Колдовство творилось

День начался с того, что мне сообщили о смерти Властислава Георгиевича. Семнадцать лет я избегал всяких контактов с Академией. Оборвал все нити почти сразу, как только ушел оттуда: сперва запутал беспорядочными скитаниями, переплетая их в неровные замысловатые косы, а потом, когда был уверен, что более не привлекаю их внимание — схватил в кулак и разом перерубил. Все, да не все; в конце концов, кто ищет, тот найдет, особенно если речь о заклинателе: замести все следы невозможно, тут и там будут оставаться обрывки, по которым они смогут опознать меня, словно следующие по запаху охотничьи собаки. Большая сила влечет большие последствия. Это я понял, когда меня разбудил стучащий в окно спальни за многие тысячи верст от Родины почтовый голубь. Посланию я сначала не поверил. Потом, преодолев первый ступор и перечитав его еще раз, рассмеялся. А потом несмелый смех перерос в истерический, из него — в рыдания. Я и сам не понимал, из-за чего реву: сожаления, тоски или облегчения; просто продолжал плакать, хрипеть и задыхаться, согнувшись пополам и не в силах остановиться, голова плыла, легкие горели огнем, а чертов голубь чистил перышки на подоконнике в ожидании, когда я напишу и прикреплю к его лапке ответное письмо. Скомканная в кулаке записка неровными краями царапала мою ладонь. Я решил, что сожгу ее, стоит только первому угольку в камине зайтись мелкими искрами. Семнадцать лет я ничего о нем не слышал и еще столько же предпочел бы не слышать. Но Вселенная была глуха к мольбам: жизнь продолжала течь своим чередом, смерть продолжала забирать в свои лапы всех, не обходя вниманием даже великих магов; заклинатели продолжали оставлять следы, а чокнутые преподаватели — травиться палеными зельями. Метающимся взглядом я повторно пробежался по тексту, и хохот снова смешался с рыданиями. Старый алкаш. Как только дыхание немного выровнялось, я решил последовать его примеру и напился. Время едва доходило до восьми утра, голубь все еще ждал, хреново послание лежало на столе и мозолило глаза, но алкогольное забытье казалось благословением. А солнечные зайчики, бегающие по кухне и слепящие зрение, своим не по-мартовски согревающим кожу свечением меня сморили и делали опьянение почти осязаемым. А захотеть — так и просто осязаемым. Да пожалуйста, жалко, что ли? Значения уже никакого не имело, меня все равно нашли. Небрежным взмахом руки, будто я отгонял назойливую муху или тот же солнечный зайчик от лица, материализовать Опьянение не составило почти никакого труда — некоторые навыки никогда не забываются, это как с верховой ездой. Аморфный, переливающийся цветами образ был под стать самому концепту опьянения, такой же несуразный и пластичный; зато и правда осязаемый, стоило только протянуть руку, и подушечки пальцев сперва натыкались на границу, а потом с легкостью ее пересекали. Будто в воду входили. Только Опьянение не холодило и не омывало течением: оно вскружало голову и вызывало рвотные позывы. Но почему-то еще и зависимость. Я опомнился и, тихо выругавшись, потряс рукой, разгоняя его. Образ послушно ушел; головокружение и тошнота остались. Хотя обвинить в этом одно лишь опьянение было бы слишком наивно. А вот пенять на нахлынувшие лавиной воспоминания, которые я и пытался задушить алкоголем, — чертовски верно, но банально. Особенно учитывая, что никакой виски не поможет вымести их прочь из головы. Они там были намертво высечены. Буквально намертво, если принять во внимание послание, и буквально высечены. Я покрутил бокал в руках, отстраненно наблюдая, как солнечные зайчики играют в золотисто-ореховом напитке. Покосился на окно и поймал взгляд смотрящего на меня голубя. Сидеть он тут будет сколь угодно, хоть целую вечность по своим голубиным меркам, пока не сдохнет от голода или я не соизволю отправить ответ. Последнего, надо думать, ждать предстояло долго. До первого же доводить не хотелось. Ну, а что писать-то? Как вообще можно было ответить на предложение занять освободившееся от бывшего наставника место в педсоставе Академии, от одной только мысли о которой претило? Я вздохнул, со стуком поставил бокал и поднялся из-за стола. Подошел к буфету, достал оттуда старые сухари, раскрошил как мог и насыпал на подоконник. Голубь оглядел их, а потом меня, с любопытством наклонив голову; я отступил на шаг и поднял руки ладонями вперед. Убедившись, что письма в моих руках нет и что нападать я не собираюсь, голубь принялся методично пожирать сухие крошки. Я продолжал стоять в сдающейся позе, сверлил птицу взглядом и думал. Вне всяких сомнений, Властислава Георгиевича можно было назвать великим магом. Хорошим ли, в классическом определении вселенского добра и зла, — момент спорный, но великим (или даже Великим с прописной буквы) однозначно. За его плечами были почти полсотни лет чародейской карьеры и преподавания, тысячи выпущенных учеников, бессчетное количество научных работ. И невесть сколько наставляемых. В мои учебные годы — только я. Будь в моих силах повлиять хоть на что-то, я бы сделал все возможное, чтобы я был последним. Но делать я что-то мог только в течение трех лет после выпуска, когда оставался в Академии в качестве лаборанта; потом, увы, инстинкт самосохранения пересилил зависимость и альтруизм, которые я тогда даже не осознавал. Всему есть предел. И не все в этой жизни можно изменить. В конце концов, я был сильным магом, но он — Великим. Как и у всех волшебников, магия пришла ко мне на пороге отрочества: появилась, как и первая эрекция в жизни мальчиков, благодаря возникающим из-за взросления изменениям в организме. Хотя «появилась» — не совсем правильный термин; волшебство жило во мне с рождения, просто ждало правильного момента, чтобы дать о себе знать. Как рассказывали на лекциях по Магической биологии, рано или поздно она всегда выходила наружу — у всех по-разному, бывали и поздние цветки, которые производили первые волшебные искры уже перед самой зрелостью (такое, стоит отметить, происходило чаще всего у неспособных вдоволь прокормиться слоев населения), но история знавала и уникумов, способных чародействовать еще в совсем юном возрасте. Я в этом плане был образцовым среднячком и в тринадцать лет, как только вспышки стали бесконтрольно вылетать из моих пальцев, отправился в Академию. Академия была не единственным учебным заведением в магическом пространстве, но единственным доступным мне. Я происходил из семьи крестьян — не совсем бедной, но самой обычной, которая и знать не знала ни о каком колдунстве (не беря в расчет, разве что, байки деревенских стариков) и, конечно, подумать не могла, что эта напасть свалится на голову единственного наследника. Меня с трудом и большой неохотой отпустили в глухие леса нашей необъятной Родины — для этого, надо признать, пришедшему за мной заведующему учебной частью пришлось воспользоваться неким успокоительным зельем и надавить на родителей, сказав, что с то и дело выстреливающими из рук разрядами магии я все равно был бы бесполезен в хозяйстве, — а