно каждый ебучий приказ. Если наглый сосунок вякнет хоть слово, то Моцзэ найдёт, что ответить. Заткнëт этот вечно ухмыляющийся рот ëмким словечком и поставит на место, чтобы больше не рыпался и не моргал своими красивыми глазками, расплываясь в понятном только ему наслаждении. И пусть красив, пусть притягателен и порой манит взгляд к своим ëбаным изгибам, но Моцзэ не пойдёт на поводу у чëртовых инстинктов и думать забудет про то, как он может накрутить мельтешащий туда-сюда хвост и жадно войти в узкую, он почему-то уверен, задницу.              Моцзэ готов взвыть в голос.              Потому что будь они в другой ситуации, то он бы точно положил на Цзяозю глаз, возможно, не только его, но ради большего Цзяоцю должен быть обладателем спокойного и размеренного характера, а не той взрывающейся бомбой, какого-то хуя считающей себя лучше всех. Да и статус не располагает… Он же Моцзэ — непонятно откуда взявшийся паренёк с улицы, с самого детства учившийся выживать, а Цзяоцю — богатый папенькин сынок, красивее Моцзэ раз этак в миллион. Им не по пути. И из их союза выйдет разве что кастрированный Моцзэ, которому Цзин Юань яйца отрубит, если он прикоснётся к Цзяоцю не просто как обычный штатный телохранитель.              — Я переоделся, как Вы и просили, — привычным тоном докладывает выдохнувший Моцзэ, вернувшийся на то же самое место у бортика бассейна. Вниз он больше решает не смотреть, только вперёд, на уже почти спрятавшееся за горизонтом солнце.              — Ох, птенчик, твои ножки в этом выглядят куда соблазнительнее, — за его голень хватаются мокрой рукой, и противные капли быстро стекают вниз к благо надетым резиновым сланцам, на которые он променял излюбленные берцы, ведь они вместе с гавайщиной и вправду будут смотреться по-уëбски. Противно только в непривычной одежде до жути, но Моцзэ молчаливо терпит. — Но у тебя не поправлен воротничок. Подожди секунду, сейчас вылезу и помогу тебе.              Слышится слишком уж довольный хихик.              Поэтому, когда, слегка плескаясь, неугомонный Цзяозю со спермой вместо мозга в голове, не торопясь, преодолевает одну ступеньку за другой, Моцзэ обращает на него внимание и видит, блять, что тот абсолютно обнажён. Полностью. Успел когда-то снять плавательные трусы, чтобы, делая вид, что ничего не происходит, посверкать перед Моцзэ розовым, пусть и не вставшим членом. Как будто Моцзэ уже не сходит с ума от одного лишь вида даже одетого в сто слоев одежды Цзяоцю? И где он успел нагрешить? За что ему был послан этот паршивец, всеми способами разводящий его на тупой секс? И хочется, и колется ведь, но не объяснишь ему. Он же как ребёнок — запретишь что-то и забьёт ногами по полу, желая добиться сладкой, забранной у него конфетки всеми возможными способами.              — Вы голый?! — Моцзэ зажмуривает глаза и тяжело сглатывает, когда слышит, что Цзяоцю в несколько плавных шагов разрывает между ними расстояние.              — Да, тебя это как-то смущает? — вот же падла озабоченная.              — Почему Вы голый? — конкретнее пытается сформулировать вопрос Моцзэ, боясь вновь взглянуть вниз, потому что силуэт изящного члена и так слишком сильно отпечатался на сетчатке глаз.              — Я ведь на отдыхе и волен делать что хочу… — он зачем-то уверенно хватается за запястье Моцзэ, пытающегося избегать чужой взгляд. — Так вот, я хочу, чтобы кожа дышала, — на выдохе шепчет Цзяоцю и укладывает пальцы Моцзэ на основание своего члена.              Моцзэ не знает, что думать.              Потому что противный рвотный позыв от неожиданного прикосновения к чужому члену перемешивается с собственным комком возбуждения. Он всё ещё не смотрит на то, как его слегка мозолистые пальцы сжимают некрепкий ствол, на то, как по плавному телу Цзяоцю стекают капли, на то, как Цзяоцю любуется пока что пытающимся держаться Моцзэ.              Ну ничего, до полного морального изнасилования осталось немного.              Немного до того, как Цзяоцю изнасилуют по собственной воле уже вовсе не морально.              — Зачем Вы так со мной? — на секунду рушится Моцзэ, ведь испытал за свою жизнь много: он и в собственной крови задыхался, и сутками мог не есть, и убивал самых разных людей — но такого позора не испытывал никогда. Над ним никто не издевался таким извращённым способом, а Цзяоцю, блять, смог. И самое обидное, что если хоть волос с этого гадëныша упадёт по вине Моцзэ, то с жизнью можно будет попрощаться, потому что Цзин Юань какого-то хуя души в нём не чает и позволяет абсолютно всё.              — Ну как же?.. — член Цзяоцю, кажется, крепнет прямо у него в руке. — Ты ведь тоже на отдыхе и тоже волен делать всё, что захочешь, — в списке желаемого на первом месте стоит убийство одного конкретного подонка, — поэтому, если захочешь, естественно, то можешь мне даже подрочить, пока мы тут стоим. Я не буду против… — сука, какая же сука.              — Это противно, — напрямую говорит Моцзэ, потому что его не предупреждали, что во время службы с ним будут творить такие непотребства.              — Противно? — Цзяоцю смеётся. — Я тебе противен? Какой сюр, ай-яй-яй, нельзя же меня обманывать. Тебе же нравится, я вижу, — он прижимается ближе, укладывая локти на плечи Моцзэ, с которым из-за его ушей они практически одинакового роста. — Мне тоже, может быть, противно, что ты не с первого раза исполняешь мои приказы, — он цепляется пальцами за натянутую на лицо Моцзэ маску и приспускает её вниз, чтобы открыть себе вид на прекрасную линию губ Моцзэ.              Лëгкий, пропитанный морской солью ветерок тут же обуздывает беззащитную кожу, а Цзяоцю на выдохе выдаёт еле слышное «вау» и бессовестно, не замечая, как происходящее сламывает Моцзэ, притрагивается к широкому, плохо затянувшемся шраму, который бы мог оказаться на лице самого Цзяоцю. Только вот Моцзэ, защищавший тогда его отца, спас глупого шестнадцатилетнего мальчишку, сам подставившись под резкий удар одного из представителей, затесавшегося в их кругах. Никогда не видя шрам настолько близко, Цзяоцю аккуратно, практически интимно ведёт кончиками пальцев от одного уголка к другому и чувствует, как рука на его члене механически напрягается. Наверняка не по желанию Моцзэ, который даже покрылся лëгким румянцем, но Цзяоцю приближается ещё ближе, чтобы полностью прижаться мокрым телом к чужому и легонько прикусить за мочку уха.              — Ты очень красивый, — шепчет он, поражаясь выдержке Моцзэ. — Пожалуйста, ходи при мне без маски, — звучит не приказом, а простой просьбой, — я буду тебе благодарен, если ты позволишь любоваться моим защитником, — он оставляет лёгкий поцелуй на щеке, игнорируя поморщившегося, но облизнувшего губы Моцзэ. — Договорились?              Любоваться он, блять, собрался! Да Цзяоцю должен быть невъебенно благодарен, что рядом с ним оказался Моцзэ, а не кто другой, ведь такой скоростью, такой реакцией, таким самопожертвованием не обладает никто, кроме Моцзэ. И вовсе не факт, что Цзяоцю пережил бы колюще-режущую рану, которая в теории могла бы задеть и глаза, и нос.              — Д-договорились, — соглашается Моцзэ, надеясь, что пытки прекратятся прямо сейчас, но он скорее отрубит себе успевшую затечь из-за неудобного положения руку, чем пошевелит ею туда-сюда, чего и желал Цзяоцю. Ещё и щека теперь гореть из-за поцелуя будет, и кожу стереть вдрызг после такого хочется, и, блять… Как же он, сучëныш малолетний, бесит, его эти воздушные речи и лисья манера лыбиться глазами. Заткнуть бы, смазать это самодовольство, засунуть член по гланды, чтобы задыхался в слюнях и сперме, и долго издеваться, как он сейчас издевается над Моцзэ.              Блять, блять, блять, Моцзэ слишком ярко представляет, как прямо сейчас может заломить руки Цзяоцю, прижав худые коленки к деревянному покрытию, успевшему намокнуть из-за капель, скользящих по пушистому хвосту, и уткнуть в его же развратные шорты, в свой пах, чтобы отрабатывал за каждый, сука, неверный шаг, за каждое издевательство и насмешку.              Ещё чуть-чуть, и Моцзэ сорвётся.              — Можешь отпускать, — довольно смеётся Цзяоцю, когда Моцзэ, словно ошпаренный огнём, тут же отдëргивает от его члена ладонь и гордо отходит на шаг назад. Он пытается не дышать, как загнанная в ловушку глупая птичка, маленький ворон, которого поймал наглый лис, но попытка оказывается провальной, что веселит Цзяоцю ещё сильнее. — Ну-ну, малыш, ты чего? Не понравилось? А судя по твоему паху, всё ровно наоборот, разве нет?              Ещё чуть-чуть, и Моцзэ превратит его в мокрое место, и похуй, как он будет разбираться с разгневанным Цзин Юанем.              Потому что, блять, в этих уëбских шортах даже маленькое возбуждение будет видно за километр, а когда ты, пусть и насильно, обхватываешь член парня, который в целом весьма симпатичен, то человеческая физиология быстро делает своё дело, несмотря на всю противность ситуации. Только бы Цзяоцю не смел трогать сам, не смел падать настолько низко и засовывать в шорты Моцзэ шаловливые пальцы. Иначе — не факт, что Моцзэ вытерпит и не отрубит их прямо здесь и сейчас.              — Не понравилось, — чем больше Моцзэ говорит, тем успешнее этим пользуется Цзяоцю, поэтому он предпочтёт выражаться лишь сухими фразами.              — Продолжай и дальше обманывать себя, птенчик, — мурлычет Цзяоцю и, отойдя ещё на шаг, нарочито сильно выгибается в спине и, ведя пальцами от талии вверх, задевает кончиками пальцев такие же ярко-розовые, как и уши с хвостом, торчащие соблазнительные соски, чтобы приковать к ним внимание и показать, насколько они чувствительны. — Только от себя всё равно не убежишь, а-х, — Цзяоцю облизывает губы и, прикрыв глаза в наслаждении, громко издаёт стон, когда зажимает соски между пальцев.              — Я и не бегаю, — он, что, ещё и оправдываться должен? Доказывать, что Цзяоцю ничуть не возбуждает? Что его не хочется завалить на твёрдый пол и трахнуть, возможно, даже не растягивая? Что он не хочет присвоить эту блядину и научить манерам?              Что не хочет разорвать эти соски в мясо своими клыками?              Должен, да, иначе Цзяоцю не отвянет от него вовсе и будет приставать до тех пор, пока не получит желаемого.              — Хм, ну раз так, — отстав от собственной груди, будто тут же теряя к ним интерес, Цзяоцю быстро напяливает на себя новую маску, ещё сложно читаемую, потому что не понятно, что он задумал. Вновь. Снова. — Я думал, что мы займёмся чем-нибудь интересным, но раз ты не хочешь, придётся развлекаться по-другому, — повисает таинственная пауза, но спрашивать — слишком страшно… Видеть человеческие смерти, простреливать бошки, самому находиться на грани жизни и смерти — не страшно, а представать перед Цзяоцю, у которого в голове творится невесть что, да. — Думаю, говорить тебе собираться бесполезно, поэтому просто подожди меня здесь… — Моцзэ непонимающе моргает, поэтому Цзяоцю поясняет, будто глупому ребёнку, — мы идём на вечеринку, — подмигивает он и, не давая Моцзэ обдумать услышанное, исчезает в дверях домика.              На какую, нахуй, вечеринку?              Последний раз Моцзэ бывал в клубах ещё давным-давно, когда подрабатывал охранником на входе и шманал таких вот перепивших сучëнышей, покрывающих его трëхэтажным матом за то, что он грамотно реагировал на их выходки и умел вовремя выводить их из клуба, чтобы те ничего не сломали. А сейчас снова туда? В то скопище пьяных людей, у которых, раз они прилетели на далёкие острова, денег больше, чем у Моцзэ нервов? Однако… Огромное количество людей как минус, так и плюс, потому что Цзяоцю навряд ли будет вести себя настолько развратно в месте, где могут ошиваться СМИ. Вот от фотографий, если они быстро улетят в сеть, Цзяоцю точно не сможет отмазаться, поэтому, наверно, будет держать себя в руках. И в трусах, желательно, тоже.              По крайней мере, Моцзэ на это надеется, потому что трогать чужой член — уже перебор, и он только сейчас понимает, насколько же сердце стучало, когда Цзяоцю, развлекаясь, заставлял удовлетворять свои какие-то ëбнутые замашки. Моцзэ осматривает ладонь, будто на ней и вправду должен был остаться ожог, но на ней видна лишь лëгкая противная влага, то ли от капель воды, то ли Моцзэ даже думать не хочет от чего, поэтому он, сдерживая противное чувство в горле, присаживается на корточки, чтобы попытаться отмыть этот остаток от неприятного прикосновения в бассейне.              И даже красоты не радуют, потому что мысли сужаются до одного человека, сейчас, скорее всего, вертящегося у зеркала и придумывающего, словно главный злодей, свой контрольный выстрел, который разнесёт голову Моцзэ в кашу. И он перестанет себя сдерживать и сорвётся, выместив весь гнев на заслужившим это лисëнке.              Моцзэ прикасается к полуснятой маске и сдаëтся — перечить будет куда дороже, потому что неизвестно, куда ещё Цзяоцю решит засунуть его руку. Или что похуже. Они ходят по такой тонкой грани, что Моцзэ швыряет словно по волнам, будто его уже выбросило в голубую бесконечность, и беспокойная волна то бьёт о тяжёлые камни, что развалились по берегу, то дарит живительные капли, пусть и жгущиеся на языке из-за соли. Невозможно терпеть, но хочется узнать, что же ещё подготовил ему океан, проглотивший огромнейшее красное солнце.              Сглотнув вязкую слюну, Моцзэ оставляет кусок больше не нужной ткани на стоящем рядышком шезлонге. Защитник он, как же, рассмешил… Они с Цзяоцю никогда не обсуждали произошедшего события… Цзяоцю даже не сказал обычного «спасибо», на его лице не было ни толики жалости или переживаний. Подумаешь, заместо него подставился телохранитель и спас его физиономию от ужасного шрама, ведь так?              Ещё и вместо простой благодарности — издевается, называя якобы красивым.              Ничего в нём человечного.              И сейчас бы затянуться, что он делает довольно редко, пока Цзяоцю не видит, чтобы вытравить всех тараканов из дурной башки, однако единственная взятая с собой пачка сигарет осталась лежать в кармане небольшого рюкзака, лежащего в номере, а Моцзэ туда — ни ногой. Перетерпит. Пусть и до трясучки хочется задыхаться не в мыслях о том, как он злобно натягивает Цзяоцю, а в удушающем дыме, но на вражескую территорию Мозцэ не полезет. Не во время того, как Цзяоцю переодевается, пусть он и успел увидеть, да и потрогать там абсолютно всё… Как же, блять, сложно. Моцзэ привык действовать по указке, привык, что его, пусть и телохранителя, но уважают, а сейчас…              Чувствовать оказывается слишком сложно, на грани с невозможным, потому что природа этих смешанных в невнятную массу ощущений ясна как любой из дней на этих островах.              Цзяоцю.              Цзяоцю, блять, который творит с ним не пойми что, зачастую мерзко смеётся, стреляет глазками и, сука, каким-то непонятным способом манит, собака, потому что нельзя хотеть трахнуть того, кого ненавидишь. Нельзя, нельзя, нельзя, но хочется до подгибающихся ног, так как сдавливать внутренние позывы с каждой кричащей выходкой становится всё сложнее, и Моцзэ не уверен, что они прекратятся вместе с их возвращением домой. Моцзэ не уверен, на что надеялся Цзин Юань, приставляя к Цзяоцю именно его, а не любого другого телохранителя, но почему-то думается, что принятое решение основывалось на мысли, что Цзяоцю не полезет к молчаливому парню со шрамом, а он вон как…              Может, ему просто похуй, кого донимать? Может, без разницы, на чей член запрыгивать и с кем играться? Может, Моцзэ ничуть не особенный, а все эти пустые комплименты были лишь уловкой, дабы растопить ничего не чувствующее сердце?..              Будь в силах Моцзэ, то он бы за один быстрый шаг свернул хрупкую шею успевшего приодеться за время его раздумий Цзяоцю, неожиданно прикасающегося к его плечу, когда он, уперевшись на перила, разглядывает успевшую успокоиться водную гладь. Наученный горьким опытом Моцзэ быстро окидывает Цзяоцю взглядом и удостоверяется, что хотя бы на этот раз и шорты, и одна из тех рубашек, которые Моцзэ видел в шкафу, скрывают те участки тела, которые он не то чтобы рассчитывал вообще когда-нибудь в своей жизни увидеть. Уже не говоря про потрогать.              — Соскучился? — и хвост, и уши Цзяоцю оказываются высушенными, а сам Цзяоцю перехватывает руку Моцзэ, но теперь чтобы просто переплести свои пальцы с его. Какое же облегчение, оказывается, касаться горячей руки лисёнка, а не его, блять, члена. Знал бы он с утра, какой ужас его ожидает, не поверил бы, но, видимо, Цзяоцю — наглый нарушитель вообще всех имеющихся в обществе правил. Только вот ответа на заданный вопрос не следует, и Цзяоцю лишь пожимает плечами, однако продолжает тянуть Моцзэ за собой. — Ничего, сейчас расслабимся. На ресепшене сказали, что они устраивают настолько охуенные вечеринки, что мы не можем упустить возможность тусануть вместе. Хоть куплю тебе чего выпить.              — Я не пью, — хрипит Моцзэ, потому что за руку держаться, оказывается, даже интимнее, чем за член, как бы странно это ни звучало.              — Это пока что, — подмигивает Цзяоцю и лишь сильнее сжимает пальцы, чтобы увереннее тянуть вперёд так, будто они опаздывают, хотя до главного домика, к которому они идут по специально выложенной деревянной дорожке, не так далеко, да и музыка оттуда, что обычно бьёт по голове, уже разносится по округе тихими отголосками.              — Я не буду пить, — стопорится Моцзэ, дëргая за собой Цзяоцю, чтобы тот, немного шокированно, остановился тоже.              Моцзэ смотрит на него грозным взглядом, потому что не собирается менять своего мнения. Не намерен. Даже если это будет приказ, даже если ему будут угрожать. Алкоголь и так слишком плохо влияет на разум, а рядом с этим подонком, у которого в планах то ли довести до нервного срыва, то ли до оргазма — у него во рту и капли не будет.              — Слушай, — Цзяоцю как-то чересчур уставше выдыхает, — давай мы на вечер не босс и телохранитель, а просто партнёры?.. — приподнимая одну бровь кверху и смешно дëргая ушком, предлагает Цзяоцю. — Даже не сексуальные! Ты обращаешься ко мне на «ты», а я не заставляю тебя делать то, что тебе не хочется, — он пытается съесть реакцию Моцзэ, не привыкшего, что теперь нижняя часть лица ничем не защищена, а значит, и по растянувшимся губам можно считывать его эмоции. — Предлагаю такое перемирие, м?              — Вы мне предлагаете дружить, что ли? Без приказов и шантажа?              