Лучшее творение
28 июля 2024 г., 22:50
Холодный мрамор, выточенный по подобию его, каждой деталью вырезан с особым обожанием. Сложенные в молитве руки, навечно застывшее умиротворенное лицо, слегка прикрытое вуалью, словно настоящей, струящейся до самых пят, теряясь среди топящих подножие зарослей белых лилий. Никто не знал, откуда они берутся и почему всегда цветут, несмотря на мрак вокруг. Имя давно поросшее мхом, местами истёртое, но и без того всем известно. Азраил — проводник в мир иной. Поговаривают, что мастер, создавший скульптуру, однажды встретил юношу, божественной красоте подобного. Так сердце бедное терзало его, что потерял он сон и аппетит в желании встретиться вновь хоть на мгновение. Любовь сводила его с ума, и коротая последние дни, воссоздал он образ нежный из камня, погибая в безответных объятиях в предвкушении вновь увидеть его глаза.
Каждому дьявольскому созданию известна данная легенда. В самые тяжелые дни, когда бремя вечной жизни становилось совсем невыносимым, тихо взмаливались к нему, вопрошая о долгожданном покое, избавлении. Обреченные волочить свое существование сквозь столетия, провожая жизнь и смерть, проклятые самим Дьяволом за грехи свои, без шанса на искупление. Люди прозвали их вампирами, окрестили страшным ужасом, передающимся из уст в уста, из поколения в поколение. Тень воспоминаний о днях, когда кровь пульсировала в жилах, навсегда утратила свою силу. Их души томились в тени вечного наказания, где каждое мгновение напоминало им о том, чего они лишены.
Не знать им и то, что проклятие самого Азриала в разы печальнее терзало. Ведь он, подобный им, жаждущий крови и страдающий от жизни, был единственным, кто мог подарить от неё свободу, всем, но только не себе. Оттого и скитался по миру множество веков в поисках утешения, которого ему никогда не найти. Не понимал он людских терзаний. Они — просящие его о жизни, обретали её навсегда, а следом, прожив с сотню лет, молили умереть. Чудные.
Люди во всех своих проявлениях странные. Мечтают о счастье, но сами же губят его под волей амбиций. Они не менее кровожадны по своей природе, жестоки и алчны, не ведая меры. Лишь по их воле города поднимались из пепла и вновь обращались в руины. Одна страшная война не успевала стихнуть, как разгоралась новая, унося с собой тысячи невинных жизней. Возможно ли убить во благо? А если уж судьба стать убийцей предписана с рождения, то можно ли ей воспротивиться?
Джефф другой жизни не знал. Он был рожден стать воином, им и был до этого момента. Великим, непобедимым, имя его внушало страх врагам и гордость соратникам. Его меч, покрытый зарубками, скрывал много славных побед, но ни одна из них не принесла ему истинного удовлетворения. Не раз он задумывался о жизни простой, спокойной, где не будет крови и страданий. Возможно ли было покинуть путь, начертанный самой судьбой? Джефф не знал. И было уже слишком поздно думать о ином предназначении, когда угасал последний вздох, растворяясь в ночной тишине.
На любую мощь всегда найдётся кто-то сильнее, и среди сотен побед, наконец наступит единственное поражение. Последнее. Луна расплывается над глазами, замыкая круг жизни и смерти. Сырая земля, пропитанная кровью, чужой и его собственной, ровняя всех и сильных и слабых перед скорым концом. Стоили ли чужие амбиции стольких потерь? В эту тишину, оглушающую своей неизбежностью, Джеффу открывается одна последняя мысль, возможно, самая горькая: что вся его жизнь, вся эта нескончаемая битва, стремление к победам, к славе — все это было тщетным. А жить так отчаянно хочется, хотя бы ещё немного.
Тишину нарушает шум шагов. Он с трудом поворачивает голову, провожая взглядом хрупкую фигуру в темной мантии. Босые ноги незнакомца ступают по усеянной трупами земле, словно прощаясь с каждым, провожая в последний путь бедную заблудшую душу. Неосознанно рука сама собой из последних сил к его свету тянется. А в глазах мольба нечеловеческая на спасение.
— Бедное человеческое создание, — незнакомец опускается перед ним на колени, ласково убирая волосы с лица.
Не встречалось кажется лика прекраснее. Дивные черты не скрывают величие души, ибо каждый его взгляд, каждое прикосновение излучает сострадание и понимание. Нежное юношеское лицо, трогательная улыбка, и лишь глаза, пленительно глубокие, выдают в нём мудрость тысячелетий. Настоящее божество. Словно и умереть рядом с ним не страшно.
— Твоя жажда жизни так отчаянна, — с сожалением шепчет он, ведя ладонью по щеке вниз, бережно стирая пальцем сорвавшуюся с глаз слезу. — Рано ещё тебе на покой.
Боль в раненой груди стихает, становясь лишь фоном. Дышать тяжело, словно он разучился, стараясь сделать один единственный вдох. Сил становится всё меньше, и тело, некогда могучее и непобедимое, постепенно поддается истощению.
— Вы Бог? — с трудом выдавливает он, растрачивая последние силы.