уж о зарубежье можно было и не мечтать. Да и не располагали мы подобными ресурсами, а я не представлял из себя ничего сверхординарного, чтобы попытаться баллотироваться на стипендию в чужестранных известных школах. Так что выбора мне не предоставили и, оторвав от семьи, направили на обучение в Академию. Лишь спустя годы я узнал, что в тот же миг, как я покинул отчий дом, родителям стерли обо мне всякую память. Дали иллюзию добровольности, запудрили мозги им и мне и разорвали все существовавшие между нами связи. Обучение в Академии длилось пять лет — для меня это означало, что покинуть я ее мог не раньше совершеннолетия. Пять безвылазных лет: ученикам строжайше запрещалось выходить за территорию без сопровождения преподавателей. Такова была цена за волшебные силы; не очень-то равноценный обмен, учитывая, что нас не спрашивали, хотим ли мы их. Но для многих это также было билетом в жизнь: прекратить нести груз нищенского существования и попытаться добиться чего-то большего, пусть и не совсем тем способом, о котором мечталось когда-то в детстве. Не постижением наук и не удачным замужеством, а пробивая себе путь магическими раскатами. Хоть и приходилось жертвовать всей предшествующей жизнью, о которой, в отличие от этой, имелось какое-то понятие. Изъять же из волшебника магию не представлялось возможным: ее можно было только подавить, либо сторонним лицом и ненадолго, либо самим магом — научившись ее контролировать. Именно этим в Академии и занимались: учили контролю, попутно подавляя в нас вспышки с помощью сильнейших заклятий, поддерживаемых всем преподавательским составом. Не знаю, как с этим справлялись в более многолюдных школах; нас-то, учеников, в Академии было совсем немного, но на то, чтобы подавить нашу магию, у преподавателей уходили все доступные силы, особенно что касалось зеленых младшекурсников — и то, искры периодически все равно вылетали. Контроль был самым важным навыком, который мы должны были усвоить за время обучения: можно было напрочь завалить Магическую биологию или историю, но без контроля волшебник был неуправляемым и представлял потенциальную опасность как для окружающих, так и для себя. Одним из самых важных для контроля предметов были Заклятия. Его преподавал Властислав Георгиевич. Сейчас, с высоты лет и опыта, я могу сказать, что мне повезло, раз это были именно Заклятия; если бы он преподавал, к примеру, Ясновидение, к которому в свое время я тоже проявлял интерес и зачатки таланта… Я вздрогнул. Тревога от внезапного осознания душила что-то внутри меня. Если бы он преподавал Ясновидение, меня бы здесь сейчас не было. Собственно, я бы тогда, скорее всего, не осмелился уйти из Академии и от него. Когда я только появился в Академии, он был крепким мужчиной слегка за пятьдесят — хотя для меня, тринадцатилетнего юнца, ему могло быть как семьдесят, так и тридцать, разницы в этом не виделось никакой. О том, что виделось, я уже рассказал: он был Великим, и не просто великим — он, казалось, сочетал в себе все достойные восхищения качества. Сильнейший и образованный ведун, остроумный, пробивной и, полностью соответствуя своему имени, властный. Тогда я, еще первокурсник, даже представить себе не мог, насколько властный, и лишь смотрел на него, как и все остальные десятки учеников и многие члены педсостава, с неподдельным трепетом и очарованностью в глазах. Он, безусловно, все это видел и, безусловно, всем этим наслаждался. Про его властность я узнал несколько позже — когда Властислав Георгиевич взял меня в наставляемые. Каждый преподаватель мог выбрать себе в наставляемые любого кажущегося ему перспективным ученика, чаще всего — старшекурсника. Обычно это означало, что в таком случае ученик постигал глубины закрепленного за наставником предмета — шел, говоря прямо, по научно-магической карьере и часто в итоге и сам оставался на посту преподавателя в Академии. Для того, чтобы быть замеченным, нужно было проявить недюжие успехи и талант в конкретной области магии — порою проявлялись они и без твоего собственного желания, ведь магия и талант часто развивались быстрее навыка контроля, и вершины одних предметов достигались без всяких усилий, тогда как другие не давались совсем: все зависело от врожденных наклонностей волшебника. В Заклятиях я проявлял не просто успехи. В Заклятиях я блистал. Прятаться за ложной скромностью было бы нецелесообразно для дальнейшего повествования. Да, я действительно блистал — не на первом курсе, когда новоприбывшие еще только пытались разобраться и понять, а что, собственно, происходит, и не на втором, когда азы только-только начинали постигаться, а таланты — боязливо выползать наружу. Но на третьем — на третьем, когда пубертат был в самом разгаре, отчий дом остался только в призрачных воспоминаниях, а Академия заменила собой весь внешний мир — на третьем курсе я стал лучшим среди одногодок и большинства старших учеников во всем, что касалось Заклятий. Произошло это незаметно и как-то неожиданно даже для меня самого — как я уже говорил, таланты порой проявлялись без какого-либо осознанного желания. Хотя тут я уже немного лукавил: Заклятия были обязательным и одним из основных предметом, который преподавали на каждом году обучения, и нравился он мне начиная с первого курса. Но одно дело интерес, и совсем другое — когда глаза вдруг застилает туман, ты уходишь в забытье, а когда очухиваешься, оказывается, что класс практически разрушен, соученики испуганно жмутся у стен, а ты сам висишь под потолком, не в силах двинуть и мышцей под действием чар вмешавшегося преподавателя. Обычный интерес был у меня и к другим дисциплинам; вторая ситуация — только на Заклятиях. Я не помнил деталей того, что произошло до забвения — кажется, один из моих одноклассников пытался меня подначивать, тыкая в плечо то ли пером, то ли вымазанным в чернилах пальцем — и не помнил совсем, что было во время. Зато помнил все то, что произошло после. Потому что это стало точкой отсчета. Как только очнулся, я обвел недоуменным, но вполне осмысленным взглядом весь устроенный мной кавардак, двигая при этом только глазами, ведь шею, как и все тело, сковали чары; наткнулся на Властислава Георгиевича — и тут мои глаза будто прилипли к нему. На лицах одноклассников я прочел страх — тогда я еще не знал, что страх был передо мной; на его лице — сосредоточенный интерес и восторг, который он даже не пытался скрыть. Он улыбнулся, встретив мой взгляд на себе, и улыбка эта была такой доброй, такой нежной и такой ярко контрастирующей со всем происходящим, что меня пробрали мурашки. Властислав Георгиевич осторожно опустил меня на пол и снял сковывающие чары. Толком пошевелиться, а тем более заговорить, я все равно не успел: он настиг меня в один шаг, положил твердую тяжелую руку мне на плечо и, бросив остальному классу что-то вроде «Приберитесь, пока нас не будет», увел прочь из кабинета. Повел он меня не к директору, не в учительскую, не в свой личный кабинет и даже не в общежитие. Повел он меня в