Покури, расслабься

Папа, покури, расслабься Запах вайтспирита, типографской краски Помнишь ты мне обещал, Что если я не буду плакать Врунгель заберет меня На свой корабль Так и плаваю теперь Среди заводов где-то Между книжным гетто И сквотом журналов Полноценный внешне Но внутри физически отсталый

***

- И что, по-твоему, ты делаешь? - голос Сэма внезапен, как пуля по-касательной и Дин почти сваливается с перил, быстро (и привычно) пряча руку с зажженной сигаретой за спину и только потом понимает, что он сам уже давно не ребёнок, Джон Винчестер уже давно мертв, а Сэмми уже давно перестал нуждаться в своем личном бэтмене, так что.. Хрен с ним. Пусть видит. Дину Винчестеру почти тридцать по земным меркам, и далеко сорок по меркам общемировым. Он имеет право покурить, когда ему хреново, ясно? Так что он не отвечает, игнорируя хмурое выражение лица своей мелкой занозы в заднице. - Я задал вопрос, Дин. - ну, очевидно, Сэм не собирается быть игнорируемым. Дин щурит глаза; фонари находятся через дорогу от мотеля, а дороги, здесь, в Огайо, широкие, так что определять степень раздражения брата приходится по косвенным признакам - скрещенным рукам на груди и широко расставленным ногам. Блин, когда мелкий был именно мелким, это было уморительно. Сейчас (и особенно сегодня, когда Сэм.. Блять, Сэмми, какого.. Ладно. Это не первый раз, которого он его подвел. Не первый..) это ни капли не смешно. Ладно, может быть, совсем-совсем чуть-чуть. Дин невольно вздыхает. Смотрит брату прямо в глаза - орехово-зеленые, меняющиеся, как и сам Сэм. - У нас апокалипсис на носу, Сэмми. - наконец-то выдает он, затягиваясь сигаретой. Дым едкий и режет глаза, но, черт возьми, Дину наплевать. - А мы застряли посреди ничего и ничего. Я думаю, что имею полное право покурить. - он срывается на злое шипение в конце. Сэм молчит и угрожающе сопит. (Похож на Джона, даже в мелочах. Дин хотел быть похож на Джона, Дин хотел быть таким, как Джон - каменным монолитом со среднего запада, с широченными плечами и угрожающим присутствием. Он хотел, чтобы, когда он заходит в комнату, все внутренне подбирались с мыслью "мне лучше не злить этого мужика") (Когда в комнату входит Дин, он знает, что единственная мысль в их головах "будь осторожнее, а то вдруг этот странный чувак сейчас разнесет здесь все") - И давно ты..? - зло, но осторожно, как змея в засаде, спрашивает его брат. (Блядь, будто бы он - бомба замедленного действия, а Сэм, конечно же, ебанный сапер. Дин же сам не знает, что еще немного и он взорвётся) Дин снова делает долгую, глубокую затяжку. Горькую, на вкус - точно летняя трава на поляне за домом Бобби. - Что? Давно ли я курю? Сэм кивает. Руки все еще сложены на груди. Дин качает головой. - Дин. - на его плечо опускается тяжелая рука. О Боже, кажется это не злой Сэм, а настойчивый, обеспокоенный Сэмми, доставучий, как рыба-прилипала. Еще лучше. Ебанный Огайо, ебанный музей восковых фигур, ебанный Леший, ебанная проклятая (и привитая. В детстве, он должен был знать, что твориться с братом, поэтому прививал Сэму необходимость разговоров по душам. Кто же знал, что так выйдет?) лично Дином привычка Сэма влезать к нему в голову, не снимая ботинок. - Поговори со мной. - он не видит щенячьего взгляда, но знает, что он там есть и даже знание об этом жалобном выражении лица делает этот ментальный удар неотразимым. - Пожалуйста. Занавес. Аплодисменты. Дин говорил, что его жизнь, зачастую, непредсказуемое дерьмо? Ну так вот, он забирает свои грязные слова назад. Обеспокоенный Сэмми это его личная голгофа и неизменная константа. Один и тот же набор фраз. О чем он должен поговорить? (Он знает, знает, знает, где ошибся в воспитании Сэма. Он знает, знает, знает, что слишком блядь сильно зависит от него, и это, мягко говоря, не нормально, но хэй, что нормально в этом мире? У Дина не было пособия по воспитанию детей когда ему было восемь, а Сэму - четыре, и он сам не ел почти три дня, отдавая украденные с ближайшей заправки булочки для бургеров младшему брату. Не было же этого пособия и позже, когда Дин делал вещи по-грязнее, чтобы его накормить. Его так воспитал отец) (Он не хотел делать брату больно своей заботой) (Он не хотел, чтобы шести/восьми/десятилетний Сэмми видел, как Дин вырезает новую дырку в ремне, пытаясь удержать слишком широкие штаны на своей тощей талии) (Он не хотел становиться ядом) Дин выпускает дым.