— Скорее уж Дьявол, — произносит незнакомец. — Ты ищешь избавления от страданий, но это не мой удел.
Джефф чувствует, как последние остатки сил покидают его. Земля под ним становится всё холоднее, а звуки начинают смешиваться в непрерывный гул. Кажется, всё вокруг замедляется, тянется, не желая отпускать. Лицо незнакомца расплывается в размытых очертаниях, но его взгляд остаётся чётким и пронзительным.
— Ты был велик, — продолжает он, — и твоя доблесть заслуживает почести. Но великие должны терпеть великие муки. Твоё время не пришло, и истекут ещё века, прежде чем придёт твоё освобождение.
В свете луны мимолетно просвечивается отблеск белоснежных клыков, закусывающих внутреннюю сторону щеки. Несколько алых капель катятся по подбородку, стекая на траву и без того ей до безобразия окропленную. Последнее, что ощущает Джефф, — нежные губы, накрывающие его собственные, и сладковатый привкус крови, отдающий жжением на языке. Сердце бьётся остервенело, будто вот-вот, пробьется через грудь с невыносимой болью, а затем затихает, плавно замедляясь, пока не перестаёт ощущаться вовсе. Минутное затишье, острое осознание пустоты, наступившей в теле. Затем холод, незнакомый, пронизывающий до самых костей, заставляющий сжаться в немом крике. Каждый сустав словно выкручивают изнутри, разрывая на части. Джефф, не в силах сдерживать боль, извивается в припадке. Лишь чуткие руки, ощущаемые на периферии, не позволяют окончательно потеряться в агонии.
Проходит несколько минут, прежде чем боль отступает, оставляя после себя глухое эхо в сознании. Он с трудом открывает глаза, словно мир рождается заново. Ночь стала ярче, краски насыщеннее, а звуки — острее. Все вокруг кажется одновременно чуждым и знакомым. Шелест листвы, пение птиц, шум воды вдалеке — всё, на что он никогда не обращал внимание раньше. Непривычный и жуткий голод заполняет его существо, жажда, ранее неведомая, что-то первобытное и настойчивое, как древний инстинкт, который не заглушить. Тело теперь принадлежит ночи, и все, что казалось реальным, становится лишь иллюзией. Незнакомец укладывает голову ему на грудь, ладонью оглаживая плечи с нестерпимым трепетом.
— Что со мной? — хрипит Джефф, не узнавая собственного голоса.
— Это чудовищное дарование и чудовищное наказание, — с тоской шепчет он, проводя пальцами по линии его челюсти, будто исследуя новые черты. — Боль, что ты чувствовал, — лишь начало. То, что теперь придёт, даст тебе силы, о которых ты и не мечтал.
Вечная жизнь? Он молил лишь об одном дне, вместо этого принимая бремя сотен тысяч лет. Незнакомец, этот Дьявол, как он сам себя назвал, продолжает свою нежную ласку, словно пытаясь утешить самого себя от того, на какую судьбу обрел несчастное создание. Его слова звучат как приговор и благословение одновременно. Вся прежняя жизнь, с её блеском и славой, становится частью далекого прошлого, неумолимо растворяясь в тени вечности.
— Кто ты? — наконец спрашивает Джефф.
— Имя данное мне — Азраил, — он поднимается на ноги, возвышаясь в лунном свете. — Моя кровь теперь твоя. Мы с тобой связаны, и наши судьбы переплелись навеки. Будет время, когда ты проклянешь этот день, но не прежде, чем узнаешь все блаженства, дарованные тебе.
И Джефф следует за ним. Он, возродившийся из пепла собственной смерти, обретает силу, о которой не мог и мечтать. Дни сменяются ночами, год десятком. Кажется, время утратило своё значение, и единственной его мерой становятся воспоминания. Джефф больше не человек, и все человеческое ощущается ему теперь далёким и почти забытым сном. Люди, с которыми он когда-то имел дело, — всего лишь мгновение, а их страхи и стремления — детские игры. Вечная жизнь, к которой он был приговорён, привносит в его существование новообретённое чувство свободы, столь ироничное в своем абсолютном лишении человеческой смертности.
Лопата в сухую землю входит с трудом, дождей не было уже достаточно давно, трава пожухла и сморщилась под палящими лучами. Небо безоблачное, солнце нещадно печет, но Джефф не чувствует зноя, как прежде. Новая сущность сделала его равнодушным к капризам погоды. Он мимолетно вновь оборачивается назад, со скорбью рассматривая едино знакомое и чуждое лицо. Исчерченное морщинами благой старости, тихому умиротворению вечности поддавшееся. Его дорогая сестра в памяти всё равно остаётся той чудной девушкой с пылающими щеками, горящим взглядом, отныне потухшим навечно.
Рано или поздно это должно было произойти, Джефф и сам понимал, что человеческий век не бескраен. Она старела, а он оставался неизменным. Бессмертие принесло не только силу и власть, но и неизбежную утрату всех, кого он когда-то любил. Когда последняя горсть ложится на могилу, он опускается на колени, простирая руки в немом благословении. Нежно поправляет скомканную землю, в последний раз касаясь памяти о прошлом себе, о жизни и её смерти, которой ему теперь неведомо. Вечность. Её вес впервые давит на его плечи. Жизнь, когда-то полная битв и славы, теперь превратилась в бесконечное скитание в поисках смысла, которого уже не найти.