пустующий в это время спортзал. На дворе было самое начало сентября, затянувшаяся жара еще не отпустила, а осенние дожди все не наступали, так что практические и спортивные занятия проводились в школьном дворе. Властиславу Георгиевичу это было на руку. Он завел меня в зал, но остановился и отпустил мое плечо прямо у входа; захлопнул за нами дверь и принялся расхаживать вокруг меня, ни на секунду не отводя глаз, будто я был какой-то диковинной птицей. — Властислав Георгиевич? — несмело подал я голос, когда в нарушаемой только его возбужденными шагами тишине прошло что-то около минуты. — Я… а что произошло? Он остановился и заглянул мне в лицо. В его глазах стояли восхищение и трепет, подобные тем, с которыми обычно смотрели на него самого. Адресованный на меня, этот взгляд был до того непривычен, что я немедленно отвел глаза в сторону; ноги у меня стали ватные, и мне показалось, будто я опять парю в воздухе, как это было всего несколько минут до того. — Афанасьев… — так же трепетно как и взгляд прошелестел его голос по залу — так непохоже на обыкновенные раскаты его грохочущего баса. — Николай… мальчик мой, у тебя дар. По прошествию лет это утверждение оставалось единственным, в чем я всегда был с ним не согласен. То был не дар; то было бремя. Его объяснения были торопливыми, восторженно-сбивчивыми и полными терминов, мало способствующими пониманию необразованного третьегодки, но суть я уловил. То, что я испытал, было не просто следствием вспышки ярости на одноклассника; рядовой маг, не вполне способный контролировать всплески эмоций или по каким-то причинам спускающий их с поводка, в этом случае произвел бы своего рода толчок той или иной силы, как правило, не превосходящей обыкновенную физическую и действующей в радиусе пары десятков дюймов, — в основном, как естественная реакция организма на опасность с целью самозащиты. Мой толчок был чем-то гораздо, гораздо большим; всего за миг он отшвырнул парты вместе с сидящими за ними детьми к стенам, и если бы Властислав Георгиевич вовремя не вмешался и не подавил его, вероятно, выбил бы окна и дверь, а то и разрушил весь класс. Рядовому магу для толчка такой силы и радиуса понадобилось бы сознательно воспользоваться комбинацией сильных Защитного и Атакующего заклятий. Мне достаточно было отпустить контроль. Именно поэтому он был так важен. Без контроля любой мой всплеск эмоций превращался в нечто подобное. В моем понимании все это означало, что для окружающих я был не просто опасным, а смертельно опасным, и, как в целом безобидного и старающегося особо не выделяться человека, приводило в праведный ужас. В понимании Властислава Георгиевича — что во мне содержалась огромная, потенциально полезная для заклятий любого рода сила. — Ее только нужно направить в верное русло, — продолжал он, теперь уже не расхаживая по залу, а взявши мою правую ладонь в свои и внимательно ее изучая. — Как только ты ее обуздаешь… как только мы это сделаем… Николай, ты станешь сильнейшим заклинателем. Вообще-то ведущая рука у меня была левая, но Властислав Георгиевич, для которого до того дня я представлял не больше интереса, чем любой другой ученик Академии, об этом еще не знал. С того момента начались тренировки, на которые были брошены все силы и свободное от других уроков время — а часто, особенно в самом начале, и вместо самих занятий. Как только во мне был обнаружен дар к заклятиям, дальнейшее образование в других сферах магии перестало иметь какое-либо значение, так что занятия я посещал, только когда сам Властислав Георгиевич вел лекции у других классов. Преподавателей мои пропуски и лакуны в знаниях не волновали: наставничество так и работало, развитие способностей совершалось почти исключительно в той области, к которой у ученика открывался талант. В моем случае, опять же, это было нечто большее, чем просто талант, а Властислав Георгиевич в Академии обладал немалым влиянием, так что любого преподавателя, посмевшего заикнуться о том, что я был еще слишком юн, что навыки в других предметах были необходимы как для корректного изучения Заклятий, так и для дальнейшей жизни, и что следовало подождать хотя бы семестр, а то и два, очень быстро затыкали. Что касалось моего собственного мнения, оно основывалось на объяснениях и вкрадчивых заверениях Властислава Георгиевича о том, что наставничество было необходимо, что без него я не ведал, что творил, и что приступать нужно было как можно скорее. Все это было правдой: на то, чтобы подавить всплески такой силы, был способен только сильный заклинатель, как сам Властислав Георгиевич, и если бы я продолжал посещать все занятия, ему следовало постоянно держать меня на мушке. Вернуться к хоть каким-то нерегулярным посещениям я смог, только когда научился мало-мальски сдерживать вспышки, — дошел до того уровня контроля, которого обычно достигали по окончании обучения. Со всеми изматывающими тренировками, это заняло у меня несколько месяцев; до того свободное от тренировок время я проводил в изоляции в почти пустом, не считая небольшого стола и табуретки, кабинете заброшенного крыла и занимался в основном теоретическими аспектами заклинаний. Учитывая весь мой ужас перед возможностью кому-либо навредить и трепетное обожание к Властиславу Георгиевичу, против такого времяпрепровождения я ничего не имел. К тому же, существовал еще один дополнительный фактор. Любой ученик, избранный как наставляемый каким-либо преподавателем, возводился до высшей ступени студенческой иерархии; правда, так как наставничество в большинстве своем предполагало почти полную социальную изоляцию, насладиться этим он мог только в качестве потехи для собственного самолюбия. Я и до того был не шибко общительным: так, мог поперебрасываться парой фраз с одноклассниками, учеников же с других курсов сторонился вовсе. Властислав Георгиевич заменил для меня всех — и, как я вскоре осознал, его присутствия было для меня достаточно, от мысли о том, что наше уединение мог кто-то прервать, меня претило, а с кончиков пальцев срывались мелкие, острые искры ревности. Когда же после месяцев исключительно индивидуальных занятий я все-таки стал возвращаться в класс на урок или два в день, то зашуганно сидел в стороне и не говорил ни с кем. На то было сразу несколько причин: для начала, я боялся кого-нибудь ранить случайно выпущенной вспышкой, пусть в основном и научился сдерживать их; а во-вторых, я обнаружил, что общаться с кем-либо кроме самого Властислава Георгиевича мне и вовсе не хотелось. Тренировки начинались рано — для того, чтобы успеть сделать начальный рывок перед первой лекцией в расписании Властислава Георгиевича. Спать мне позволялось в общежитии вместе с другими мальчиками, все равно получалось, что мы практически не пересекались: покидал комнату я задолго до общего подъема, а возвращался поздним вечером, когда свечи уже были потушены. Я тихо вставал, разбуженный от поверхностного сна яркой вспышкой, посланной Властиславом Георгиевичем и возникающей прямо у меня в голове; натягивал