Я не шучу

      — Одни лизоблюды и имбецилы, блядь, кругом! — выплёвывает раздражённый Хоумлендер.       — Мы просто согласны с вашими комментариями, — говорит Пучина, но Хоумлендер нетерпеливо перебивает:       — Пучина, просто… — не договорив, он смотрит в окно и хмурит брови, а после минутного раздумья заговаривает снова: — Отсоси Ракете, — велит он, поворачиваясь на стуле лицом к присутствующим.       — Что? — Пучина смотрит по сторонам, как будто ища помощи; во рту пересыхает.       — Я не шучу. Встал, подошёл, достал хер и приступай.       Пучина поднимает брови, пытаясь понять, серьёзно он или нет. Хоумлендер откидывается на спинку стула, смотрит ему в глаза и моргает с невозмутимым выражением лица.       — Ну… ладно, — тихо говорит Пучина.       Он нерешительно встаёт со стула и медленно направляется к Ракете в звенящей тишине. Чем ближе он подходит к нему, тем больше всё внутри переворачивается от тревоги и унижения, и он надеется, что это всего лишь дурацкая шутка. Ракета отказывается смотреть на него; на его лице написано раздражение, отчего Пучине становится ещё более стыдно.       — Встал, — велит Хоумлендер, указывая кивком на Ракету. Тот неохотно встаёт и поворачивается к Пучине, глядя ему в глаза с таким выражением, будто это он виноват в сложившейся ситуации.       Он опускается на колени и чувствует своё унижение ещё сильнее. Слева боковым зрением он видит ухмыляющуюся Эшли, а справа — фигуру неподвижно сидящего Чёрного Нуара. Ракета кладёт руки себе на бёдра и рассеянно оглядывается по сторонам, делая вид, будто не сгорает изнутри от смущения. Хоумлендер рявкает:       — Давай уже!       Пучина вздрагивает и тянет дрожащие руки к паху Ракеты, чтобы расстегнуть его костюм. К счастью, Ракета сжаливается над ним — он отводит его руки в стороны и сам расстёгивает ширинку, спрятанную в каких-то деталях его костюма. Теперь между ним и членом Ракеты не остаётся никаких преград. Он проглатывает комок в горле и оборачивается, чтобы посмотреть на Хоумлендера, молясь, чтобы тот передумал.       — Долго мне ещё ждать! — кричит тот, теряя терпение.       Пучина с бешено колотящимся сердцем резко поворачивает голову обратно к Ракете, хватает его мягкий член и заглатывает, кладя себе на язык. Как ни странно, это не чувствуется противно, но он всё равно закрывает глаза и представляет себя где угодно, только не здесь. Ракета едва слышно фыркает — это смесь удовольствия, неловкости, ненависти к тому, что его втянули в это и к тому, что его член становится твёрже с каждым движением на нём рта Пучины туда-сюда.       Тот, пообвыкнув, кладёт руки на бёдра Ракеты и ускоряет темп. Хоумлендер откидывается на спинку стула и закидывает ноги на стол, любуясь видом.       — Да ладно, — он закатывает глаза, — не делай вид, что тебе это не нравится. Постони, Ракета.       Тот смотрит на Хоумлендера с выражением замешательства на лице, хмурит брови.       — Что? — переспрашивает он.       — Стони, пока он сосёт твой хер, — сквозь стиснутые зубы поясняет Хоумлендер, пытаясь сдержать гнев, который снова начинает подниматься.       Ракета в недоумении замирает, а затем нерешительно издаёт слабый стон, явно неискренний. Он смотрит на Хоумлендера в поисках одобрения, и тот вскидывает голову, как бы говоря «продолжай в том же духе». Он так и делает, заставляя себя стонать, пока Пучина обильно смачивает слюной его член.       Как бы ненавистно это ни было, стояк уже в полной боевой готовности от теплоты и влажности его рта. Пучине всё труднее заглатывать его целиком, но он старается изо всех сил, принимая глубоко в горло и давясь им. Со стороны Эшли слышится тихий вздох, но Пучина решает не обращать на это внимания. Он не хочет думать о том, что прямо сейчас на них смотрят, не говоря уже о том, что ему ещё придётся потом видеться с этими людьми.       