— Прощай, — тихо говорит, хотя знает, что прощание — лишь для живых.
Они обосновались в старом графском дворце, владелец его давно покинул, отбыв с семьей в поиске лучшей жизни, по крайней мере так сказал Азраил. На деле же не будет удивлением, узнай, кто именно так любезно освободил для него это место и какими способами. Для Джеффа было важно наличие дома, уподобляющееся остатком его людских повадок, а для своего любимого творения Азраил был готов на что угодно.
Он оставляет лопату внизу, надеясь, что та не пригодится более в ближайшее время. Дом, словно забытый всеми, обвивает его покойным уютом. Скрипят доски под ногами, эхо пустых коридоров напоминает о былом великолепии и забытой жизни, когда стены этого дворца слышали смех, видели радости и печали своих обитателей. Азраил, казалось, обитает повсюду и нигде одновременно. Лишь его присутствие, неосязаемое и всепроникающее, напоминает о том, что Джефф теперь не один.
Тонкая фигура застыла в кресле, перелистывая страницы какой-то книжонки без особого интереса. Прожив столько столетий, не осталось и рукописи, не затронутой его вниманием. В груди сдавливает нечто колющее. Джефф опускается на колени роняя голову к его ногам.
— Господин… — остаток слов застревает в горле, не в силах сорваться с губ.
— Уже вернулся? — слышится мягкий голос над головой.
Ладонь касается головы, мягко и бережно, словно утешая ребёнка. Она смещается с волос на щеку, безмолвно давая указ подняться. В глаза его дивные смотреть пугает, в них ласки безмерно, но с ней и бездна, готовая поглотить любую душу, что осмелится пойти наперекор. Азраил ровняется с ним, удерживая лицо холодными пальцами, нежно обводит скулы, смотря с беспокойством.
— Что так печалит тебя, дорогой? — с любовью заглядывает он в алые зрачки.
— Я прошу прощения за свою слабость, — шёпотом говорит Джефф, чувствуя, как слезы предательски подступают к глазам.
Его Дьявол заламывает брови, слегка кивая в отрицающем сочувствии. Щеки касаются чуть прохладные губы, ведя поцелуями по линии челюсти, успокаивая бурю эмоций внутри.
— Твоя печаль — моя печаль, — мягко произносит он. — Ты был хорошим человеком, и даже став тем, кем стал, не утратил души своей. Прощай её. Мы обречены на вечное страдание, но оно не должно быть вечно одиночным.
Каждое его слово, словно бальзам на раны. Азраил знает, что боль — это не только физическое явление. Душевные муки порой гораздо тяжелее. И в этих муках он видит себя, того, кем был много веков назад, когда впервые ощутил холод одиночества. Он словно змей, пускает руки везде, лаская и позволяя забыться, наконец, хоть на мгновение. То с каким благоговением Джефф млеет перед ним, своим единственным господином и спасителем, подчиняясь его коварству, ему навеки вверив и свою судьбу и сердце, пусть и бесполезное.
— Так что же тебя так волнует? — спрашивает томно.
— Это тягостно, господин, — наконец, отвечает Джефф. — Я потерял её. И со временем теряю всех, кого когда-то знал. Всё это стало пустым и бессмысленным. Я молю вас, избавьте меня от страданий, — он слабо перехватывает его руки, поднося к губам. Расцеловывает каждый палец с обожанием, преданным псом утыкается в чуть дрожащую ладонь. — Молю вас, убейте меня.
— Ну что же ты, — Азраил заметно теряется, приобретая выражение мнимой паники на лице. — Не огорчай меня своим желанием, сокровище. Твоё время ещё не наступило, поверь мне, ты ещё не должен умирать.
Джефф склоняется еще ниже, вслушиваясь в нежный шепот своего господина. Ему хочется верить, что в этих словах есть хоть немного правды, что его существование имеет смысл, даже если он не видит его сейчас. Азраил, как всегда, держит всё под контролем, будто зная наперед, что произойдет в далёком будущем.
— И когда же наступит это самое время? — с неким нетерпением интересуется он с надеждой. — Вы убьете меня тогда?
— Время придёт, — тихо отвечает Азраил, его глаза блестят в тусклом свете закатного солнца, отражая невообразимую глубину. — Но это будет тогда, когда и я сочту нужным. Ты должен доверять мне, как всегда доверял.
Доверяет. Джефф ему доверяет больше, чем себе, больше, чем чему-либо в этом мире. Каждый раз, когда сомнения поднимаются в его душе, он находит утешение в этих глубоких, всепроникающих глазах, в мягких прикосновениях, которые обещают, что все будет в порядке, даже если он не знает, каким образом.
Проходит десяток лет. Неспешно, но неотвратимо время течет, нещадно размывая черты памяти и погружая в забвение былое. Только некоторые воспоминания невозможно стереть даже силой времени. Однако, с каждым днём жажда крови становится сильнее, и безжалостный голод начинает требовать жертв. Она, словно неутолимый зверь, рвётся изнутри. Заполняет Джеффа целиком, захватывая каждую клеточку его тела. Никогда прежде он не чувствовал такого голода, такой невыносимой потребности, что и разума лишает, оставляя лишь одно желание — насытиться.