***

Папа, покури, расслабься,

Я сломал глаза о монитор

Погляди на квейк и фотошоп

И на плейбой.ком первое софт порно

Я как будто не был никогда с тобой знаком

Говоришь мне, но все словно в пустоту

Я взрослею или просто так расту?

***

Дин курил редко, тайком, в тайне ото всех близких. Бобби спалил его, только на второй год, как Сэмми уехал в колледж, и то, случайно - Дин сидел на его крыльце, гипнотизировал взглядом телефон. Начало ноября было довольно сухим, а вечер теплым, так что, сидеть было совсем не холодно. Бобби тогда только покачал головой, хлопнул его по плечу с обычным бурчанием про "великовозрастных балбесов" и предложил бутылку пива. Отцу, что самое смешное, даже не подумал сообщить, да и вопросов не задавал. Второе ноября всегда заставляло его желание покурить поднять голову вверх и поскрести когтистыми лапами (куда-там вендиго!) по его легким. Начал, как и все подростки-аутсайдеры, чтобы сбросить стресс и выглядеть более крутым в обществе других детишек. Ему было четырнадцать лет, он был в очередной раз голодный, как собака, Сэмми провалил процесс социализации в школе и расстроился так сильно, что не хотел разговаривать совершенно ни с кем, а тем более с ним, косвенным сообщником их отца по переездам из штата в штат, а отец, как обычно, исчез в предрассветных сумерках, оставив ему на неделю сорок долларов наличкой и две коробки патронов в дробовик. Короче, Дин тогда попросту заебался. Очень. Смертельно так устал. (Дин из настоящего дал бы ему по затылку за нытье, но тогда это была целая трагедия. Он особенно остро осознал их оторванность от нормального мира, а разговоры в школе о поступлении в хороший колледж выбивали шаткую табуретку нормальности из-под его ног) Короче, он втянулся и делал вид этакого крутого перца, для которого закон не писан. (Когда хранишь нож под подушкой с самого раннего детства и не спишь ночами, в тревоге наблюдая за младшим братом и окнами домов на против, на законы становится откровенно поебать) В общем, он втянулся, но, когда осознал, что дыхалка-то, того, тютю, бросил сразу же. Как Дин мог защищать брата и отца, если не может пробежать сто метров? Но иногда на него накатывает. Накатывает так сильно, что выбор становится слишком малым - либо он выкуривает две сигареты, либо он идет и крушит очередной номер мотеля, а потом уезжает посредине ночи. В первый раз, на него так накатило, когда отец во внеочередной раз свалил на месяц и Дину пришлось действовать гораздо радикальнее, чем раньше. Он позволил одному старому мудаку снять его в баре, а потом ударил его головой об угол здания, сбежав с деньгами и вызвав скорую. (И вот после этого Кас говорит, что у Дина душа праведника? Ну, тот чувак с сотрясением и отсутствием двухсот долларов с ним не согласился бы) Дин бежал испуганным зайцем по закоулкам Чикаго почти три квартала, а потом его рвало на тротуар. Незнакомый мужик, подпитый и бомжеватый, предложил ему покурить. У него были добрые и очень печальные глаза и отсутствовали ноги по колено. Дин разревелся, как ребенок, но сигареты принял, будто бы божий дар. Тот незнакомец не задавал вопросов, но смотрел так, будто бы все понимал. (Кас смотрит на него так же, но не совсем. У него в глазах еще какое-то непонятное изучение, почти ученое созерцание. Кас иногда напоминает ему того незнакомца, такого же потерянного, как и Ангел Господень) Во второй раз этот порыв произошел в тот день, когда Сэм ушел. Джон надрался в дрова и вывалил на него ушат помоев, а Дин отдал брату свои накопления (почти в триста баксов), перехватив брата на полпути к автобусной остановке. Сэм принял дар, обнял его крепко-крепко, как не обнимал уже давно и, неуверенно улыбнувшись, пообещал позвонить, как доедет. Дин тогда кивнул и сказал что-то невразумительное. А потом купил пачку сигарет, то ли Newport то ли Pall Mall, он помнит, что пачка была то ли зеленой, то ли синей и скурил ее подчистую, сидя на капоте импалы и молясь всем богам о том, чтобы Сэмми был счастлив. Потом была череда спонтанного курения, когда отец бросал его снова и снова, и снова, отсылая от себя на другой конец страны, будто бы Дин - ничего не стоит, если рядом нет Сэмми, за которым надо присмотреть. Это время было сплошной черной полосой из пьянства, одиночества и ощущения абсолютной беспомощности. Он слабо его помнит сейчас, в настоящем. (Тогда он думал, что это и есть Ад на Земле и быть пустым местом в собственной семье - самое страшное, что могло с ним случится. Дин из настоящего был решительно не согласен с этим) (Ад на Земле - это накаченный кровью демона Сэмми, рычащий и бросающийся на стены, точно зверь) (Ад на Земле - это непоправимо мертвый и постепенно холодеющий Сэмми на его руках) (Ад на Земле - это когда он чувствует, что его время не просто ускользает из его пальцев, а безжалостно мчится вперед, так быстро, что никогда не догонишь, а адские псы скребут своими когтями пол) (Ад на Земле - это отец, который испарился и не отвечает на его лихорадочные звонки и сообщения на автоответчик, а потом делает вид, что этого не было, и вообще, парни, вы что, маленькие что ли?) Когда они наконец-то воссоединились с братом, Дин не курил долго, очень долго. То ли привычка вечно прятаться во времена разлада с самим собой сыграла свою роль в этом безнадёжном деле, то ли вдолбленное в самое кости желание защитить Сэма от всего плохого, но Дин держал себя в руках. Когда отец умер, он выкурил три сигареты за три дня и никто не видел. Когда Сэм умер, Дин выкурил половину пачки красных Marlboro прежде чем окончательно продумать план, собраться с силами, и пойти на перекрёсток. Когда Дин мчался на прямом рейсе "Земля - вечные Адские муки" в первом купе и с замечательным видом, он мечтал о дорогущих Nat Sherman Black & Gold. Когда он вылез из своей могилы, он не курил, были дела по-важнее, хотя хотелось очень. Не курить тридцать лет беспрерывных пыток, а потом еще десяток лет в роли палача - тяжкое дело, но сейчас он жив и должен найти брата. Все остальное подождет. Короче, все в жизни Дина уверенно толкало его на кривую дорожку зависимости, и если алкоголь был традиционно предпочтительнее, то курение было его маленьким секретом, одним из миллиона других.