на себя форменную рясу и выскальзывал из спальни. Столовая в это время была еще наглухо заперта, а на завтрак я, конечно же, после тренировки уже не успевал, но есть по утрам мне все равно полагалось: Властислав Георгиевич говорил, что организм юного мага мог стать совершенно неуправляемым, если не насыщать его досыта. Он запасался оставшимися с прошлого ужина сухарями и приносил их мне, и я съедал их всухомятку в глухом скрытом от посторонних глаз уголке заднего двора, где и проходили наши занятия, пока небо постепенно занималось бледно-рыжим рассветом, а утренний стелющийся у ног туман холодил воздух. То было осенью и весной, летом солнце к тому времени уже вставало; зимой же приходилось хуже, ел я в темноте и второпях, пытаясь закончить как можно скорее, чтобы наконец согреться за тренировкой. Тренировки заключались в выполнении особого рода упражнений. Говоря кратко, я должен был воссоздать материальную копию испытываемых мною ощущений и эмоций — в точности так же, как годы спустя я материализовал опьянение; каждое чувство имело свой собственный, непохожий на другие образ, и каждый меня завораживал — некоторые по-приятному, а некоторые — вызывая лишь ужас или отвращение. Упражнения были нацелены на усиление контроля: смысл состоял в том, что если я был способен воплотить чувства в реальные образы, значит, я был также способен обуздать их, взять верх и подавить в нужный момент. Ну, или хотя бы перенести в некую физическую величину, справиться с которой было куда легче, чем с неосмысленными вспышками магии. Такой способ согреться был взаправду действенным. Мне приходилось прилагать не так уж и много физических усилий, но по окончании тренировки я всегда был разгорячен и выжат как лимон; пот стекал ручьями, волосы были всклоченными и взмокшими, ряса, которая сразу после пробуждения едва ли могла меня согреть, по ощущениям становилась словно тяжелая шерстяная шуба. Пара часов тренировки в таком интенсивном темпе до учебного времени, еще больше — после, а в перерывах — зубрежка заклинаний и теории, книга за книгой, свиток за свитком, и в конце дня я едва держался на ногах. Вяло ужинал принесенной Властиславом Георгиевичем едой, не разбирая даже, что именно было передо мной, возвращался в общежитие и мешком падал на кровать. Спал, несмотря на одолевавшую меня смертельную усталость, беспокойно: мне часто снились кошмары, я вздрагивал от любого шороха и просыпался в холодном поту, но, что самое странное, даже в бессознательном состоянии не производил всплески. Для Властислава Георгиевича это было показателем, что тренировки не проходили бесплодно. Он вообще всегда говорил, что был очень доволен мной; что я был крайне способным учеником; что меня ждало полное магических свершений будущее и что для этого я и должен был так много времени уделять тренировкам, ведь я — неограненный алмаз, каких еще поискать надо. Все это он говорил с искренней гордостью в глазах, и все это, безусловно, мне льстило; именно поэтому он так сильно расстраивался, когда у меня не получалось упражнение, и именно поэтому так сильно расстраивался и я сам: мне было бесконечно больно видеть разочарование на лице Властислава Георгиевича. Но упражнение в итоге помогала выполнить не душевная боль, о, нет; для этой цели подходила только боль физическая. Впервые он поднял на меня руку в октябре, когда с начала наставничества прошло около месяца. Как я уже упомянул, упражнения эти были далеко не просты: с большим трудом мне удавалось перенести в жизнь расплывчатый, неясный образ той эмоции, которую я испытывал в тот момент, и совсем сложно было воплощать ту, что я не испытывал. Скопировать с себя усталость, сконфуженность, нервозность, да даже постоянно жившее во мне восхищение Властиславом Георгиевичем, которое уже постепенно переходило в отравленную зависимость, я еще был кое-как способен: после многих попыток, едва ощутимые и недолговечные очертания, но способен; олицетворить гнев, счастье, горе или презрение — нет. Властислава Георгиевича это очень огорчало, но я взаправду не понимал, как это сделать: я старался изо всех сил, но из рук выходили только неровные бесцветные обрывки, словно насмешка над нами обоими. Принимался снова, пытаясь оттеснить подальше зачатки тревоги и раздражения на самого себя, и снова мимо. И опять, и опять, и с каждым разом все нестабильнее, потому что оттенков какой-нибудь радости, которую я стремился материализовать, во мне не оставалось уже и в помине, так что все заранее было тщетно, но глупая гордость и страх ударить в грязь лицом, как и все углубляющаяся недовольная складка у переносицы Властислава Георгиевича, не позволяли остановиться и попытаться перевести дух. Не выдержал сам Властислав Георгиевич. — Прекратить! — рявкнул он, и я тут же остановился, прервав произносимое про себя заклинание на середине слова. Я дышал тяжело, практически на грани истерики, словно в панике сбегающая от хищника лань. — Николай, что, скажи на милость, ты пытаешься сделать? — Воплотить радость, — пролепетал я. Воздух вокруг меня будто пришел в движение; я ощутил, как волосы на теле встали дыбом, а с кончиков пальцев начали срываться тлеющие огоньки нарастающей нервозности. Властислав Георгиевич раздраженно цыкнул, поднял руку, сделал замысловатое движение пальцами и резко сжал их в кулак. Меня мгновенно отпустило. — Прошу держать себя в руках, — процедил он. — Я же сдерживаю себя, а ведь мог бы разойтись в нервном срыве и уйти прочь, вместо того, чтобы с тобой возиться, — я смиренно кивнул и опустил глаза, ощущая, как лицо заливается краской. Пробормотал извинения, но Властислав Георгиевич от них только отмахнулся. — Скажи, вот это, по-твоему, — он легко взмахнул рукой, выбивая почти невидимый, словно полупрозрачная шаль, образ, — похоже на радость? — я хмуро покачал головой и промолчал. — Натурально, не похоже, с радостью это безобразие не имеет ничего общего. Надо признать, я крайне разочарован, Николай. Все это наводит на мысль, что ты совсем не готовился и даже не открывал книги, что я дал тебе. Я все еще молчал, потому что все мои усилия уходили на то, чтобы сохранить остатки самообладания, и я знал, что стоит мне открыть рот, так я разражусь рыданиями — настолько мне было стыдно, настолько я сам был разочарован в себе. Книги я, конечно же, открывал: прошелестил все от корки до корки, вызубрил каждое определение и заклятие, мог рассказать любой параграф, — теория отскакивала от зубов, вот только не способствовала пониманию, как это все нужно было воплотить на практике. Взгляд Властислава Георгиевича тяжело падал на меня, обволакивал, словно буйное течение реки, из которого было не выпутаться. Под этим взглядом хотелось сжаться до размеров муравья — или раствориться в воздухе, точно нечеткие образы, выходящие из моих рук. Не произошло ни того, ни другого; вместо этого Властислав Георгиевич сдвинулся с места и, ступая широкими шагами по сухой опавшей листве, начал подходить ближе. Я весь сжался, когда он оказался