В округе начали пропадать люди. Сперва это были одинокие путники и пастухи, затем исчезновения стали более частыми и тревожными. Селяне, живущие у подножия старого графского замка, начали шептаться о тёмных силах, обитающих в его залах. Всякий раз, когда ночь опускалась на деревню, никто не решался выйти из дома. Лишь шепотом передавали они друг другу жуткие истории о том, что во мраке прячется нечто, что пьёт кровь невинных и оставляет за собой лишь пустые оболочки. Говорили, что в старом графском замке поселились вампиры, и каждую ночь их число растёт. Слухи расходятся, превращаясь в невыносимый ужас, пока однажды не собирается целое ополчение. Люди, вооруженные факелами, вилами и старыми мечами, направляются к замку. Их гнев подпитан страхом, и они готовы сразиться с неизвестным злом, которое, как они верят, обрело своё пристанище среди древних стен.
— Надо же, — выдыхает Азраил с улыбкой, наблюдая за всем свысока. — Люди никогда не изменятся. Страх и ненависть всегда будут их первыми советниками. Разберись с ними.
— Но, господин… — надламывает он голос, чувствуя, как тягостное бремя новых обязанностей давит на плечи. — Они ведь просто напуганы…
Азраил лишь молча кивает, его глаза сияют холодным светом. Взгляд его ясен и непоколебим, в нем читается вечная мудрость, которой не дано познать смертному. Джефф, чувствуя это давление, опускает глаза, не в силах противиться. Он знает, что должен подчиниться, что его долг защищать своего господина и выполнять его волю. Беспрекословно готов сложить каждую голову к нему, лишь по одному приказу.
Несмотря на это, шаги даются невообразимо тяжко. Он тяжело спускается с каменных ступеней на первый этаж, сгорбленный и обреченный. Слипшаяся челка падает на глаза, скрывая в них его непомерную тоску. Массивные дубовые двери с грохотом сваливаются на пол под натиском чужого отчаяния. В этом они все одинаковые. Заложники, тщетно пытающиеся найти спасение, но каждый раз возвращаются к своему внутреннему аду.
Воспоминания о былых сражениях, где его меч с легкостью разил врагов, проносятся в его разуме. Теперь же ему предстоит убивать тех, кого он некогда клялся защищать. Джефф медленно обводит взглядом каждого, словно стараясь запечатлеть их навеки в своей памяти. Их героизм, вызывающий уважение, и его собственная безысходность, ещё не раз будут пытать сознание в будущем. Их лица, перекошенные страхом и решимостью, кажутся ему зеркалом, но это абсурд. Вампиры не отражаются в зеркалах.
— Убирайтесь, демоны! — кричит один из селян, держа в руках вилы.
— Мы не позволим вам убивать наших близких! — вторит ему другой, поднимая старый меч, едва ли тот сможет нанести вред.
Джефф тоже не позволил бы. Ни за что, оставшись бы в нём хоть что-то человеческое. И это самое человеческое умирает окончательно, стоит первой крови пролиться на мраморный пол. Страх превращается в ярость, ярость в отчаяние, а отчаяние в неминуемую гибель. Он разрывает плоть голыми руками, под пальцами ощущая, как натягивается тонкая кожа, с треском и хрустом разрываясь на куски, как плещется теплая кровь по пальцам, как она же кропит лицо.
Ловит каждый крик с чуткостью животного. Каждый последний вздох, стон и мольбу с губ срывает с небывалым вкусом, невообразимым удовольствием. Он сжимает шею одного из мужчин, чувствуя, как под пальцами ломаются кости, и в этот момент вспоминает те мягкие прикосновения Азраила, ласкающие с трепетом, любовью. Но здесь и сейчас, в хаосе и крови, нет ни тени утешения, только бездушное исполнение приказа. Жизнь покидает тело, и оно заваливается куском бесполезного мяса.
Он смотрит в глаза, безликие, утратившие жизнь. Кем был этот человек до того как умереть? Каким было его сегодняшнее утро? Быть может, он был врачом или плотником, может, у него были дети, ждущие его возвращения домой. Знал ли он что умрет сегодня вот так? От его рук. От рук чудовища. Он больше не воин, он — машина для убийств, созданная для исполнения воли своего господина.
В конце концов всё стихает достаточно быстро. Кровь затапливает собой всё пространство, густеет и превращается в грязную массу, заливающую пол. Её запах, сладковатый, приторный аромат смерти пробирается в ноздри, утоляя тот бесконечный голод. Она стекает со стен и накапливается в глубоких лужах, поглощая остатки разорванного мрамора. Мрак поднимается, как неотвратимый туман, окутывая окрестности, и даже луна, светящаяся холодным светом, кажется, скрывается за облаками, не желая лицезреть это зрелище. Последний мужчина падает перед ним на колени, заходясь диким припадком. Его трясёт, но вид непоколебим, рука до побеления сжимает крест на шее, губы шепчут молитву.