Внутри у Ракеты всё сжимается от удовольствия и стыда одновременно; его лицо горит от смущения, но член твёрд, как скала, и он еле сдерживается, чтобы не схватить Пучину за волосы и не начать насаживать его голову на себя. В комнате всё так же стоит тишина, нарушаемая только рвотными позывами Пучины и влажными чмокающими звуками, и тут Хоумлендер отдаёт им новый приказ:       — Трахни его в рот, сам.       Ракета знает, что лучше не задавать ему лишних вопросов, поэтому игнорирует возникшее у него неприятное чувство и начинает трахать Пучину в рот. Сперва неглубоко, но затем он начинает ускоряться, входя всё глубже и глубже с каждым толчком. Пучина держится за его бёдра изо всех сил в мнимой надежде, что так он может хоть сколько-нибудь контролировать ситуацию. Из-под его закрытых век бегут слёзы от испытываемого напряжения, а рот открыт настолько широко, насколько это возможно, но время от времени он всё равно случайно задевает зубами член Ракеты. Если тому и больно, то он ничего не говорит — возможно, даже из жалости — и смиряется с царапающими его зубами и крепкой болезненной хваткой на бёдрах.       Пучина изо всех сил пытается абстрагироваться от происходящего. У него щиплет в мокрых от слёз глазах, натруженное горло горит, и он чувствует, что его сейчас либо стошнит, либо он кончит; либо и то, и другое. Когда толчки Ракеты ускоряются ещё сильнее, эти чувства только обостряются. Из его рта неудержимо вырываются приглушённые членом стоны и почти рыдания, и он никак не может их остановить, хотя его уши уже раскалены докрасна от стыда.       Когда Ракета ускоряет толчки, задерживает дыхание и зажмуривает глаза, Хоумлендер понимает, что он уже на грани оргазма.       — Кончи ему на лицо, — невозмутимо говорит он, без интереса оглядывая комнату, явно уже подустав от этого зрелища. Эшли, напротив, внимательно наблюдает за происходящим — видимо, ей нравится, что кто-то другой, а не она, подвергается непредсказуемому гневу Хоумлендера.       Ракета кивает в знак послушания и ещё несколько раз толкается бёдрами, затем выходит изо рта Пучины и, немного подрочив себе, выстреливает спермой на его лицо с натужным стоном. Как раз в тот момент, когда тот подумал, что большего унижения он уже не вынесет, он чувствует брызги семени на своём лице. По его щекам тихо скатываются сразу несколько слезинок, и он не понимает, от того ли это, что он сам себе противен, или от радости, что всё закончилось.       Ракета застёгивает ширинку, и тут его охватывает чувство ужаса от того, что им пришлось сделать. Он смотрит вниз на Пучину, залитого спермой и слезами, и ему жаль его, правда жаль. Он выглядит сейчас жалкой тенью самого себя, маленьким и беспомощным. Ракета в мыслях возносит хвалу небесам, что, по крайней мере, не ему пришлось отсасывать.       — Жалкие убогие пидоры, — с отвращением в голосе говорит Хоумлендер. Он резко встаёт, отчего его стул откатывается назад, заставляя всех вздрогнуть. — Ни один из вас не смеет мне слова поперёк сказать. Боже правый. — Он топает к двери. — Ты только что отсосал на виду у всех, потому что вы слишком боитесь сказать мне «нет». — Он оборачивается в последний раз, с разочарованием глядя на всех в комнате, но особенно на Пучину, всё ещё стоящего на коленях и покрытого спермой, цокает языком и выходит из комнаты.       Чёрный Нуар следует за ним первым — он молча встаёт и выходит из комнаты, даже не оглянувшись. Эшли с жалостью смотрит на Пучину и также направляется к выходу. С ним остаётся только Ракета, и в воздухе повисает неловкое молчание.       — Я… Мне жаль, чувак, — говорит Ракета и поспешно выходит из комнаты, не в силах заставить себя оглянуться на Пучину. Тот, оставшись в одиночестве, недоверчиво оглядывается, с трудом осознавая то, что с ним только что произошло, да и не желая этого. Он поднимается с пола, вытирает лицо рукой и садится на ближайший стул, чувствуя липкую сперму у себя в штанах, и от этого становится ещё стыднее, хотя казалось, что уже некуда. Пучина прячет лицо в ладонях, и из его груди вырывается рыдание — он просто уничтожен.