А Моцзэ не уверен, что вообще так умеет… Дружить… Все прежние «друзья» уже или глубоко под землёй, или потерялись невесть где и когда, а как в восемнадцать Цзин Юань забрал его к себе под крыло — он вообще потерял смысл в дружбе, так как постоянно находился на службе рядом с боссом. Учился, следил, перенимал его советы и никогда, блять, не думал, что на тот момент тринадцатилетний мальчишка вырастет в наглого и озабоченного красивого молодого человека.              Они с Цзяоцю тогда не то чтобы много взаимодействовали, потому что жил он в другом городе, где проходил учёбу в лучшей, наверно, школе страны, но всё-таки, когда он приезжал на каникулы, виделись, но вообще не разговаривали. А тут, надо же, Цзяоцю предлагает ему перемирие… Обычно такое в самых разных боях означает, что сторона, предлагающая мир, задумала что-то страшное, на что ей необходимо время, чтобы обмозговать появившуюся идею. И порой это соглашение — слишком часто становится роковой ошибкой, а Моцзэ проигрывать в войне, самой страшной за всю свою жизнь, не хочет. Так просто победу в кровожадные тëплые руки, что в несколько раз меньше его, не отдаст, но не согласиться не может.              По крайней мере, сейчас их дружба в кавычках выгоднее насильственного принуждения к самым разным мерзким и не очень вещам.              — Да, я хочу, чтобы мы узнали друг друга получше, — пытается казаться хорошим в глазах Моцзэ Цзяоцю. — Всё-таки мы будем вместе, пока ты служишь папеньке, и быть не друзьями как-то неправильно, разве не так?              Вообще, Моцзэ с ним яро не согласен, потому что чем крепче связь между телохранителем и его подопечным, если можно так сказать, тем труднее принимать здравые решения в стрессовых ситуациях. Ведь начинаешь не просто выполнять свою работу, но ещё и переживать, дабы с человеком, который, по идее, должен быть тебе никем, ничего не случилось и он не пострадал. А паника в их делах приводит лишь к смерти.              Но раз Моцзэ подумывает попроситься у Цзин Юаня поменяться с любым из других телохранителей местами, то почему бы хотя бы на этот вечер не попробовать?              — Хорошо, — соглашается Моцзэ без лишних размышлений. Посмотрим, что из этого выйдет.              — Ну вот и славно, — Цзяоцю вновь тянет руку Моцзэ, на что он спокойно поддаётся и идёт за ним след в след, потому что до так называемого клуба, хотя точнее будет сказать, до простого огороженного пляжного участка, остаётся всего ничего.              Здесь нет привычной каменной плитки на полу, нет даже никакого навеса над головой, зато людей — очень и очень много, а в ушах стоит типичная для таких тусовок музыка. Цзяоцю тащит за собой, в самый центр, обходя множество человек, которые все как один напялили цветные рубашки, а поверх нацепили клишированные венки из цветов с непонятно каким названием. Расстояние между Цзяоцю и Моцзэ сокращается, но уже не по их воле — приходится держаться ближе, чтобы не задевать мокрые танцующие тела. А из-за того, что всё подсвечивается яркими зелёными, жёлтыми, розовыми огнями — пляжу не дают погрузиться в полную тьму.              — Пить точно не будешь? — уточняет Цзяоцю, но по грозному взгляду Моцзэ сразу же расцепляет руки, чтобы приподнять их в сдающемся жесте. — Всё, ладно-ладно, я же просто спросил, по-дружески.              — Мгм, — Моцзэ не ощущает себя комфортно и принимает закрытую позу, по привычке оглядываясь по сторонам и изучая обстановку. Переживать вроде не о чем, пусть и стоило, наверно, взять сюда пистолет, но, кажется, вокруг нет слишком подозрительных, привлекающих к себе внимание личностей.              Кроме одного лисëнка, мелькающего у Моцзэ перед глазами, разумеется, который вновь начинает улыбаться как-то слишком неестественно. Будто подходящая мысль вот-вот стрельнула у него в голове, и он уже знает, каков будет его следующий шаг.              Терять хватку нельзя.              — Тогда просто, м-м, потанцуешь со мной? По-дружески, м? — Цзяоцю терпеливо ждёт ответа, начиная легонько, поймав ритм, пританцовывать. И выглядит, блять, он со спадающими на плечи высушенными волосами — весьма и весьма… Сносно.              Да ладно, блять, чего уж греха таить: мягко двигаясь под бомбящую музыку, Цзяоцю, который словно вливается в темп играющей песни, выглядит чертовски соблазнительно, поэтому приходится вновь глубоко дышать через нос и защищаться, ведь молочные бёдра и виднеющиеся из-под рубашки ключицы так и манят к себе, чтобы впиться в них зубами.              — Я не умею, — никогда не было времени научиться, потому что даже подумать не мог, что ему придётся танцевать с Цзяоцю посреди огромного пляжа, где много людей, а его лицо ведь даже… Пиздец, пиздец, пиздец, у Моцзэ пересыхает в глотке, так как он только понимает, что не только нервно стоит среди кучи людей, но и то, что его ужасающее лицо ничем не прикрыто, и любой может тыкнуть пальцем в расплывшееся ублюдство.              Только вот Цзяоцю почему-то это не волнует.              — Так я научу, — Цзяоцю подходит ближе и практически вжимается своим пахом в пах Моцзэ, нагло нарушая их договорённость. Опять. Снова. Чертюга. — По-дружески научу, — заверяет Цзяоцю и перехватывает его руки, чтобы уложить к себе на талию, а сам располагает свои на острых плечах. — Не жмись, как девственник, а то я и вправду решу, что ты никогда не трахался даже.              — Трахался, — перебивает его Моцзэ, и не врёт ведь, потому что какие-то перебивки на ночь — порой случались, дабы выпустить накопленные эмоции и выпустить из себя весь пар.              Это в последние несколько лет, после того, как прошёл подростковый пубертат, он уже давно не делил ни с кем койку, потому что просто-напросто не хотелось заводить даже самых обычных диалогов, которые могли бы привести к сексу. А снимать проституток — не в духе Моцзэ: сам знает, что те девушки, что работают в публичных домах, тоже, как и он, с улицы, и если он зарабатывал первые деньги заказными убийствами, то вот они нашли более приемлемый для себя способ, чтобы выжить.              — А с парнями или с девушками, м? — Цзяоцю делает шаг в сторону, заставляя Моцзэ следовать за ним, пусть они и не попадают в ритм музыки. — Может, ты просто не по парням, птенчик, а я тебя тут всякие непотребства заставляю делать, а?              Не путаться ни в ногах, ни в мыслях — получается плохо, потому что, несмотря на громко играющую музыку, каждый вопрос, каждое слово Цзяоцю словно отрывает слой за слоем, так как он пытается раздеть Моцзэ не только в буквальном смысле, но и в переносном, поэтому активнее пролезает к тому, что же скрыто за защитой молчаливого телохранителя. О чём думает Моцзэ? Почему ведёт себя так и не ведётся на Цзяоцю? Нравится ли ему Цзяоцю так же сильно, как Цзяоцю нравится Моцзэ?              — С девушками, — Цзяоцю вновь по-лисьи щурится и ухмыляется, поэтому под таким внимательным взглядом не получается скрыть всей правды. — И с парнями, кхм, тоже… — его губы непривычно дрожат, потому что он чувствует, как руки скользят от плечей на поясницу и прижимают к себе ещё сильнее, чтобы они не стояли посреди танцпола как два подростка на школьной вечеринке.              Всё-таки это — одно из самых дорогих мест мира, и от него надо брать по полной и быть такими же, как и люди вокруг: свободными, весёлыми, откровенными, а не строить из себя недотрог, не умеющих чувствовать вайб.              — Хах, тогда у меня к тебе ещё больше вопросов, — нагло укладывает подбородок на плечо Моцзэ Цзяоцю, заставляя притираться к своему телу. Они продолжают неумело переставлять ноги, и Моцзэ, кажется, начинает догадываться, что задумал якобы присмиревший Цзяоцю, потому что шëпот на ухо лишь усиливается, ведь между ними вовсе не остаётся расстояния. — Я же ведь не плохой парень, могу даже в котячий приют денег без ведома отца пожертвовать, — его мохнатое высокое ухо щекочет щëку Моцзэ, пока на него пытаются вновь давить, пусть теперь и абсолютно другим, противоположным способом.              Притворяясь слабым и хорошеньким.              Будто это не он творил все те глупости ещё час назад, будто не он действовал против воли Моцзэ, не он предлагал засунуть член Моцзэ куда-нибудь в себя. Другой Цзяоцю, не этот, не тот, что жертвует бедным животным папенькины деньги, хотя сам за свою жизнь не заработал ни гроша.              Поверит ему Моцзэ, как же.              — Это ничего не доказывает, — Моцзэ старается не вдыхать злачный аромат наивкуснейших фруктов, что исходит от кожи Цзяоцю, и отодвигать таз в бок, чтобы не стимулировать член, который и так не знает, как на всë реагировать.              — Ты прав, я не спорю, но помимо этого я умею круто готовить, могу залечивать чужие раны и, м-м, отменно сосу, — Цзяоцю лишь сильнее двигает бëдрами, пока Моцзэ всё ещё стоит и не двигается, потому что вновь не знает, как поступать с новыми выходками.              И если в первом он ещё сомневается, во втором имеет полную уверенность, что Цзяоцю откровенно пиздит, то насчёт третьего… Видимо, не только Моцзэ хотел насадить этот говорливый рот на член, раз к восемнадцати годам Цзяоцю уже, по его же словам, обрёл навыки профессионального отсоса. И эти губы, честно говоря, что сейчас касаются мочки уха, пока шепчут разные гадости, растянуть бы вокруг основания и, возможно, даже порвать — так же, как и порваны губы Моцзэ.              — И это Вы так собираетесь со мной дружить? — строго сжимает талию Цзяоцю Моцзэ, но Цзяоцю вешается ему на шею и не даёт отодвинуться.              — Ну почему же? Я просто хочу, чтобы ты узнал меня получше, птенчик, — Цзяоцю проводит кончиком носа по изгибу шеи Моцзэ и жарко дышит, пытаясь переломить и без того хрупкую в его руках конструкцию, которая изо всех сил держится на шатающихся основаниях. — И про тебя я тоже хочу узнать что-то новое… Расскажешь?              Сучëныш, сучëныш, сучëныш — яркими буквами мелькает в голове Моцзэ, потому что он никогда не отличался чрезмерным доверием, но почему-то вновь попал в эти сети наглого лисёнка, поймавшего дикую птицу. Блять, да что он с ним творит, и почему даже трезвый разум улетает с каждым его словом в хламину? Почему Моцзэ, даже тогда, когда ему не было приказано — позволяет Цзяоцю пользоваться своим поддающимся на уловки телом? Мог бы ведь перегнуть, сломать, оттолкнуть от себя, и похуй на кучу глаз, что обратят на них внимание! Переживут. Они ведь даже не танцуют, просто стоят практически на одном месте, и даже здесь Цзяоцю успевает действовать против воли Моцзэ.              А против ли?              — Я… — Моцзэ не привык говорить о себе. Он вообще не привык говорить, потому что привык действовать словно тень, следующая за хозяином. Таким, как он — нельзя отсвечивать, нельзя, чтобы кто-то знал, насколько силён некрупный парнишка, нельзя, чтобы кто-то лез в душу, ведь там может оказаться то, что с лёгкостью способно напугать. — Хах, ну слушай, — Моцзэ отодвигается и впервые за сегодня по-настоящему грозно смотрит в глаза Цзяоцю, не давая ему дëргаться. — Однажды я, не задумываясь, выстрелил в сердце одному психу, который хотел напасть на меня с заточкой… — грозно шепчет он, сильно, возможно, даже сильнее положенного, сжимая талию Цзяоцю. — А ещё я как-то перерезал голову одной красотке, так как она пыталась разузнать информацию про твоего отца… — хмурится Моцзэ, пытаясь доказать, что с ним нельзя иметь дело. — Был ещё случай, когда мне пришлось закапывать труп какого-то несчастливчика, потому что он пиздел слишком много и не останавливался, — буквально рычит в губы Цзяоцю он и тяжело дышит.              И кажется, что своим устрашающим шëпотом перекрикивает больше не стучащую по мозгам музыку, потому что его поступки — затмевают всё на своём фоне. Он бы не назвал себя плохим человеком, но то, что с ним нельзя иметь ничего общего — стопроцентный факт, который не перебьёт ни один хороший поступок. Его руки по локоть в крови, а на лице во время убийств играет уж слишком самодовольная усмешка, потому что ещё ни один блядский таракан не убегал из-под его меткого выстрела.              — Это ты меня так пугаешь или хочешь возбудить?              Ни один, блять, кроме ëбаного Цзяоцю, который нагло рушит построенную между ними вообще ни разу не дружескую границу и впивается в губы Моцзэ своими, нагло пропуская в его рот язык, потому что все «пугающие» случаи — ему в хуй не упёрлись, а вот Моцзэ может, да. И ему плевать, сколько людей там перебил Моцзэ, если однажды он всё-таки спас самого Цзяоцю от смерти. И похуй, что они слишком разные, похуй, что Моцзэ даже не отвечает на поцелуй, так как весь план по игре в добренького срывается тут же, как только Моцзэ на секундочку начинает лепетать о чём-то якобы страшном.              Потому что его голос, нахуй, его жалкое тявканье забирает сердце Цзяоцю в свои лапы и заставляет виснуть на нём, как жалкая сучка, нуждающаяся в чужом члене, как в воздухе. И как можно не отвечать на его поцелуй, ведь даже член Мозцэ подаёт признаки жизни, сука? Цзяоцю же на такое не блядское поведение и начать обижаться может. Ну что ему ещё сделать, чтобы Моцзэ, наконец, понял, кого может потерять?..              Такого невъебенного парня, которого абсолютно любой согласится трахнуть, даже не раздумывая, а не будет морщиться в поцелуй, потому что ему, видите ли, противно.              Хм.              Цзяоцю разрывает невнятное прикосновение к губам Моцзэ, потому что Моцзэ мало того, что никак не реагирует на то, что его, блять, хотят и пытаются с этим хоть что-то сделать, так ещё и руки с талии убирает, а в голове Цзяоцю уже созревает новый хитрющий, пусть и опасный план.              — Тебе противно со мной целоваться? — Цзяоцю хмурит взгляд, надеясь, что сложится всё так, как им и задумано, и глупый воронëнок вновь клюнет на его удачную наживу.              А ведь мог просто выполнить приказ Цзяоцю, мог накинуться на него ещё в бассейне, ответить, наконец, на поцелуй сейчас! Глупыш, какой же Моцзэ глупыш, верящий, что всё будет так, как захочет он, а не так, как надо Цзяоцю.              — Противно, — даже не раздумывая отвечает Моцзэ, пусть в груди стучит большими буквами слово «обман», но сказать ничего другого — не получается, ведь ему категорически нельзя любить и быть любимым, нельзя заводить дорогих сердцу людей, нельзя подводить ни себя, ни Цзин Юаня.              Ему противно лишь понарошку, но он доиграет свою роль до конца, несмотря на то, что Цзяоцю на его ответ лишь хмыкает и мельтешит туда-сюда хвостом.              — Тогда! — Цзяоцю выкидывает все сомнения из головы, осознавая, что по-другому может и не сработать. — Тогда я пойду сосаться с кем-нибудь другим, — пылко бросает Цзяоцю и больше не улыбается. — А ты, — он отталкивает Моцзэ от себя, чтобы его отшатнуло на метр назад, ведь сейчас даже находиться в одном помещении с Моцзэ якобы должно быть противно, — можешь, блять, валить, куда хочешь! Ты уволен, понял меня? Протяну без тебя.              — Что? — Моцзэ теряется, потому что Цзяоцю слишком уж резко отшатывается от него и кричит несвойственно громко, расширяя глаза, будто и вправду злясь на произошедшее.              Или, точнее говоря, не произошедшее.              — Пиздуй, говорю, на все четыре стороны! В твоих услугах я больше не нуждаюсь, — Цзяоцю резко разворачивается и, недовольно махая хвостом, проникает в толпу, чтобы незаметно раствориться среди людей, похоже и вправду оставляя Моцзэ, не успевшего ничего ответить, потерянно стоять в одинокого.              Что это, сука, было?              Моцзэ непонятливо моргает глазами, пока в него из-за того, что он стоит на месте, врезается то один, то другой человек, и зубы из-за более противных прикосновений начинают скрипеть… До него только сейчас доходит весь смысл слов. Он что, блять, берега попутал выражаться такими словами? Ну уж нет, нахуй, так просто Цзяоцю после всего сделанного не уйдёт. Обидеться он решил, как же, блять, не привык, да, что конфетка не по первому зову даётся в руки, и решил состроить из себя неженку?              Посмотрите-ка на эту капризную суку.              Моцзэ громко рычит, потому что во рту, на лице, на боках горят отпечатки Цзяоцю, от которых противно было лишь до того момента, как он оставил его одного посреди танцпола и куда-то затесался среди людей. Мелкий гадëныш решил, что Моцзэ можно взять так просто и уволить? Хуй-то там Цзяоцю можно оставить одного — натворит же какой-нибудь хуйни, из-за чего у Моцзэ будут скрипеть когти по коже, ведь ему в очередной раз придётся влезть в задницу без смазки, чтобы спасти дурную голову. Блять, да как же он, нахуй, бесит своим выпендрëжем, вот куда он, сука, делся?              Моцзэ же может начать переживать.              Потому что вокруг шастают туда-сюда рыжие, брюнеты, высокие, низкие, снуют из одного угла в другой, танцуя, а одного конкретного лисëныша с нежно-розовыми волосами и ушками, которые нельзя не заметить, нигде нет. Сука, вот он же за него яйцами отвечает! Оторвут и не поперхнутся, если с Цзяоцю случится что-то страшное, а он не уследит. Сам же свернёт и ему голову, и себе, если хоть кто-то дотронется до него пальцем, так как нехуй, блять, издеваться над не умеющим распознавать собственные чувства Моцзэ.              Не умеющим в романтику, в поцелуи и вот это всё, потому что привык быть слишком отстранённым и не может даже допустить мысль, что кому-то реально может нравиться поломанный с самого детства парень, у которого, пока у всех вокруг в голове были мысли лишь об изучении своего тела, в руке был украденный у сородичей постарше пистолет. Им же должно быть не по пути, но почему-то именно сейчас Моцзэ готов сжать все сомнения мускулистыми руками и втоптать их в землю, возможно, одновременно с тем, как втоптать к тому же и Цзяоцю, чтобы не смел больше рыпаться и пиздеть.              И только упорнее насаживался на член Моцзэ, наверняка непослушной дыркой, требующей, чтобы её насиловали чуть ли не двадцать четыре на семь.              Он вертит головой, в беспокойстве прикусывает губу и пытается выцепить взглядом предмет своего вожделения, какого-то хуя, сдавшийся слишком быстро. Блять, блять, блять, Моцзэ не понимает, как эту сволочь можно было упустить из вида, ведь он же — такой броский, яркий, похотливый и… Бросающийся, сука, на губы любого, кто не Моцзэ, потому что прямо сейчас, прямо на глазах Моцзэ, Цзяоцю довольно повисает на шее какого-то худющего блондина в цветных очках-сердечках, активно проталкивающего свой язык в рот Цзяоцю.              В рот Цзяоцю, насиловать который имеет право только Моцзэ и никто другой, блять!              Ну, сейчас-то не уйдёт, сучëныш, довольно закидывающий своё бедро на какого-то незнакомого уëбка. Хах, ну надо же, как быстро переворачивается его состояние на сто восемьдесят градусов — Моцзэ научит его ценить старших и относиться к ним с блядским уважением. Ещё и «спасибо» научит говорить, чтобы не выебывался лишний раз, а знал своë ëбаное место.              