почти вплотную ко мне, но он прошел мимо; подошел к растущей позади меня молодой рябине, сорвал тонкую ветвь. Ободрал ее от мелких еще остававшихся листьев, критично осмотрел и вновь повернулся ко мне: — Видит Бог, я не хотел к этому прибегать, — уже тогда где-то на уровне подсознания я усомнился в правдивости этих слов, — но ты не оставляешь мне выбора, Николай. У меня есть подозрение, что ты зажимаешь свои чувства, а, как бы парадоксально это ни звучало, мы стремимся не к этому. Для освоения навыка контроля их не нужно зажимать; для того, чтобы эмоции контролировать, ты должен научиться выпускать их и встречаться с ними лицом к лицу — только так ты узнаешь, как с ними правильно справляться, — говорил Властислав Георгиевич, играюче проводя пальцами по сорванной ветке. — Бытует мнение, что во многих случаях физическая боль способна помочь высвободить заглушенные эмоции. Я не сторонник таких методов, — он поднял взгляд от ветки на меня, — но, как я уже сказал, ты не оставил мне выбора. Вдоль моего позвоночника пробежала волна мурашек. Я, конечно, знал, что устав Академии предполагал телесные наказания, но на себе их никогда не испытывал, да и вообще использовались они в крайне редких случаях: во многом как раз из-за того, что сильные чувства, испытываемые наказуемым во время порки, были неконтролируемыми, и производимые им толчки делали наказание бессмысленным, а чтобы полностью обездвижить ученика на достаточно долгое время требовался сильный заклинатель — это вам не сковывающие чары, действующие в любом случае не дольше пары минут. Сильным заклинателем из педсостава был только Властислав Георгиевич, но дергать такого занятого и уважаемого человека по любому поводу, за который в обычной гимназии уже давно бы выпороли, было невозможно, поэтому к порке прибегали очень нечасто — только когда другие меры уже не действовали. Сейчас же, когда занятия еще не начались, а ученики и преподаватели были в столовой на завтраке, Властислав Георгиевич был прямо передо мной, и я находился в его полном распоряжении — обычная гибкая ветвь в его руках очень быстро превратилась для меня в розгу. — Властислав Георгиевич, — одними губами прошептал я, — не надо, пожалуйста… я исправлюсь… — Исправишься, конечно, — согласно кивнул он и вытянул руку. Я ощутил, как мышцы снова перестали меня слушаться, словно под сковывающими чарами — только я знал, что действие этого заклятия не кончится так быстро. Ноги оторвались от земли, я повис в воздухе, а полы рясы приподнялись. Вниз сползли панталоны, обнажая ягодицы и бедра, и холодный октябрьский ветер пробрал мое нагое тело. — И я помогу тебе в этом. Пойми, Николай, — Властислав Георгиевич серьезно заглянул мне в глаза, которые теперь находились на одном уровне с его, — я делаю это не для того, чтобы наказать тебя за отлынивание от учебы. Я делаю это исключительно для того, чтобы ты смог вынести максимум из этого урока и постичь свои собственные чувства. Помни об этом, — и с этими словами зажатая в его правую руку розга взмыла в воздух. До окончания всего действа розгу я больше не видел, зато прекрасно слышал всю гамму издаваемых ею звуков: тонкий свист в воздухе, тихий, несмелый шорох, если она задевала подол моей рясы, и хлопок по коже. Мне бы хотелось сказать, что хлопок был из них самым пугающим, но это была бы неправда; самым жутким был и оставался в дальнейшем именно свист, как предшественник будущей рези на коже. Ожидание было хуже всего. Но хлопок ушел недалеко — в конце концов, болью сопровождался именно он. О, какая это была боль; нюней я себя никогда не считал, но эта боль заставляла усомниться в собственной выдержке. Она пробирала, обжигала, резала, словно нож масло, и каждый раз, после каждого удара мне казалось, что розга бесщадно рассекала кожу. Я убедился в том, что был неправ, уже после первой порки: крови не было, пусть обманчивые ощущения на теле и кричали об обратном. Порол Властислав Георгиевич аккуратно, но меня это мало успокаивало, особенно во время самого процесса — даже если я знал, что крови нет, а следы сойдут за несколько дней, когда розга опускалась на мою задницу, мне казалось, что вот в этот раз она точно задела последнее оставшееся живое место, а дальше плоть превратится в мочалку. Однако ужаснее было ощущение неизбежного и моя полная беспомощность. Я не мог пошевелиться, не мог попытаться увильнуть, не мог даже заорать — тело меня совсем не слушалось. Кричал я только мысленно, но так громко, что крики эти в конце концов напрочь перебивали пение розги. Я чувствовал, как по щекам молчаливо стекали слезы, чувствовал, как легкие горят от недостатка воздуха, и, уж конечно, чувствовал горячую пульсацию на заднице от ударов. Хотелось только одного: прорыдаться. И чтобы боль, черт возьми, отступила. Я понял, что все закончилось, когда смог глотнуть воздуха настолько, чтобы изо рта вырвался громкий рваный всхлип. Заклятие отпустило мое тело, и я упал на колени, содрогаясь в рыданиях и задыхаясь. Тело пробрала дрожь, хотелось уйти в то забытье, которое произошло во время инцидента месяцем ранее. Но Властислав Георгиевич держал меня наяву, пусть и не так крепко, чтобы я мог перестать чувствовать вовсе. Он подошел ко мне — я не видел его, уткнувшись в землю, но слышал и ощущал исходящее от его тела тепло — и взял меня за плечи, приподнимая и заглядывая мне в лицо. — Ну? — нетерпеливо произнес он. Расплывающимся зрением я глядел на него и сперва совсем не понимал, что он хочет; потом надрывно всхлипнул, вытянул дрожащую левую руку в сторону — и испустил его. Образ: четкий, выверенный, нужной формы и цвета — бордово-алый и с острыми углами. Лучшее, что удавалось мне сотворить до сих пор. Не Радость, но Властислав Георгиевич, казалось, внимание на это совсем не обратил, а лишь восторженно и победно смотрел на появившееся воплощение, улыбаясь от уха до уха. Я же чувствовал лишь облегчение от того, что часть ощущений, наконец, покинула меня. То, разумеется, был образ Боли, и он танцевал над отброшенной измочаленной розгой почти полчаса, пока окончательно не ушел в небытие. Властислав Георгиевич горячо меня хвалил, обнимал, ободряюще хлопал по спине, но я сам в тот момент никакого удовлетворения от проделанной работы не чувствовал. Позже, когда Властислав Георгиевич ушел на занятия, и я, уже успокоившийся, осмыслил произошедшее в одиночестве, то понял: а ведь метод действительно сработал. Без помощи Властислава Георгиевича я бы никогда не смог воплотить и близко что-то подобное, а продолжал бы извергать из себя лишь жалкие искры. Может быть, метод был несколько радикален, но кто сказал, что путь сильнейшего, по словам же Властислава Георгиевича, заклинателя прост и весел? Да, сегодня мне удалось воспроизвести только Боль, но это же самое начало; при должных стараниях и усердных тренировках — а в случае необходимости, и с помощью розги, — я буду способен олицетворить любое чувство, каким бы сложным и многогранным оно ни было, и вне зависимости от того, испытывал ли