— Бедные души, — знакомый сладкий голосок застигает врасплох. Решил ублажить своим вниманием под конец. — Даже в смертный час не осознают, что их мольбы тщетны.
— Умоляю, пощади, — тон мужчины едва слышен, захлёбывается слезами и болью. — Ради всего святого…
Джефф вскидывает взгляд на господина, но в ответ встречает лишь холодное молчание. Азраил не моргает, его глаза остаются неумолимыми, словно высеченными изо льда. Эта привычная улыбка, уточненный стан в лунном свете. Он ждёт исполнения своего приказа беспрекословно. Джеффа охватывает странное чувство отвращения и одновременно восхищения от того, насколько велико расстояние между ним и этим существом, сколь бессильны они перед величием Азраила.
Его рука впутывается в чужие волосы, твердая подошва ботинок с силой давит на колени, вырывая громкий крик, сливающийся с хрустом кости. Джефф сохраняет бесстрастное лицо, заглядывая в наполненные слезами омуты, но более не находя на них отклика внутри себя. Он рывком дергает кисть вверх, с глухим треском разрывая плоть. Голова в выражении своей последней агонии, повисает в его хватке, заливая алыми реками с ног до головы. Её небрежно откидывают к куче прочей человечины. Джефф проводят пальцами по залитым кровью глазам, возвращая зрение.
— Как же ты красив, — шепчет его господин в восхищении, марая стопы в ошметках тел, подходя ближе.
Губы с неутолимым желанием вгрызаются в его собственные, целуя с голодом, с невыносимой нуждой. Преданность всегда будет вознаграждена тройной оплатой. Для Джеффа иметь возможность касаться столь ценного сокровища — это награда, вознесённая выше всех остальных. Азраил хватается за его шею, позволяя подхватить себя под бедра. Он размашисто проводит языком по щеке, слизывая с неё смешавшуюся друг с другом кровь, расплываясь в безумной, удовлетворенной улыбке.
— Господин… — сорвано шепчет Джефф, поскуливая.
— Нет, дорогой, — вторит ему Азраил. — Назови меня по имени, давай же.
— Азраил? — с неуверенностью пытается он снова.
— Нет, не этим прозвищем, которое мне дали люди, — посмеивается в ответ хриплый голосок. — Настоящим именем, назови меня. Ну же…
— Баркод, — голос Джеффа дрожит, но он произносит это имя с благоговением.
Джефф крепче прижимает его к себе, чувствуя бархат тела сквозь холодную сталь своей кожи. Такой невыносимо прекрасный, восхищающий. Господин вновь впивается в его губы, царапая клыками, покусывает нижнюю губу, пока вкус крови вновь не наполняет его уста. Азраил — нет, Код — смеётся, этот смех проникает в самую глубину его существа, вызывая трепет и страх одновременно. Джефф чувствует себя ничтожным и великим, понимая, что принадлежит этому созданию полностью и безоговорочно.
— Покажи мне, насколько любишь своего господина, — продолжает Код, голос его проникает в сознание, заволакивая разум, словно туман. — Покажи мне свою преданность.
Джефф крепко удерживает его под бедрами, опускаясь на колени. Его измаранные руки ведут вверх по тонкой талии, оголяя бледную подобную фарфору кожу. Если Дьявол столь чарующий, то к чёрту всех богов и их притязания на праведность. Внизу, на забрызганном кровью полу, лежат тела, разорванные и изуродованные, но для Джеффа они уже не представляют ни ужаса, ни сострадания. Вся его реальность сосредоточена на этом моменте, на своём господине, на том, чтобы удовлетворить его и доказать свою верность. Белесую блузку небрежно откидывает в сторону, всё равно своими руками запятнал ту до безобразия. Изящное тело, словно изваяние, перед ним предстаёт в полной красе. Бледное, холодное, идеальное в своей мертвенной красоте. Жажда, только что насытившаяся чужой кровью, вновь разгорается с новой силой. Он хочет большего, хочет не просто обладать, но слиться, стать одним целым с этим чудовищем в облике божества.
Баркод вплетает свои ледяные пальцы в его волосы, с силой притягивая голову к своей шее. Джефф, ведомый безумным голодом, ощущает пульсирующую силу под тонкой кожей. Его клыки, обнаженные в неутолимой жажде, медленно приближаются к белоснежной шее. На мгновение он замирает, вбирая в себя аромат крови, смешанный с запахом металла и земли, впитавшихся в воздух вместе со смертью.
— Ты мой, — шепчет Код, прижимая его к себе. — Навеки мой.
Клыки вонзаются в плоть, и кровь, такая густая и сладкая, и рядом не стоявшая с человечьей, заполняет рот. Каждая капля, стекающая по горлу, наполняет силой и одновременно с этим бесконечной жаждой. Он пьет ненасытно, бездумно, утоляя голод, вызывающий зуд под кожей. Баркод стонет, впиваясь пальцами в его волосы, поддается вперёд, обнимая крепче. Стоит отпрянуть всего на мгновение, но Джефф не может удержаться, пронзая кожу уже на груди. И снова кусает, а следом бережно зацеловывает каждый миллиметр, зализывает каждую ранку.