У Моцзэ в ногах.              У Моцзэ на члене.              Потому что у Моцзэ в голове поселился он давно, ведь нельзя так эмоционально реагировать на то, что твой босс сосётся непонятно с какой мразью, явно настроенной не только полобызаться, а куда больше. Только через труп Моцзэ, блять, со стучащим в голове странным, непривычным набатом и орущим мощным, далеко не спокойным гневом, заставляющим его жëстко схватить кайфующего от чужих ласк Цзяоцю, чтобы прервать поцелуй, который навеки будет выжжен на сетчатке глаз. Докайфовался? Хватит. Хотел получить настоящего, не скрывающегося за маской Моцзэ — так получай и не жалуйся папеньке на то, что с тобой обращаются слишком грубо.              Не целка — потерпишь.              — Эуч! — Цзяоцю хрипит, потому что Моцзэ вонзает в кожу его локтя острые ногти и отстраняет от ничего не понимающего блондина, который просто попал под раздачу и глупо моргает, хмуря брови. — Ты что творишь, ахуел?! — Цзяоцю пытается вырываться, но цепкая хватка не даёт ему пошевелиться, поэтому он в страхе бросает взгляд на разгневанного Моцзэ и тут же прижимает уши к голове, а хвост к ноге.              — Дорыпался, сучëныш? — теперь очередь Моцзэ командовать и подчинять под себя охуевшего лисëнка.              — Да отпусти ты меня! — Цзяоцю пытается ударить Моцзэ по удерживающей его руке, но Моцзэ, обладающий реакцией, тут же парирует удар и перехватывает его запястье в полёте.              — Хэй! Что происходит?! — в их потасовку врывается шокированный блондинчик, напоминающий ещё одного выëбистого мажора, потому что украшений на его ушах, шее и запястьях куда больше, чем вещей в гардеробе Моцзэ. И духами от него прëт настолько стойкими и противными, что Моцзэ вновь готов вернуться к тому аромату, что исходит от Цзяоцю. — Ты кто такой?! — пытается он рыпаться на Моцзэ, забирающего у него из-под носа такого доступного и развязного лисëнка.              Ну уж нет, сегодня эту тварь будет насиловать только Моцзэ.              — Это моя игрушка для траханья, — громко и уверенно выплëвывает Моцзэ в лицо блондинчика, от чего Цзяоцю тут же перестаёт дёргаться и издаёт какой-то непонятный стонущий звук.              Ты же этого добивался, блядина?              — Ох, — блондинчик тут же тушуется, понимая, что влез своим языком туда, куда не следовало. — Так вы вместе? А что сразу не сказали, мы же можем и на троих сообразить? Не хочешь ещё одну подчиняющуюся игрушку, м? — он пытается прикоснуться к плечу Моцзэ, чтобы глупо похлопать глазками и привлечь внимание грозного парня, но Моцзэ бросает на него разъярëнный взгляд, и тот сразу всё понимает. — Или ты не любишь делиться?              Лезть в этот ураган — лучше не стоит.              Задушат.              — Сами справимся, — выплëвывает Моцзэ и тянет за собой уже куда лучше подчиняющегося Цзяоцю, пусть ему всё ещё больно из-за жëсткой хватки за локоть. Он лишь тяжело сглатывает, когда Моцзэ тащит его на выход, даже не смотря в его сторону, потому что ему сейчас так похуй и на то, что на них обращают внимание люди, и на то, что на коже Цзяоцю после такого останутся синяки — скажет, блять, что ударился случайно, если не заживёт, похуй, как же похуй сейчас на всё и всех кроме собственной ревности, которая слишком сильно ударила по мозгам и заполонила собой пытающийся трезво думать разум.              — Куда ты меня ведëшь?! — Цзяоцю не пытается стопориться и послушно следует за тащащим его Моцзэ, у которого даже жилки играют на лбу, а на зубах скрипит гнев, поэтому он не отвечает, но уже не потому, что ему нечего сказать. О-хо-хо, нет, теперь-то ему есть, что высказать, только вот он боится, что сорвётся и вытрахает всю дурь из Цзяоцю прямо здесь, посреди ëбаного пляжа с огромным количеством людей.              — Ты же хотел узнать меня получше? — гнев бьёт по груди, поэтому Моцзэ сильнее хватает Цзяоцю, чтобы тот запнулся, и разворачивается к нему лицом, дабы увидеть бесчестные глаза. — Так вот, получай меня, нахуй, в гневе! — рычит Моцзэ в лицо Цзяоцю, практически сталкиваясь с ним носом и задевая своими губами его, надеясь, что хотя бы так до его тупой башки дойдет смысл сказанных слов.              Дойдет, что Моцзэ, блять, очень сильно недоволен его поведением, так как нехуй было ещё совсем хрупкому лисëнку пытаться ловить большую и грозную птичку.              Цзяоцю прикусывает язык, потому что его от грозных ноток тут же пронзает электрический разряд возбуждения, и он на секунду теряется, не найдя, что ответить, ведь непонятно: стоит ли злить Моцзэ ещё сильнее, или его план и так сработал просто идеально, и бедного Моцзэ сломила обычная человеческая ревность.              Как просто.              Пришлось лишь засосаться с одним глупым мальчиком, имя которого Цзяоцю даже не запомнил, и строгий телохранитель у него уже в кармане.              Идеально.              Тянет за собой, не обращая внимание на то, что у Цзяоцю подгибаются ноги, и лишь изредка рычит что-то себе под нос, даже не оборачиваясь, потому что прекрасно знает: Цзяоцю от него никуда не убежит, просто не сможет, не вырвется, сучëнок, решивший, что Моцзэ не даст ему отпора. А Моцзэ взял, блять, и впервые в жизни по-настоящему взбесился и, нахуй, смог заставить мелкую суку биться в трясущихся конвульсиях.              Поэтому, как только они слишком быстро добираются до домика, где даже не приходится париться с замком, Моцзэ без разбора жëстко заламывает руки Цзяоцю, дабы прижать его поддающееся тело к столу и больно надавить на выпирающую поясницу, чтобы тот даже не смел дëргаться. Он наваливается на Цзяоцю всем имеющимся у него весом и, растопырив его ноги, вжимается стоящим, сука, членом в уже слишком давно привлекательную и заслужившую наказание задницу.              Сука, сука, сука.              Сдерживаться, когда они остаются наедине, спрятанные от взглядов самых разных зевак и камер, расставленных по всей территории, становится ещё сложнее, поэтому Моцзэ прикладывает если не всю, то треть имеющейся у него силы, чтобы познакомить щëку Цзяоцю с деревянной поверхностью и прижаться сзади, вливая в его тупую башку словесный рык:              — Блять, как же ты меня раздражаешь, — Цзяоцю дёргается под его телом, похоже, всё ещё веря, что сможет выбраться.              — Отпусти меня, блять! — скулит он, поднимаясь на носки, так как стоять на полной стопе — невозможно, потому что Моцзэ слишком сильно поднимает его над полом.              Ещё и трëтся, блять, своим огромным членом промеж его задницы.              — Не угадал, — Моцзэ нарочно грубо ведёт по коже щеки, как будто сам готов оставить шрам на заслужившем это личике, и прикусывает розовое симпатичное ушко, надеясь прокусить его полностью и сожрать вкусный кусочек, но вместо жалобного скулежа вызывает протяжный стон, что бесит лишь сильнее. — Какая ты течная блядь, — рычит он, — готов стонать от всего, да? Готов запрыгнуть на любой член? Тебе ведь без разницы, с кем трахаться? Ты бы и под того уебка лëг?              — Я… Я не… — из-за положения в груди не хватает воздуха, и плечи начинают неприятно ныть, а в глазах появляются слëзы, потому что Цзяоцю кажется, что он позорно кончит прямо сейчас от одного лишь шëпота разъярëнного Моцзэ, которого, похоже, и вправду по-настоящему задела выходка Цзяоцю.              Пиздец, как палец о палец ударить.              — Чëтче отвечай, сучëныш, когда я вопросы задаю, — на секунду его, кажется, отпускают, но в тот же миг лишь сильнее припечатывают к столу, заставляя проехаться красивому личику по не предназначенной для этого поверхности, от чего даже темнеет в глазах. Цзяоцю громко стонет и пытается хватать воздух губами, но чужие руки возвращаются на место и сдерживают его положение, сильно впиваясь пальцами, поэтому думать из-за тестерона в мозгу — не выходит ни хуя. — Я же, блять, о твоей сохранности беспокоился. Не хотел сделать больно, потому что любовник из меня так себе, а ты, мразота, своей дыркой на первый попавшийся член готов, да?              Моцзэ передёргивает, потому что Цзяоцю скулит от каждого его слова: его игра в святого обернулась тем, что они всё равно пришли к той точке, которую он так боялся допустить.              — Да не трахнулись бы мы с ним! — по коже Цзяоцю пробегают сотни мурашек, когда Моцзэ рассматривает его ревущие глаза проникновенным взглядом и сам дрожит от происходящего и того, как быстро всё поменялось. — Мне, блять, никто кроме тебя не нужен, а ты носишься со мной как хуй знает с кем, будто я рассыплюсь! — на кожу перестают давить так сильно, но член Моцзэ как будто лишь сильнее упирается в его оттопыренную задницу.              — Значит, идея фикс? — создаётся ощущение, что слова Моцзэ расплываются по всему телу. — И я тебе нужен так, поиграться на пару часов и выкинуть?              — Блять! — Цзяоцю громко матерится, но, переступая через себя, пытается глубоко выдохнуть, чтобы перейти на спокойный шëпот и высказать всё, что он думает о грëбанном Моцзэ. — Я сохну по тебе, нахуй, уже два блядских года с того случая, — произносит он и смотрит нависающему над ним Моцзэ в глаза, — а ты всё никак не поддаëшься, хотя я уверен, что типа ты мне пиздец как нравишься.              