я его в тот момент или нет. Властислав Георгиевич в меня верил, а не просто тратил на меня время, — значит, я должен был вложить в обучение все усилия. И с этими мыслями я взялся за книги, стопками принесенные из личной библиотеки Властислава Георгиевича — пусть в тот день, как и в несколько последующих, а также во многие, многие разы после, мне и приходилось заниматься стоя. Сложно сказать, как часто в дальнейшем Властиславу Георгиевичу приходилось браться за розгу: за три года, что я был его наставляемым, а также за три года после выпуска, в течение которых я оставался в Академии, к порке он прибегал все чаще и чаще, пока отдельные случаи, наконец, не слились воедино, в эту общую массу подчинения, отчаяния и боли. Пусть я и решил, что порка помогала в обучении, это вовсе не означало, что она мне нравилась; каждый раз — поначалу редкие, по прошествии времени все более привычные — был агонией и истерикой, каждый раз я с нетерпением ждал окончания наказания, и каждый раз оно растягивалось для меня на бесконечно долгое время. Но каждый раз заканчивался сильнейшим производимым мной образом: сначала только Боль, потом, когда я стал постарше, вместе с Болью выходило и Разочарование, а дальше я уже был способен воспроизводить и другие эмоции. Получились Радость, Восхищение, Удивление — эти образы были глуше и гораздо менее четкими, но Властислав Георгиевич не унывал. Обучение продолжалось. Стоило отметить, что уже знакомые мне воплощения удавалось произвести и без порки: они получались не такими яркими и стабильными, но вполне узнаваемыми. Однако боль делала все эффективнее, и по мере усложнения задаваемых мне упражнений порка происходила все чаще. Порой с высвобождением эмоций она не имела ничего общего, а к моменту окончания мной Академии не касалась упражнений совсем. Не подумайте, что с розгой в руках Властислав Георгиевич превратился в моих глазах в страшного и жестокого человека, — отнюдь. В конце концов, тогда я считал, что все это было помощью с его стороны — и так оно и было на самом деле, только с течением времени я стал все чаще сомневаться в ее практической пользе, но об этом позже. Недовольный взявшийся за орудие наказания Властислав Георгиевич действительно пугал меня до дрожи в коленях и сухости во рту, но ведь на этом все не заканчивалось. За поркой непременно следовало утешение; Властислав Георгиевич охватывал меня своими большими руками, прижимал к могучей груди и качал словно младенца. Радостно и довольно говорил, какой я молодец, гладил по взмокшим волосам и утирал слезы. Вкупе с высвободившимися эмоциями, в его хватке успокаивался я очень быстро; я чувствовал себя особенным, Властислав Георгиевич был самым близким мне человеком, а я — ему. От этого внутри меня растекалось тепло, оно замещало все отчаяние и боль. Я был любим, я был защищен и, самое главное, я был прощен — за недостаточные усилия в учебе, за безалаберность и за то, что посмел даже ненадолго разочаровать Властислава Георгиевича. Порка стала для меня искуплением, и в итоге, как я уже упомянул, перестала относиться исключительно к учебе: в конце концов я уяснил, что любая, даже мнимая, провинность с моей стороны влекла за собой розгу. Выходившие из рук образы стали лишь вторичным следствием. Но это было не важно; значение имело только то, что я мог реабилитироваться в его глазах. По крайней мере, до следующей порки. Когда мне разрешили периодически возвращаться в класс, я не испытал ничего: ни восторга, ни нетерпения, ни волнения. Возможно, во мне родились лишь зачатки раздражения; другие предметы меня уже не интересовали, а преподаватели и одноклассники были абсолютно посторонними людьми. Я с трудом отсиживал положенные мне часы и радостно, чуть ли не бегом, возвращался к Властиславу Георгиевичу. С огромным рвением принимался за теорию по Заклятиям, с еще большим — за тренировки. Это была моя стезя, то, что у меня взаправду получалось. Кому были нужны Прорицания или Алхимия, когда я занимался по-настоящему сильной областью магии? Когда мой учитель — мой наставник — сильнейший маг Академии? Посещение лекций казалось пустой тратой времени; я с трудом дотерпел до конца третьего курса и попросил Властислава Георгиевича вовсе освободить меня от занятий. Он согласился — мне показалось, он даже был тронут. И начиная с лета, когда мне исполнилось шестнадцать, я стал заниматься исключительно Заклятиями. Уже рассказывалось о том, что до конца обучения ученик не имел права покидать Академию — это правило распространялось и на свободные от уроков периоды. Каникулы у нас были, но проходили в стенах интерната; организовывались ученические объединения, проводились мероприятия — как развлекательного, так и обучающего характера. Культивировался школьный огород, на котором посменно работали дежурные, а также осуществлялись ремонтные работы по всей территории Академии. Исключение составляли лишь ученики, проходившие программу наставничества. Формально я все еще числился студентом Академии, но находился под опекой Властислава Георгиевича, и он, пользуясь правами и властью наставника, во время каникул мог обеспечить мне гораздо больше, чем посещение секций и прополка грядок. Большую часть времени он оставался крайне занят: очень многие организационные вопросы лежали в том числе на нем; но огромная порция его внимания перепадала именно мне. Бывало, что мы, к примеру, вдвоем уходили в окружающие Академию леса — если везло, то мы даже оставались там на ночь. Мы проводили походы к бьющему неподалеку ручью, или на крутой откос, или даже поднимались на холмы, стоящие в долине. Я наслаждался красотой природы, щебетанием птиц и шепотом покачивающихся на ветру крон деревьев. Мы собирали ягоды и травы, и Властислав Георгиевич учил меня варить зелья — самые простые, все-таки это была не его специализация, но такому дилетанту и напрочь отставшему по программе бездарю, как я, этого было более чем достаточно. На встречающихся в лесу полянах я мог всласть практиковаться в Атакующих заклятиях, не боясь задеть что-то (или кого-то) не то. И, конечно, я наслаждался близостью Властислава Георгиевича. Его внимание стало для меня аддикцией. Я злился, когда не получал его, злился, когда видел, как его получает кто-то другой; но как же я был счастлив, когда внимание мне доставалось — любое, хоть самая капля: краткая улыбка, хлопок по плечу, тренировка, да даже порка — Властислав Георгиевич был мной недоволен, но он был мой. Все во мне смешалось — раздражение, ревность, сладостное удовольствие. И эти походы летом, когда Властислав Георгиевич был со мной целый день, а то и два, никем не отвлекаемый и сосредоточенный на мне, становились кульминацией всего достающегося мне внимания и всех этих чувств. Каждая вылазка неизбежно сопровождалась поркой — они все-таки несли в себе образовательный смысл, мне предстояло освоить еще много всего, да и, к тому же, причины наказаний все чаще становились арбитрарными. Но любая порка влекла успокоения, которые, за пределами