Код с усилием давит на его плечи, укладывая на липкий пол, оказывается сидящим сверху. Исписанный посиневшими следами укусов, мазками крови и шрамами, его господин смотрит на него сверху вниз с безмерной гордостью. Тонкие пальцы скользят по шее, останавливаются на ключицах, оставляя едва ощутимые царапины. Губы господина вновь находят его, но на этот раз поцелуй не просто жадный, пронизанный болезненной нежностью, от которой сердце Джеффа, хотя и мертвое, словно оживает на мгновение. Это единственный источник тепла, который он может почувствовать, и он жадно впивается в него, забывая обо всем остальном.
Пальцы скользят по его лицу вниз, размазывая кровь и грязь, подбираются к пуговицам рубашки, расстегивая одну за одной. Баркод ведет языком следом, слизывает получившееся месиво, неотрывно смотря из-под полуприкрытых век за его реакцией. Он возвращается снова, заглядывая в покрытые мутной поволокой зрачки. Большой палец отчерчивает ласковым касанием контур губ, заставляя открыть рот. Их языки переплетаются, и Джефф ощущает вкус своей собственной крови, смешанной с его, и это сводит с ума. Сладковатый вкус, обжигающий словно пламя, захватывает все чувства, заставляя забыть о боли, о прошлом, о всем, кроме него.
Джефф спускается ладонями ниже поясницы, крепче сминая бедра сквозь ткань брюк. Жажда, лишь частично утолённая, смешивается с другой, не менее мощной — жаждой единения, власти и подчинения. У него больше нет сил на самоконтроль. Джефф обхватывает тонкие запястья, в невыносимом желании показать себя, меняет их местами, припадая губами к мочке уха. Баркод, откидывает голову назад, закусывая губу в не меньшем нетерпении.
— Господин, — шепчет Джефф, срываясь на рык, вдавливая его тело в липкий пол. — Баркод…
Он поддевает край брюк, стягивая их медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Обнаженный, омытый алой кровью, Код предстаёт перед ним воплощением самого тёмного искушения. Его кожа, бледная как фарфор сияет в лунном свете, создавая иллюзию невинности, которой он на самом деле лишён. Джефф медленно проводит пальцами по его телу, начиная от бёдер и поднимаясь выше. Он целует поджатый низ живота расслабляя, вынуждает потерять бдительность, а следом разрывает клыками мягкую плоть. Громко взвывая, Баркод изгибается в немыслимом экстазе, сжимая губы в тонкую полоску.
Джефф не отрывается, тяжелые руки цепляют под коленями, запрокидывая их назад, распахивая перед собой желанное тело во всём великолепии. Он, наконец, разжимает челюсти, зализывая получившуюся рану со всей присущей ему любовью. Новая реальность переплетена с мерзким ужасом, ненасытностью и вечной преданностью. Код в беспамятстве находит его руку, притягивая ту между своих ног. В этом нет приказа, скорее уж большое отчаяние подпитываемое возбуждением и разыгравшим аппетит вкусом крови. Усмехаясь, Джефф проводит кончиком пальца по внутренней стороне бедра, спускаясь между ягодиц, с вожделением ловит глубокий стон, проникая им внутрь. Несмотря на своё превосходство и опыт, господин становится уязвимым, податливым под грубую ласку.
Код мечется в безумии, закусывая губы, распадаясь в агонии и переполняющем внутренности наслаждении. Он отворачивает лицо на мгновение, рваный смех вырывается из горла, когда его глаза встречаются с побелевшими глазницами отрубленной головы, валяющейся в метре от них, словно наблюдая со стороны. Второй палец проникает следом глубже, вызывая волны удовольствия, смешанного с болью. Баркод издаёт низкий хрип, сжимая плечи Джеффа до отметин на коже, и выгибается дугой, поддаваясь ритму. Его тело, всегда столь холодное и недоступное, теперь пылает жаром, и каждый нерв натянут до предела, готовый лопнуть от напряжения. Джефф чувствует это, видит в каждом движении, в каждом вскрике, и это разжигает его сильнее.
— Ещё, — стонет Код, закусывая губу так сильно, что вгоняет в неё собственные клыки глубоко. — Ещё, — вторит он, позволяя своим инстинктам взять верх над разумом.
Джефф усиливает нажим, введя пальцы глубже, раздвигая в стороны податливые стенки. Это не просто физическое единение — это глубокая, мучительная связь, неразрывная и вечная, как их проклятие. В глазах его господина нет сомнений, только чистое, безграничное доверие. И это доверие он не осмелится подвести. Когда напряжение достигает пика, Джефф останавливается, ловя на себе взгляды из-под полуопущенных век. Его глаза искрят безумием, в них читается весь спектр чувств — от страдания до блаженства. Код вытягивает руки, крепко обнимая его, притягивая к себе.