Внутри, где-то за оболочкой излишней самоуверенности — стучит теплеющее чувство, непонятно погрызающее Цзяоцю всё это время, когда он, ещё будучи шестнадцатилетним, пытался засматриваться на высокого и молчаливого папенькиного телохранителя, защитившего его в самый неожиданный момент. Но полезть к нему тогда — спугнуть при первой же возможности, а сейчас Цзяоцю уже есть восемнадцать, и отец даже любезно согласился приставить Моцзэ охранять Цзяоцю, а тот даже так в руки не давался. А Цзяоцю ведь ладони в мясо стёр, представляя на месте своих — одну чужую, принадлежащую одному конкретному уëбку, которого потребовалось довести до нервяка, чтобы он хоть как-то заинтересовался в том, кто в него давно, похоже, влюблён.              И стёр не только руку, но и душу, которую, блять, не научили по-нормальному, не строя из себя хуй пойми кого, выражать чувства.              — Как же ты… — Моцзэ морщит нос и не веряще наклоняется над Цзяоцю, чтобы выдохнуть весь пар прямо ему в пухлые, погрызанные губы.              — Что? — руки не отпускают, но прикосновения словно становятся гораздо мягче, и Цзяоцю сглатывает, не представляя, что скажет Моцзэ на его неожиданное признание в симпатии, которое он сам себе-то боялся озвучить, надеясь, что после одного нормального траха не с Моцзэ всё пройдёт.              Только вот секса с незнакомцами было всё больше, а образ, тень, оболочка грозного телохранителя не выходили из головы.              — Бесишь, — шëпотом выдаёт Моцзэ, потому что у самого ноги подгибаются от услышанных слов, пусть и верит он в них не до конца, но не поцеловать Цзяоцю, когда он смотрит сквозь пелену слëз то ли от боли, то ли от возбуждения, то ли от всего вместе становится слишком невозможно. Практически нереально.              Поэтому он впервые по своей воле и, абсолютно не спрашивая желания Цзяоцю, которое и без того очевидно, кусает эти блядские губы, наконец-таки не мучаясь от того, что делает в своей жизни что-то неправильно. Что-то не так. Плевать, потому что Цзяоцю охотно отвечает на поцелуй и послушно приоткрывает рот, когда Моцзэ нарочно толкается в его задницу твëрдым членом и пропихивает язык. Теперь его очередь доминировать. Теперь — он здесь за главного.              И Цзяоцю будет подчиняться любому его слову.              — Мог бы по-нормальному изъясниться, — между громким слюнявым поцелуем недовольно рычит Моцзэ и дëргает за длинные розовые волосы, чтобы Цзяоцю больше не упирался грудью о стол. Он оборачивает руки вокруг его талии, помогая не упасть из-за трясущихся ног, и продолжает нагло целовать, прижимая спину Цзяоцю к себе.              — И ты бы меня не послушал, — Моцзэ дëргает за низ рубашки Цзяоцю, от чего несколько пуговиц разлетаются на пол под громкий, но согласный рык Моцзэ. Он тут же скользит холодными даже сейчас пальцами выше, царапая весь живот Цзяоцю и дотрагиваясь, блять, до его сосков, чтобы, крепко их сжав, вывернуть манящие с того момента бусины и доставить пик удовольствия. — Ах-х, — Цзяоцю стонет, откидываясь спиной на грудь Моцзэ, но не затыкается, — и ты бы сбежал от меня, птенчик, как крыса с корабля.              — Так крыса или птенчик, ты давай-ка определяйся, — насмешливо пыхтит над ухом Цзяоцю Моцзэ, потому что добровольно соски — он уже потрогал.              А член ещё нет.              Поэтому он скользит по молочному, не успевшему загореть телу вниз, нагло вторгаясь под резинку шорт, где вовсе не оказывается нижнего белья. Удивлён ли он? Ни капельки, потому что у Цзяоцю сейчас уже не тот небольшой член, как в невозбуждëнном состоянии. Руку, которую он оборачивает вокруг крепкого ствола, тут же пачкает естественный предэкулят, и всё влажно хлюпает, что заставляет улыбаться, будто свихнувшегося маньячеллу, обнаружившего, что жертву очень сильно возбуждает грубость.              — Пте-е-енчик, — тянет Цзяоцю, потому что Моцзэ куда увереннее проводит по его члену, как он и мечтал, легонько дроча и вызывая ещё одну порцию жалких звуков. — А я всё же кто? — он старается удержаться на ногах, что из-за ощущений получается очень плохо, поэтому он наваливается на стол, но уже не грудью, а ладонями, чтобы принять устойчивое положение. — Сучëныш, блядь или мразота, а? — пытается подстегнуть его жалобным голосом Цзяоцю, который выгибает задницу, когда Моцзэ нарочно царапает чужую уздечку.              Чтобы не тараторил слишком много, а выполнял единственное, что от него сейчас требуется: был собой и подставлял задницу.              Возможно, не совсем единственное, а возможно, это и есть синонимы…              — Лисёнок, — отпуская член Цзяоцю, уверенно шепчет ему на ухо Моцзэ и отпускает, чтобы, разобравшись с непослушным хвостом, сдëрнуть шорты вниз и уже открыть себе вид на притягательную задницу, которой так долго остерегался. Шорты оказываются отпихнуты Цзяоцю в сторону, и он пару раз переминается с ноги на ногу, удобнее упираясь влажными ладонями, и демонстрирует Моцзэ — всего себя.              Так он ведь ещё не успел рассмотреть?              — Мне нравится, — Цзяоцю прикрывает глаза, когда руки Моцзэ скользят вниз, прямо от его поясницы к заднице, чтобы оценить мягкость кожи ягодиц и успешно довольно сжать, чем вызвать очередной стон.              — Мне тоже, — Моцзэ, говорящий явно не про само прозвище, хотя и про него тоже, слегка наклоняясь, раздвигает задницу Цзяоцю, чтобы посмотреть на ту самую дырку, которую, блять, он теперь никому и никогда не отдаст. Нехуй.              Особенно, когда она уже была растянута и подготовлена, похоже, лишь для него одного заранее — от чего возбуждение стучит по вискам лишь сильнее, а в нос тут же бьёт аромат тех самых сладких персиков, сок которых стекает по подбородку, когда ты их пожираешь.              Моцзэ сожрёт Цзяоцю и ни оставит от него ни косточки.              Но маленьких, пытающихся развести на грязный, грубый секс мальчиков, которые обычно растягивают сами себя, приходится ох как наказывать.              Поэтому Моцзэ размашисто ударяет по правой ягодице, оставляя на ней красный собственнический след, и заставляет Цзяоцю громко взвыть, а его хвост тут же прижаться к больному месту. Моцзэ с удовольствием наблюдает, как Цзяоцю с каждой секундой начинает потряхивать всё сильнее, и терпеть самому — уже не хватает сил, поэтому он шоркается об ударенную кожу своим бедром, вжимаясь стояком в Цзяоцю, чтобы, оплетая его руками, вновь напасть на беззащитные топорщащиеся ушки.              — Где смазка и презервативы? — Моцзэ оставляет несильные укусы на коже Цзяоцю, ощущая, как пушистый хвост оплетает его ногу, чтобы они были ещё ближе.              Чтобы Моцзэ сильнее упирался в Цзяоцю членом, но уже, блять, без шорт.              — Я р-рад, что ты говоришь о них в множественном числе, но у меня с собой только смазка, — Цзяоцю загнанно дышит, потому что чужие руки шерудят по телу то вниз, то вверх, а скалистые зубы насилуют его уши, кусая не слишком больно, но много. Будто Моцзэ — цепной пëс, которому разрешили погрызть косточку, а он только и рад стараться.              Какая исполнительная у Цзяоцю собака.              — Пиздец, ты ехал сюда трахаться и не взял защиту? — с нотками разочарования звучит недовольный бубнëж за спиной Цзяоцю, который от такого даже хохочет. Надо же, как быстро поменялись претензии Моцзэ. Какой он всë-таки забавный.              — Я боялся тебя недооценить, — Цзяоцю откидывает голову на плечо Моцзэ, сверкая своей лисьей улыбкой, — или боялся переоценить, — уже специально мурчит он, за что его вновь толкают на стол, заставляя неудобно упереться, и с двойной силой вдавливают стояк между ягодиц пусть и через ткань, крепко вжимаясь в бока. Так, чтобы до посинений.              — А сейчас? — Моцзэ имитирует сильный размашистый толчок, пусть и у самого от такого визжит в голове, но он виду не подаёт. — Сейчас, блять, всё ещё сомневаешься в моих размерах? — он, злясь, опять толкается, заставляя пасть Цзяоцю грудью на стол и покарябать его ногтями.              — Не сомне-еваюсь, — Цзяоцю стонет, потому что в глазах приятно темнеет, а его реплика вновь сработала. — Мы можем без защиты… Ты же и есть моя защита, ведь так, птенчик? — по заднице Цзяоцю снова прилетает удар, но уже по другой стороне, от чего он громко взвывает, но оборачивается назад.              Чтобы увидеть, насколько голодным взглядом Моцзэ смотрит на его полыхающий зад и больше не пытающийся прикрыться хвост. На красивом, Цзяоцю не обманывал, лице расцветает самая прелестная грозная улыбка, Моцзэ самодовольно хмыкает, а в глазах расцветает то ли вожделение, то ли одобрение, Цзяоцю не понимает, но ему очень и очень нравится, как его трахают одним лишь взглядом.              Блять, пожалуйста, да.              — Может, тогда и без смазки? — Моцзэ видит, что на него смотрят, и заговорщически укладывает ладони на задницу Цзяоцю. — Что мне мешает трахнуть тебя на сухую? Взять и порвать такого непослушного, наглого лисëнка, м? — он скользит пальцами промеж ягодиц, но вовнутрь не пихает, лишь проверяя реакцию Цзяоцю и то, насколько там влажно. — Не ты ли хотел, чтобы тебя изнасиловали? — Цзяоцю выдаёт какой-то непонятный звук, но отрицательно машет головой, что полностью устраивает Моцзэ.              