***

На мелованной бумаге

Мы друг другу пишем без конца записки

Слушай, я как только наберусь отваги -

Подарю тебе все свои диски

***

Сэм все еще стоял рядом, а вечер тянулся со скоростью контуженной улитки. Огайо вечерами был тихим, тем более, в их обычном месте для ночлега, в потерянном на каком-то межпространственном шоссе из ниоткуда в никуда. Дин давно потерялся на этой дороге - бесконечном, нетронутом обычным человеком пути под мириадами звезд и неоновых вывесок. Здесь все ненастоящее, не прибитое титановыми гвоздями к городам их обывателям. Дин чувствует себя пилигримом, искателем, тенью от живого человека, дышащего полной грудью, без глубинного страха перед неизведанным, не естественным. Его брат - человек из плоти и крови, живой, дышащий, ошибающийся, спотыкающийся на этой дороге; Сэмми всегда хотел большего, постоянных людей вне их круга, постоянного дома, простого и привычного завтрака в кругу семьи, хотел того, чего никогда не знал и не имел для того, чтобы потерять. Сэм задавал их вселенной вопросы - к Богу ли, к Дину ли, к самой дороге. Дин не задавал вопросы. (Дин кричал их из всех своих маленьких, всего-навсего человеческих сил прямо в небо, громко, надрывно и абсолютно молча, так, как их кричат солдаты, посланные на смерть своими генералами и слишком далёкими от своих детей отцами) Дин не вздыхает, но хочет вздохнуть, чтобы почувствовать воздух, ночной, животворящий воздух в легких. Сэм молчит. Волнуется. Маленький придурок. - Я просто устал, Сэмми. - выходит коряво, но правдиво. У них вообще-то еще немного и конец света и если Михаил займет его бренное тело, то Дин надеется, что пернатый мудак будет чувствовать небольшое жжение в груди. - Вот и всё. И это действительно всё, что он может ему ответить.