Академии, становились еще более сердечными. Я любил их и тянулся к ним, падал в его объятия, утыкался в его грудь и таял в нежности, так сильно контрастирующей наказаниям. Он целовал мой лоб и мокрые от плача щеки, растирал слезы, гладил трясущиеся плечи. Что-то шептал на ухо — я даже не разбирал, что именно, да мне было и неважно, лишь бы это продолжалось. И оно продолжалось — до тех пор, пока мы не возвращались в Академию. Там возобновлялись обычные регулярные тренировки, Властислав Георгиевич выполнял свои обязанности, а я глотал кусочки его внимания и с нетерпением ожидал следующего похода. С наступлением осени походы прекратились. За лето я вытянулся и уже не был Властиславу Георгиевичу по плечо — а Властиславу Георгиевичу больше не приходилось поднимать меня в воздух во время порки, хватало только обездвиживания. С началом учебного года для меня мало что изменилось; занятия я больше не посещал, книги из коллекции Властислава Георгиевича постепенно кончались, и у меня была кладезь свободного времени. Я шатался по заброшенному крылу, в котором находился мой личный кабинет для занятий, тут и там пробовал свежевыученное заклятие — разрушая что-либо и тут же восстанавливая, поднимая в воздух, раскручивая и разбрасывая во все стороны, меняя формы, размеры и цвет. Практиковался в создании образов, чтобы дать Властиславу Георгиевичу еще больше поводов для гордости. А также посещал общую библиотеку. Библиотека в Академии была огромной: разделенная на многие залы, двухэтажная, полная собраний сочинений по самым различным областям магии на нескольких языках. Я с опаской заходил внутрь, кивал следящей за порядком даме и уходил вглубь, скрываясь от других посетителей за бесконечными стеллажами и проходами. Первое время шел прямиком к посвященному Заклятиям отделу, но там по большей части были книги, которые я уже получал от Властислава Георгиевича, а если нет, то тексты на других языках или слишком высокого для меня уровня, в которых я тут же путался. Я перечитывал уже знакомые рукописи, но мне это быстро наскучило; тогда я осмелился перейти и в другие отделы. Тут уже было гораздо больше выбора. Книги и учебники по Зельеварению, Магической биологии, Прорицаниям и прочим колдовским сферам — бесконечное, бесконечное множество. Глаза разбегались, я почувствовал себя маленьким и напуганным. Я протянул руку и наугад выхватил книгу: попалось собрание Истории Магии. Я принялся его читать… и понял, что увлекся и задержался, когда в библиотеке стало слишком темно, чтобы у меня получалось разбирать буквы. Я в панике поставил книгу на место и ринулся к Властиславу Георгиевичу. В тот раз мне здорово влетело, а произведенный мной образ Сожаления мягким свечением обрамлял наши фигуры, когда Властислав Георгиевич успокаивал меня. Но в библиотеку я вернулся и на следующий день, и к концу недели История Магии была проглочена мной с не меньшим интересом, что и сочинения по Заклятиям. Только благодаря походам в библиотеку я смог достойно окончить Академию. К наставляемым, не считая их основной области, предъявлялись минимальные требования на финальных экзаменах — уровня программы третьекурсника, но, разумеется, я не смог бы выполнить и их, если бы последние два курса не читал пачками книги из библиотеки. Я понимал из них совсем немногое, практических занятий у меня не было и вовсе, но этого оказалось достаточно, чтобы набрать необходимые баллы. Я не мог сказать, что бы случилось, если бы я не справился — вероятно, остался бы учеником и попытался пересдать на будущий год, а потом еще и еще, ведь с Властиславом Георгиевичем программы других предметов мы совсем не касались. Но я сдал и был волен покинуть стены Академии. Вместо этого я остался там в качестве лаборанта. Формально к тому моменту я уже не мог считаться наставляемым Властиславом Георгиевичем, но он, как и я, хотел продолжить индивидуальное обучение. Для этого я должен был остаться в Академии, а так как выпускные экзамены я сдал, единственный способ был занять там рабочую должность. Властислав Георгиевич хорошо меня зарекомендовал, и я стал его личным помощником. В мои обязанности, помимо продолжающихся тренировок, в основном входило содержание в порядке его кабинета и личной библиотеки, а также проведение практических занятий по Заклятиям для учеников всех курсов. Я был способен на это — с точки зрения техники. Мои знания намного превосходили знания любого выпускника, а навыки были отточены до мастерства. Но я оказался абсолютно неспособен с точки зрения взаимодействия с учениками. Я терялся, стоя перед ними, чувствовал себя уязвимым и не в своей тарелке и не мог вымолвить ни слова. За годы я разучился общаться с кем-либо, кроме Властислава Георгиевича, и несколько десятков пар глаз, смотрящих точно на меня и ожидающих указаний, приводили меня в ужас. Я был словно прикован к месту, по телу струился ледяной пот, и так продолжалось, пока не вмешивался сам Властислав Георгиевич. Конечно, после каждого такого провала меня ждала встреча с розгой, но я просто не мог себя пересилить. Все кончилось тем, что после очередного практического занятия, когда я снова не смог преодолеть свою тревогу, у меня случился нервный срыв. Я воздержусь от описания самого срыва и его последствий; скажу лишь, что произведенный мной толчок, первый за годы наставничества, распространился на многие футы, словно штормовой ветер отбросил окружающих меня второкурсников и привел к тяжелой травме одного из них. Бедолага ударился о кирпичную стену Академии, крепко приложившись головой, и, как мне стало известно впоследствии, провел в медпункте больше двух недель под постоянным воздействием лечебных чар. Властислав Георгиевич среагировал достаточно быстро, чтобы пострадал только один из учеников. Тем вечером меня ждала одна из самых сильных порок за все время; я сорвал голос во время последующих рыданий и ни на йоту не почувствовал облегчения от его ласк. Мне было страшно и противно от самого себя, я не мог простить себе оплошность и травму ученика, а также то, что так сильно расстроил Властислава Георгиевича. После этого случая я понял, что мне необходима передышка. За пять с лишним лет в Академии магия уже стояла мне поперек горла, и я хотел хоть ненадолго вернуться в неволшебную повседневность моего детства. Властислав Георгиевич рьяно отговаривал меня от поездки к родителям, говорил, что там не будет его, чтобы сдерживать мои вспышки, но я стоял на своем, и он, видя, что я был полностью неспособен на что-либо еще, в конце концов сдался. Возвращаться в отчий дом мне было почти так же страшно, как и оставаться в Академии, — что если я и там кому-нибудь наврежу? Но тоска и жгучее желание смены обстановки сделали свое дело. Я прибыл в родную деревню, ступил на порог дома родителей и постучался. И каково же было мое удивление, когда отворившая дверь матушка — боже, как же сильно она постарела за эти годы — меня не узнала. И не только не узнала, но и в целом не помнила, что у нее когда-то был сын. Меня прогнали, и