Значит, ещё не настолько ëбнулся, значит, ещё в состоянии адекватно думать и принимать самостоятельные решения, о которых после не будет жалеть. Брать неподготовленного Цзяоцю он бы не стал даже из мыслей о мести за все поступки, потому что, кажется, сейчас они в том положении, когда оба должны кайфануть.              — Нет, нет, нет, — Цзяоцю сглатывает, но сухие горячие пальцы тут же исчезают и мягенько поглаживают основание хвоста. — Возьми смазку, пожалуйста, — шëпотом просит он, — она буквально в ванной на полке, возьми, — его неожиданно дëргают на себя, но уже чтобы заткнуть поцелуем.              И Цзяоцю готов поставить жопу, что это — самый нежный поцелуй из всех, что у них были, потому что Моцзэ, хоть и упирается своим стояком ему в бедро, но зато не кусается и почти не проталкивает язык, мягенько облизывая то нижнюю, то верхнюю губу.              Осторожно, а то Цзяоцю и привыкнуть к такому отношению может.              — Сними пока с себя рубашку, — как будто просит, а не командует Моцзэ, ставя Цзяоцю в окончательный тупик собственных мыслей, потому что понимает, что ему нравится и грубый, и нежный Моцзэ, и кого хочется в первый раз — непонятно.              Всех и сразу.              Поэтому даже нет желания перечить, да и зачем, если происходящее то, о чём он грезил последние два блядских года. Мечтал, что однажды он закончит ëбаную учёбу и вернётся домой не столько ради ощущения дома, сколько ради того самого молчаливого телохранителя, у которого он знает одно лишь имя.              А теперь знает и то, каков он может быть, когда чувствует себя уверенно, как выглядит в гневе, каков у него член и, конечно же, самая необычная шрамированная улыбка в мире, почему-то выглядящая невероятно мило и горячо одновременно.              Но стоит лишь Моцзэ выйти из ванны абсолютно обнажённым, да ещё и с бутыльком смазки в руке, которую до этого сжимал Цзяоцю, якобы готовясь к вечеринке, то башня слетает вновь. Потому что не только лицо Моцзэ очерченно шрамом, но и всё его блядское тело затянуто кривыми, но пиздец красивыми искромсанными ранами. Некоторые чуть глубже, некоторые совсем маленькие и еле видные, но у Цзяоцю чуть ли не слюна течёт по подбородку, когда ему разрешают провести кончиками пальцев по груди, притронуться к прессу и скользнуть взглядом к члену, на который уже не терпится себя насадить.              — Я хочу тебя, — шепчет в губы Моцзэ Цзяоцю, — отымей меня так, как я заслужил, — он сверкает глазками и сам укладывается на стол, потому что трахаться в спальне — скучно и неактуально, а здесь, стоя, когда ноги потрясывает, кажется, в самый раз. Тем более, что Моцзэ так гораздо комфортнее выцеловывать его шею и скользить по шейным позвонкам без спроса, блять, вставляя уже смазанные пальцы.              Цзяоцю хоть и растягивал себя, но чужие пальцы толще и двигаются по-другому, поэтому он хватается мокрыми ладонями за стол, когда его хвост хватают у самого основания. Там, где самое чувствительное место, которое заставляет Цзяоцю стонать, как самую похотливую в этом мире течную суку, которой он с радостью готов стать для Моцзэ.              — Как же я хочу выбить из тебя всю дурь, — с удовольствием наблюдая, как собственные пальцы исчезают в чужой заднице, Моцзэ придавливает чужую поясницу к столу, заставляя сильно выгнуться. Он держит хвост одной рукой, слегка оттягивая вверх, чтобы заставлять Цзяоцю стоять на носках и трястись. Шерстка мягкая и гладко вычесана, но ничего, он испачкает эту прелесть собственной спермой и даже не помешкается.              Он может делать с Цзяоцю всё, что захочет.              — Её много, и тебе придётся поста-а-араться, — в глазах жжёт, но гораздо приятнее испытывать волну удовольствия из-за того, как жëстко впиваются пальцы Моцзэ, доставая, кажись, до простаты. Стоять становится тяжелее, ещё и члена вновь, блять, не касаются, что раздражает и вдвойне сводит с ума.              — Не беспокойся, лисёнок, я справлюсь, — пальцы резко пропадают, и раздаётся новый хлëсткий удар, из-за которого от неожиданности Цзяоцю громко стонет.              А затем стонет ещё громче, потому что Моцзэ, ничего не уточняя, грубо входит членом, кажется, готовый порвать даже со смазкой. От глубокого толчка становится больно, даже слишком, от чего Цзяоцю срывает горло в непонятном стоне и скребëтся по поверхности, пока его задницу сжимают, поддерживая, чтобы он не рухнул. Цзяоцю кажется, что он задыхается, но Моцзэ спокойно проводит по его шее, мягко очерчивая уголки губ, улыбается и шепчет что-то успокаивающее, что-то размеренное и не грубое, мягко целуя в висок, и глупая картинка перед глазами перестаёт кружиться, собираясь воедино, и больше не бьёт неприятными ощущениями.              Ахуеть, неужели Моцзэ умеет прислушиваться к действиям партнёра?              — Тшш, — Моцзэ очерчивает пальцами чужие рёбра, — ты же этого добивался? На это меня жутко и грязно провоцировал, да? Хотел почувствовать, как мой член наполняет тебя? — каждое слово сводит с ума и хочется сжаться от столь проникновенного шëпота, но действия Моцзэ наоборот успокаивают и расслабляют.              — Да, да, да, — Цзяоцю трясёт головой, подбородок которой тут же твëрдо сжимают, — ты можешь двигаться, — сквозь сжатые зубы пыхтит Цзяоцю, когда в нём вновь толкается член. Его отпускают, но заместо этого тянут за волосы, пахнущие сладостью, за хвост, за руки, толчки быстро набирают темп и, кажется, Моцзэ приостанавливается лишь тогда, когда ударяет Цзяоцю по заднице, вновь и вновь чередует ласку и грубость и нагибает нуждающегося в чужих потоках спермы Цзяоцю.              — Какой же ты узкий, лисёнок, — Моцзэ шипит, потому что стенки ануса до тянущих ощущений сжимают его член, с удовольствием помещающийся в эту дырку, достойную только Моцзэ и никого кроме. — Ну ничего, — он вновь нажимает на подбородок, но уже чтобы надавить на нижнюю губу Цзяоцю и приоткрыть его рот, — я это исправлю, даже не сомневайся, — не колеблясь, Моцзэ пропихивает пальцы вовнутрь и давит на чужой язык, не давая нормально дышать. Цзяоцю задыхается в слезах, которые горячими каплями насилуют его щëки, и в стонах из-за, блять, насилующего его Моцзэ.              Кажется, он сорвал джекпот.              Потому что с таким животным рвением его ещё не трахали, но в тихом омуте — черти водятся, и из-за того, с каким напором Моцзэ втрахивает Цзяоцю в стол, кажется, что эти черти пускают его по кругу. От такого он бы, возможно, тоже не отказался, но зачем, если у него уже есть одна птичка.              Огромный и страшный ворон, который вопьëтся когтями в кожу и выклюет все органы, если захочет. Перережет острыми, как бритва, крыльями шею и унесёт в своё огромное гнездо, чтобы там съесть.              Но даже такие птички бывают одомашнены хитрыми и наглыми лисëнками, которые трясут у них перед носом членом и манят к себе симпатичными янтарными глазками.              И поэтому вдалбливаются так, как им хочется: не спрашивая о самочувствии, просто насаживая и трахая, трахая, трахая, потому что не жалко, потому что Цзяоцю этого заслужил, потому что такая грубость — единственное, что может довести до ëбаного оргазма. И ему плевать, насколько правильно это в рамках вашей чëртовой морали, ведь он будет заниматься сексом с Моцзэ до грëбанной потери сознания, потому что тот больше от него никуда не сбежит. Не сможет жить без прикусывания тоненьких ушек, протяжных стонов и вместительной для него и из-за него задницы. Цзяоцю не позволит, даже будь у него все десять пальцев по рту, а в заднице вместе с членом ещё и дополнительный дилдак.              Ноги сводит, руки начинают ныть из-за попыток удержаться, а на плече из-за укусов Моцзэ уже осталось несколько синяков, потому что наконец-то все накопленные эмоции выходят вместе с оргазмом, от которого Моцзэ громко рычит на ухо, пачкая, как Цзяоцю и мечтал, изнутри. И от этой метки, от спермы, что хлюпко вбивается в него ещё глубже, ведь Моцзэ не прекращает толчков, кажется, пытаясь навсегда оставить её внутри, Цзяоцю сводит с ума и, когда неожиданно ощущает мимолётное прикосновение к своему члену, кончает тоже, пачкая чистейший пол отеля.              Похуй, за них приберутся.              Моцзэ выходит из Цзяоцю, отпуская его бесчувственное тело, и тот, не сумев удержаться на ватных ногах, осторожно сваливается вниз, чтобы прислониться спиной к ножке стола и позволить себе подышать, ведь и губы, и тело саднит одинаково, но это ощущение настолько приятно, что его нельзя передать словами. Они блять, потрахались.              По-настоящему потрахались с человеком, который больше не грозная стена мышц с всегда отсутствующей улыбкой.              — Эу, эй, — Моцзэ, пришедший в себя после оргазма, каких не испытывал, наверно, никогда, перепуганно бросается к Цзяоцю, присаживаясь на колени. Сердце раздолбанно стучит, но вид жадно хватающегося за воздух Цзяоцю пугает куда сильнее. — Цзяоцю, — Моцзэ сглатывает, потому что понимает, что впервые назвал его по имени, — что с тобой? Эу, ты меня слышишь? — Моцзэ щëлкает перед лицом Цзяоцю пальцами, пытаясь добиться от него хоть какой-нибудь реакции, но тот закрывает глаза и блаженно улыбается, прикасаясь к Моцзэ.              — Из тебя что телохранитель отменный, что телотрахатель, — произносит Цзяоцю сквозь полуприкрытые зубы и чувствует, как сперма Моцзэ, Моцзэ, мать вашу, приятно стекает вниз, пока сам парень стоит перед ним на коленях.              