Собственное желание болезненно давит на виски. Он в спешке расправляется с брюками, несколько раз проводя рукой по твердому члену, всего секундно унимая почти болезненное возбуждение. Баркод облизывается, тяжело дыша. Он разводит ноги шире, закидывая их на крепкие плечи, проводит ладонями по собственной груди, заманивая блаженной улыбкой. Джефф не медлит больше ни мгновения. Он проникает в него глубоко и резко, заставляя Кода вздрогнуть, открыв рот в беззвучном крике. Всё — лишь бы доставить своему господину удовольствие. На мгновение всё замирает. Мир вокруг сужается до предела их двоих, до переплетения тел, до безумия страсти и боли, смешанных в одно целое.
— Ты — моё самое лучшее творение, — с сумасшедшей ненасытностью шепчет Код на ухо, дрожа от переполняющих эмоций.
Джефф погружается в бездну, не осознавая, где кончается его воля и начинается чужое желание. Каждый миг, каждый вздох наполнен единственной целью удовлетворить эту ненасытную потребность в близости, раствориться в его теле, забыть о своем прошлом и будущем. Движения становятся резче, он чувствует, как напряжение внутри растет, как разливается жар по венам. Баркод, податливый и стонущий тянет его к себе сильнее, словно желая слиться воедино, стереть границы между ними.
Трупы вокруг, пустыми лицами смотрят со всех углов, безвольные жертвы жестокой казни. Их тела, скрюченные и изломанные, лежат в хаотичном беспорядке, не вызывая и доли смущения. Вокруг царит хаос, но для них двоих всё это словно исчезает, оставляя лишь свечение полуночной луны и звук единого сбившегося дыхания. Грудь Кода вздымается и опускается с каждым рывком, будто в ней всё ещё теплится жизнь, а в глазах только тьма и наслаждение. Он выгибается навстречу, его руки впиваются в кожу, оставляя глубокие следы.
— Сильнее, — шепчет он, и Джефф подчиняется, отзываясь на эту мольбу с первобытной силой.
Он вбивается размашисто, заставляя хрупкое тело под собой скользить по холодному полу при каждом толчке. Джефф обхватывает его шею, притягивая к себе, крепко удерживая обезумевшее тело в руках. В каждом движении Джефф чувствует, как Код отдаётся ему полностью, без остатка, стирая границы между господином и слугой, между вечностью и мгновением. Он усиливает напор, проникая всё глубже, движения становятся резкими, почти жестокими. Баркод шипит, впиваясь клыками в его плечо, заставляя кровь хлынуть, окрашивая мраморную кожу алыми пятнами. Густая, тягучая боль лишь подогревает безумие, смешиваясь с наслаждением в единое целое.
С последним рывком Джефф ощущает, как тело господина напрягается, а затем расслабляется, отдаваясь волне блаженства. Он сам достигает пика, теряя себя в экстазе, забывая о мире, о боли, о вечности. Склоняется, опираясь на локти, обнимая его крепко, не желая отпускать. Дыхание постепенно успокаивается, смешиваясь в единый ритм. Они лежат, переплетённые, на холодном мраморе, среди трупов и разрухи.
— Ты принадлежишь мне, — повторяет Код, его голос тихий и удовлетворённый.
Джефф ничего не отвечает. Не в силах оспорить. Он не знает, каково это, существовать иначе, но единственной целью перед собой видит — однажды обрести от его рук долгожданный покой. Молчаливой тенью вечно следует за своим господином, исполняя его волю как преданный раб. Рубит головы, разрывает плоть, пьёт кровь врагов и союзников, стремясь угодить каждой мрачной прихоти своего повелителя. Его существование теперь — бесконечный круг боли и удовольствия, безмолвной покорности и животного желания.
Столетия престают исчисляться и время теряет свою форму, превращаясь в бесконечный бессмысленный поток. Вскоре и он теряет смысл слова дом, безвольно пытаясь найти его, но больше нигде не находя для себя места. Мир меняется вокруг него, но Джефф остается неизменным, вечным и неприкаянным. Он видит, как деревни превращаются в города, как люди приходят и уходят, стареют и умирают. Но сердце не знает покоя, его душа пленена тьмой, что исходит от Азраила. В каждом действии видна печать господина — беспощадная жестокость и безграничное презрение к человеческой жизни.
Очередное поле битвы. Зачем он убивает? Самому бы знать причину. Вдоль выжженной земли растекаются реки крови, запах смерти пропитывает воздух. Руки Джеффа испачканы, в пальцах ещё свежа дрожь недавней схватки. Он смотрит на безжизненные тела, валяющиеся повсюду, и чувствует, как нарастающая пустота разъедает его изнутри. Сквозь дым и пепел он видит фигуру Азраила. Тот стоит, возвышаясь над полем боя, словно сама смерть, глаза светятся мрачным торжеством. Джефф знает, что этот ад — их общее творение, но всякий раз, когда он убивает, это кажется ему всё более бессмысленным.
Дождь омывает лицо, и он с благодарностью поднимает на него взор, отбрасывая меч от себя, как будто надеется, что вода смоет кровь и грехи. Но нет очищения, нет прощения. Тьма глубоко въелась в его сущность, не оставив места свету. Джефф открывает глаза, рассматривая лик Кода перед собой. Тот внимательно смотрит на своего слугу, во взгляде читается смесь одобрения и требовательного ожидания. Нет сил. Быть может, тот самый момент, уже наступил?