***

Папа, покури, расслабься

Запах кинотеатра Смена

И музейной пыли стылой

Правда это ты снимался

Во всех кино про супермена

И нарисовал все те картины?

Нарисуй мне лошадь

Сделай мне машинку

Никогда, запомни, никогда

Не разберу все твои оригами

Папа покури, расслабься

Дай мне сигарету.

Ничего не скажем маме

***

Сэм не был слепым, глупым или недоразвитым, кто бы там что не думал. Он знал, что его брат иногда балуется курением. Сложно было не заметить слабый запах от его кожаной куртки, отцовской, слишком широкой для мальчишеских плеч совсем еще юного Дина в старшей школе. Отцу не говорил, в качестве мелкой мести, в прочем, как и многое, что он не знал о них. Например, Джон Винчестер так и не узнал, что Билл Стемминс попытался избить Дина в средней школе, а Дин в отместку сломал ему нос и два ребра в их последний день в том городе. Он даже не заметил торжества в глазах своего старшего сына и его сбитых костяшек, точно так же, как не замечал его впалые щеки каждый раз, как приезжал с охот. Сэму было почти четырнадцать, когда он увидел Дина за школьными трибунами, с трясущимися руками, закуривавшего какие-то совсем уж дешевые сигареты. Он сидел у стены, поджав ноги к груди и смотрел в никуда, на тысячу миль вперед, как уставший после тяжелого боя солдат. (Маленький стойкий оловянный солдатик армии Джона, сука, Винчестера) Он почувствовал себя в тот миг оленем в свете фар: обомлевшим и ошарашенным. Дин был таким маленьким, совершенно маленьким и разбитым. Сэм вспомнил, как его брат подклеивал подошву у своих кроссовок, но это было настолько привычным зрелищем, что он никогда не обращал на это внимание, но в тот день.. В тот день был дождь, а зонт в семье Джона Винчестера - непозволительная роскошь, как и новая пара обуви. Сэм сбежал оттуда со скоростью почти равной скорости света и не вспоминал об этом почти до двадцати лет, когда парень в баре, совсем не похожий внешне на Дина, пронзительно засмеялся своим друзьям и ушел курить, шлепая по лужам старыми, побитыми временем, кроссовками. Он почувствовал в ту секунду ужасающую тошноту и не мог объяснить друзьям, что же с ним случилось. (Это Дин, с щербатой улыбкой, из-за выбитого молочного зуба в их спарринге, стоит у плиты и пытается сделать что-то питательное из скудного набора продуктов, притащенного спящем на диване хмельным отцом. Он смеется совсем тихо, гладит его по голове и называет "чемпионом", вешая его рисунок на холодильник) (Это Дин, который торчит у его постели днями и ночами, забив на учебу и тратящий последние (совсем, совсем последние, как сейчас знает, а тогда только догадывался) деньги на лекарства, когда сам выглядит так, будто свалится рядом с температурой, но все еще улыбающийся ему в лицо, заверяющий, что все хорошо и он все решит) (Это Дин, отдающий ему двести восемьдесят два доллара на дорогу в колледж, "школу для взрослых мальчиков, Сэмми, ты обязательно сможешь там учиться, я смогу убедить папу!", те деньги, которые нужны были на новую магнитолу в импалу) (Вечно смеющийся Дин, уходящий прочь, чтобы смотреть слишком далеко и курить ночью в любой подворотне, когда отец задерживается уже вторую или третью неделю) Сэм не был глупым или неблагодарным сукиным сыном. Поэтому он, видя, что его брат (отец? Мать? Успешная замена всех вышеперечисленных лиц?) завис на грани, когда за окном конец света (его вина, его вина, это его вина, блядь!), он беспокоится. Но не задаёт новых (старых) вопросов, а тянется за пачкой, игнорируя удивление на диновом лице. Сэм тоже устал, а дым у братских сигарет был не такой уж и противный сегодняшний ночью.