Кажется, напуганный точно так же, как и в тот день, когда Моцзэ ринулся спасать Цзяоцю.              — Если твой отец узнает, то он меня убьёт, — Моцзэ спокойно выдыхает, понимая, что Цзяоцю свалился на пол из-за чересчур приятных ощущений и сейчас первая волна гнева спала вместе с оргазмом, а понимание, что делать дальше, так и не пришло.              Из него не то, что любовник так себе, ещё и человек он, мягко говоря, полная жопа, потому что из комплиментов — лишь маты, из попыток в ласку — жестокие засосы и царапины, из знаков внимания — возможно, когда-то порванное ухо и перепачканный хвост, под которым стекает солëная сперма. Разве этого заслуживает Цзяоцю? Пусть он поганый извратник, пусть ведёт себя как ахуевшая тварь и порой перегибает палку, чертяга, но со своими розовыми прядями, что красиво спадают на лицо, заслуживает лишь самого лучшего.              Разве Моцзэ на такое способен?              — А если не узнает, то ведь не убьёт, м-м, — оттолкнувшись от пола, Цзяоцю находит в себе силы, чтобы подвинуться к Моцзэ и аккуратно чьмокнуть его губы своими и провести ими по всему шраму, надеясь, что тем самым не причинит боли. Он располагается между чужих мощных бёдер и теперь, когда уже позволено и всё происходит на добровольной основе, не спеша, изучает лицо расслабленного, даже улыбающегося Моцзэ. Проведя тихонько по порезу пальцем, Цзяоцю ведёт по носу Моцзэ своим. Будто они и вправду давно нежные друг с другом партнёры. Теперь уже сексуальные. — А мы ведь ему не скажем, так? — тихонько шепчет Цзяоцю, а Моцзэ уже слышит эти хитрые лисьи нотки и видит наглый привычный прищур.              — Не скажем? — колеблется Моцзэ, потому что не привык врать, он — лишь украшение к своей маске скрытности, да и недоговаривать Цзин Юаню?.. Сомнительное развлечение… Хотя, если рассматривать пиздëж как плату за охуенный секс, то…              — Не-а, не скажем, — Цзяоцю куда увереннее, потому что, Моцзэ знает, что лисëныш хитрит не только в обращении с ним, но и со всеми вокруг, поэтому даже сейчас, кажется, отойдя от прошлого оргазма, возвращает себе природную хитринку и толкает Моцзэ в грудь, чтобы уложить его лопатками на пол. Теперь его очередь страдать от твёрдой поверхности. — И мы будем трахаться даже тогда, когда он будет за соседней стенкой, — усаживаясь на чужие бёдра, Цзяоцю нависает над Моцзэ, насилуя шёпотом его уши, — я буду присутствовать на семейных ужинах, пока по моим бёдрам стекает твоя сперма, — он широко лижет чужой шрам, будто котёнок, которому досталась самая вкусная миска молока, — и ты будешь затыкать мой рот членом в дорогих ресторанах, куда якобы просто меня сопровождаешь, — Цзяоцю принимает сидящее положение и, вытянув язык, проводит им по ладони, вновь поднимая член Моцзэ. — А ещё ты трахнешь меня за этот отпуск так сильно, что я ходить не смогу, ты понял меня?              — А если я не согласен? — хмыкает Моцзэ, но чужая ладонь тут же оборачивается вокруг его члена, а хитрый взгляд, кажется, готов выжечь в нём всë живое, чтобы он больше не смел перечить. И пусть Моцзэ только что кончил, но на сидящее на его прессе голое тело и всё же симпатичный член, который и сам уже начинает возбуждаться, не среагировать не может.              — Значит, я трахну тебя сам, — выплëвывает Цзяоцю и направляет зажатый в ладони член Моцзэ прямо в свою задницу, чтобы, блять, его выебали ещё раз, даже если придётся постараться самому. Даже если они на блядском полу, но ведь так интереснее, потому что Цзяоцю чувствует, как член Моцзэ в нём крепнет и самовлюблëнно улыбается. Он всё равно добьётся своего.              Он уже добился Моцзэ.              Поэтому сейчас, даже после первого оргазма, не составляет труда оседлать член Моцзэ, чтобы проскакать на нём новую дистанцию и забрать приз себе. Моцзэ утробно ворчит, но руки на бёдра Цзяоцю укладывает и подкидывает собственные, дабы толчки были сильнее… Как же он бесит, но какой он, блядь, красивый, когда широко раздвигает ноги и плавно двигается на члене, принимая уже до конца, скользя уже не только за счёт смазки, но и за счёт тех капель спермы, коими Моцзэ его пометил внутри.              И это пиздец возбуждающе.              Поэтому Моцзэ хватается за член Цзяоцю, когда тот подбирает нужный темп и быстро подкидывает бёдра кверху, чтобы, даже будучи в принимающей позиции, вытрахать из Моцзэ все сомнения. Он же не может лишиться члена Цзяоцю, который так сверкает головкой? Не может лишиться его задницы, что так складно вмещает большущий член? Не может потерять человека, которого вынужден, сука, защищать?              Не должен лишиться того, кто чувствует к нему ëбаную странную любовь, которая склоняется то ли к взаимному моральному изнасилованию, то ли к пока что не изученной ласке. И это, блять, самое странное, но и самое интригующее в их шизанутом союзе.              — Ну так? — Цзяоцю наклоняется, чтобы взглянуть Моцзэ в глаза, хоть и прыжки на чужом члене его, сука, «дыркой» осложняют эту задачу, но он хуй прекратит, пока не выжмет из Моцзэ все соки. — Трахать меня будешь? — Проводит кончиками пальцев по груди он.              — Аргх, — упираясь на локти, Моцзэ до крови прикусывает губу Цзяоцю, потому что отвечать на этот вопрос отрицательно не получается. Да и вряд ли теперь после того, что конкретно между ними произошло, получится, так как упускать из рук такой блядский, но всё-таки бриллиантик не хочется. — Буду.              — А любить? — тише спрашивает Цзяоцю и даже останавливает движения бёдрами, чтобы точно не пропустить ответа, возможно, на самый главный вопрос в своей жизни.              От которого зависит, если не всё, то… Да, блять, всё от него зависит, потому что любви хочется похлеще самого жесткого секса. А лучше всё вместе. Так же тоже бывает, да? Пожалуйста? Ведь Цзяоцю уверен — Моцзэ не тот, что будет с ним ради денег или статуса, он зарабатывает нехило и так и наверняка имеет счёт в банке с кругленькой суммой… Пусть бесит, пусть рычит, пусть злится и заламывает локти в порыве страсти или ещё хуй пойми чего, но главное, чтобы нежно падал к ногам после секса, потому что у Цзяоцю потемнело в глазах, и чтобы звал «лисëнком», можно даже «лисëнышом» и целовал, блять, просто целовал. Такая любовь бывает?              Скажи «да», скажи «да», скажи «да».              Только вот Моцзэ теряется и даже убирает пальцы с члена Цзяоцю, играя желваками. Между ними повисает скребущая тишина, которая распиливает возбуждение непонятной и странной, но больнючей железякой, бьющей в самое сердце.              Моцзэ ломает вновь и вновь, шаг за шагом разрушают слова Цзяоцю, который непонятно: не заслуживает ли такого невнятного и сурового Моцзэ или, наоборот, заслуживает лишь его и не за все грехи, что он успел совершить за свои восемнадцать лет, а лишь за хорошее. Может, они научатся любить вместе?              — Я могу… Попытаться, — честно и не скрывая проговаривает он, чтобы не кормить ложными обещаниями и не тешить брошенными надеждами. И даже если попытка изъест душу каждого, то они хотя бы попробуют.              Только вот этот ответ полностью устраивает Цзяоцю, который довольно и широко улыбается и в качестве благодарности целует до удушающего ощущения, вот-вот сожрущего лёгкие, потому что чувств становится настолько уже не по-блядски много, что надо быстрее с ними расправляться, точно так же, как они расправились с гневом.              Крышесносным, мать его, оргазмом, который Цзяоцю в этот раз испытывает первым, когда возвращает привычный темп однообразными движениями бёдрами, уже будучи, наверно, самым довольным на этом райском острове. Уперевшись сзади на ноги Моцзэ, он быстро подкидывает бёдра вверх, пусть на полу и ему не совсем комфортно, и закрывает глаза, запрокидывая голову, потому что рука Моцзэ синхронизируется с его движениями и он ловит самый пик, а затем вновь ощущает то сладкое чувство, когда, толкнувшись несколько дополнительных раз, кончает в него Моцзэ.              И падать на его грудь, а не скользить на пол — гораздо приятнее, особенно когда член всё ещё находится в нём, пусть внутри всё пульсирует, а в волосах ощущаются мягкие прикосновения чужой руки. Не той, которая перепачкана в его же сперме, хах, что умиляет ситуацию в миллион раз.              Цзяоцю будет ловить момент здесь и сейчас, потому что ждал того, что Моцзэ окажется в его лапах, слишком долго, и сейчас не задумывается о том, что станет после того, как их нога ступит в аэропорту родного города, и как тогда они будут выкручиваться.              Как же похуй, когда Моцзэ, кажется, даже целует его в висок и проводит по пояснице, снимая с своего члена, но продолжает просто молчать, похоже, тоже наслаждаясь моментом.              — Я ещё хочу на пляже, в бассейне и, м-м, и в гамаке, — шепчет Цзяоцю, растягивая губы в привычной улыбке, и невесомо скользит по соединившему их шраму, который Моцзэ не планирует больше скрывать.              — Если ты сломаешь шею, пока я буду тебя трахать, то это объяснить твоему отцу будет ещё тяжелее, — устало вздыхает Моцзэ, но ухмыляется и, поцеловав Цзяоцю в лоб, задумывается о том, что у них всего неделя на этом изменившем абсолютно всё острове, а значит, нужно успеть попробовать всё.              И везде.