— Господин, — голос Джеффа дрожит, полон усталости и отчаяния. — Я верой и правдой служил вам всё это время. Молю вас, я ведь заслужил обещанный конец. Даруйте его.
Код смотрит на Джеффа, его губы искривляются в бездушной усмешке. Глаза сверкают, словно черные бездны, и в них нет ни капли сочувствия.
— Конец? — он протягивает руку, жестом приказывая подняться. — Ты просишь то, что может даровать лишь смерть. А смерть не для таких, как ты. Твое служение еще не окончено.
Джефф ощущает, как отчаяние сгущается вокруг него, превращаясь в невыносимую тяжесть. Он встает на ноги, чувствуя, как кровь врагов еще теплая у него на коже. Перед ним стоит Азраил — его господин, его палач, его единственный смысл существования.
— Вы ведь не собираетесь меня убивать, — с горечью осознаёт он. — Всё это время вы лишь играли мной, смотрели за тем, как я страдаю, раздавали бессмысленные приказы.
Джефф отворачивается, чтобы скрыть свою боль, но дрожь плеч выдает внутреннюю борьбу. Он тяжело дышит, чувствуя, как дождевые капли стекают по лицу, сливаясь с его слезами.
— Почему? — спрашивает он, голос полон обиды и отчаяния. — Почему вы не отпустите меня? Разве я не заслужил покоя?
Азраил наблюдает за ним с мрачным безразличием, во взгляде нет ни капли сострадания. Воды дождя струятся по лицу, неся с собой холодную бесчувственность. Каждое слово воспринимается им как напоминание о том, что он сам никогда не сможет обрести то, о чём так страстно молят другие.
— Ты не понимаешь, — в легкой панике пытается отыскать слова Баркод. — Ты был создан для этой тьмы. Служение — это не просто долг, это…
Джефф смотрит на него, глаза полны безнадёжности. Он видит, как Азраил, стоящий на краю пропасти, создан для вечной боли и страха, в которые он и сам погружён. В этом взгляде нет места сочувствию, только тень разрушения и мрак, который пронизывает всё существо. Он устал. Устал от жизни, устал от контроля. Больше не находя в себе сил вновь слушать эти сладкие речи, он разворачивается, шагая прочь.
— Куда ты?! — в голосе Азраила звучит отчаяние, но Джефф, кажется, не слышит.
Он не оборачивается, продолжая идти сквозь ливень, не замечает, как вода заполняет его обувь и пробирается под одежду. Небо серое и бескрайнее, давит своей тяжестью на грудь. Пусть он не сможет освободиться от вечной жизни, но наконец лишит себя мук быть марионеткой.
— Стой! — Код срывается на слёзы, впервые сломленный и утративший всё своё величие. Он содрогается в рыданиях, неуверенно делая несколько шагов следом, но так и не решается пойти дальше. — Вернись! Не бросай меня!
В этом и вся истина. Всё это время не Джефф был тем, кто нуждался, не он испытывал вечное одиночество в полной мере, не он всё больше становился зависимым от чужого присутствия. Он продолжает идти, не останавливаясь, несмотря на крик позади, пробирающийся через шум ливня мольбой утопающего. Джефф уже не может различить, где заканчивается дождь и где начинаются его слёзы. Вода стекает с одежды, но чувства внутри остаются невыносимо сухими.
Переполненный злобой и горем Азраил выхватывает валяющийся неподалеку клинок одного из солдат, чувствуя его тяжесть в своих руках. Он рычит неистово, срываясь на крик. Сам не различает, как быстро проносится картинка перед глазами, как ноги несут его безвольно вперед, потакая мукам совести. Ему нужно уничтожить то, что он не может контролировать, устранить все то, что нарушает хрупкое равновесие. Длинное лезвие пронзает утратившее всякую надежду тело, вырывая из него болезненный вздох.
Клинок оставляет глубокую рану в теле Джеффа, пронзая его насквозь. Он падает на землю, сжимающий холодную грязь в своих иссушенных руках, в глазах всё ещё сверкает горькая решимость. Ливень продолжает барабанить по телу, заполняя каждый уголок, смывая его кровь, и превращая все в одно бесконечное болото. Баркод опускается на колени следом, дрожащими руками, касаясь его лица, с нежностью присущей только ему одному.
— Прости меня… — шепчет он трясущимися губами.
Всё как в тот самый день их первой встречи. Только чувства в сто раз острее, ведь теперь они друг другу совсем не случайные встречные. Сотни лет, разделенные на двоих, сотни сражений и страстных ночей. Джефф тянется к его лицу, отчерчивая большим пальцем ледяную кожу, стирая с той бесконечные слёзы. На губах его улыбка расцветает. Счастливое предвкушение долгожданной погибели, от самых родных рук обретенной.
— Ты всё так же прекрасен, — хрипит он свои последние слова. — Прости, что не смог разделить с тобой вечность…
И навечно замолкает.
В тот день среди живущих в ночи прокатится странный слух. Дескать статуя великого Азраила кровавыми слезами омовилась и отразила скорбь, никому неизвестную. Такова его доля, дарить смерть, но никогда не обрести её самому.