весь путь обратно до Академии я едва сдерживал бушующие во мне эмоции: помогала только мысль, что Властислав Георгиевич, способный мне с ними помочь, был где-то впереди. Разумеется, он обо всем знал. Совсем не удивленный моему раннему возвращению, он взял розгу, вытянул вперед руку и, прежде чем обездвижить меня, сказал: — Надеюсь, ты все уяснил? Тебя никто не помнит и нигде не ждет, кроме меня тут, в Академии. Пусть это послужит тебе уроком. В тот день я олицетворил Горе. После этого меня перестало что-либо волновать. Какой был смысл к чему-то стремиться? Я не знал жизни, меня никто не ждал, без Властислава Георгиевича я был не способен ни на что. Два года я жил с этими чувствами, продолжал постигать Заклятия, и очень редко, непременно под строгим надзором Властислава Георгиевича, мне позволялось проводить практические занятия. На них я уже почти не нервничал, просто молча показывал ученикам отрабатываемое упражнение и наблюдал за его исполнением. Оплошности с моей стороны происходили все реже и реже, и наказания, как следствие, тоже; зато его ласки… Ласки от Властислава Георгиевича не заканчивались. Наоборот, их интенсивность только росла. Бывало, что он подходил ко мне сзади, когда я протирал его книжные полки, и клал свои большие ладони мне на талию. Я замирал, не в силах выдавить из себя ни звука, затаив дыхание и чувствуя, как сердечный ритм ускорился до патологических значений. Властислав Георгиевич гладил мои бока и заводил руки дальше; залезал мне под рясу, щекоча пальцами оголенный живот и ребра. Я зажмуривался, чувствуя исходящее от него смердение алкоголя, с которым он в последнее время все чаще перебирал; он наклонял голову к моей шее, отбрасывал непослушные волосы и мягко целовал, а руки его тем временем спускались к моему паху. Мне не хотелось, чтобы он трогал меня таким образом, но у меня не было выбора, если я хотел продолжать получать внимание с его стороны; а я все чаще видел, как он засматривался на других мальчиков, еще школьников, как и я в то время, когда он взял меня в наставляемые, а со мной теперь обращался холодно. Так что я терпел, закусив губу и мучительно краснея, почти плача, пока он трогал меня так, как хотелось ему самому. В остальное же время моим занятием были книги. Я потихоньку зачищал библиотеку; для того, чтобы прочитать ее полностью, мне бы потребовались десятилетия, так что по многим разделам я проходился лишь поверхностно, но некоторые изучал со страстью. Я заинтересовался историей и географией Волшебного Мира — не только в непосредственной близости к Академии, а в его целостности. Он оказался куда больше, чем я мог себе представить: расстилался от моря до моря, по пустыням и заснеженным горным вершинам, охватывал океаны и континенты. Он был повсюду, недоступный глазу простого смертного, такой удивительный и прекрасный, он завораживал и влек, но тогда я не мог и подумать о том, чтобы отправиться его постигать. Не думал бы об этом и дальше, если бы в одно из посещений библиотеки во время просмотра Большого атласа Волшебного Мира не воспроизвел Воодушевление — я никогда не видел его до этого, но сразу понял, что это именно оно, не могло быть ничем другим. Сияющее золотом, с выбивающимися белыми искрами, перламутровыми переливами сверкающее в лучах робкого апрельского солнца. Образ был яркий — из таких, которые до сих пор мне удавалось создать только после хорошей порки. В изумлении я протянул руку, вошел в него кончиками пальцев и ощутил волнительное, охватывающее меня изнутри тепло. Оно даже на ощупь было светлым — я не смог бы описать это ощущение никак иначе. Я прикрыл глаза и наслаждался этими переливами света на моей коже, пока образ не рассеялся. Тогда я стал практиковаться. Пытался воплотить Воодушевление из раза в раз — и получалось. Все такое же четкое и светлое на ощупь, я с готовностью окунал в него руки, и оно захватывало меня с головой. Я опускал веки и видел перед собой весь большой мир: воды океанов с плескающимися в них русалками, тропические леса с населяющей их нежитью, синее небо над головой. Древние развалины на местах исторических сражений и охвативших их духов. Будто передо мной ожили все великие полотна, будто я сам там был. Мне было тепло-тепло и до того радостно, что покидать видение не хотелось — образ растворялся, и я сразу же создавал новый. Проводил за этим часы; Властислав Георгиевич меня не искал, а когда я, наконец, появлялся в его кабинете, за розгу не хватался. Апрель и май я провел в библиотеке, создавая и воссоздавая Воодушевление. В июне, через три года после того, как я официально закончил обучение в Академии, мне хватило духа заикнуться Властиславу Георгиевичу о том, что я хочу покинуть ее. Вопреки всем моим ожиданиям и волнениям, заявление было встречено равнодушно. — Что ж, ступай, раз желаешь, — холодно ответил он, не отрывая взгляда от бумаг в его руках. — Только помни, что у тебя там никого нет, а если вернешься, то и здесь тебя никто ждать не будет. Я помнил и, честно говоря, испытывал от этого осознания облегчение. Мне хотелось лишь одного: отпустить Академию, отпустить Властислава Георгиевича и больше никогда в жизни не создать ни одного образа. Это свое обещание мне и удавалось соблюсти до сегодняшнего дня, когда с моих пальцев вспорхнуло Опьянение. Так легко, будто эти семнадцать лет я продолжал ежедневно тренироваться. Так и выходило, что из трех моих желаний исполнить получилось одно: отпустить Властислава Георгиевича, после долгих, долгих лет брождения по миру в поисках места, где можно осесть; после лет, когда я пытался вновь научиться взаимодействовать с окружающими людьми; после лет, во время которых я как огня избегал Заклятий; после многих лет… но получилось. А вот Властислав Георгиевич, как и Академия, отпускать меня не хотел и после смерти. Гибель его была случайной и непредвиденной, но старику было за семьдесят, а он всегда думал наперед. Я надеялся, что он забыл меня, надеялся, что нашел для себя нового мальчика — или мальчиков, за прошедшие-то годы. Но он не забыл. Я значился в его найденном завещании. Он оставил на меня свое место. С пометкой: «Лучшему наставляемому и ученику, что я имел честь обучать». Голубь закончил клевать данные мною крошки сухарей и задремал, уткнувшись клювом в крыло. Мне хотелось задушить эту ни в чем не повинную птицу и продолжить жить свою размеренную жизнь в маленьком пригороде, в котором я обосновался в последние пару лет, подрабатывая обычным торговцем, небогатую, но и не впроголодь, и самое главное — без магии. Но они послали бы следующего, а за ним — еще, пока не получили бы мой ответ. Очень настойчиво намекая, каким именно этот ответ должен быть. В конце концов, сильных заклинателей, к тому же, когда-то обучавшихся в Академии под наставничеством самого Властислава Георгиевича, в наше время нужно было еще поискать. Так что вместо смертоубийства голубя я взял перо и чернильницу, сел за стол, перевернул на чистую сторону так и не сожженное послание и принялся писать.