Прощение

      Сидя за столом не заканчивая дедалайн смотря на засохшую ромашку, он понимает, что совершил отречение.       Месяцы идут, сменяя времена года. Он вспоминает о своём предательстве, и том что не вспоминал о нём долгое время. Это мучает его, заставляя всё сильнее пытаться увидеть его в отражениях всего. Он проникается к ромашкам, подливая туда воды, не решаясь заменить. Так он может заменить Его. Цветы, которые были срезаны, рано или поздно погибают. И тогда их заменяют на новые.       Того, кого оставил, не сказав и слова. Он решается снова закрыться, устав от этого чувства. Игнорирует навязчивое "и ты совершил отречение", вечно крутящееся в голове. Это всё - сплошные извращённые в своём направлении линии мыслей, сужающиеся на его шее, стоит им молнией сверкнуть при взгляде на несчастные цветы. А выбросить никак: Франу кажется, что он ещё больше размазывает близкого, теперь уже далёкого человека своими действиями. И если его уход может сравниться со случайным, раздражённым толчком, как если бы он уставшим шёл с работы и рассталкивал людей вокруг себя, после чего бы к его несчастью под заряженные рельсы упал его Лололошка, то это - принципиальное нажатие подушечкой пальца. До хруста чужих костей и лопающейся от давления черепушки. Франу хотелось взвыть от той бомбы у себя в голове, под названием чувства: много вины, уязвимости, страха и чувства горя. Оно прожигало изнутри, заставляя губы дрожать, но почти никогда не плакать. Плачут сочувствуя, но точно не от ненависти к себе. От ненависти хотелось кусать себя до следов, медленно исчезающих. Фран обтирал руки от собсвтенной слюны каждый раз и думал, какой же он урод.       Прошлый дом, его дом, был заброшен, старую деревянную крышу разобрали и теперь только и ждали, пока эту разруху снесут. Фран с тоской стоит на вершине, всматриваясь в знакомые очертания этой маленькой долины, словно скрытой за "холмом", на котором он стоит: раньше он всегда точно также шёл по этому пути и останавливался, разглядывая этот дом. Скоро кампания его снесёт.       Сан-Фран идёт дальше, не желая, чтобы заметили его вину. Стыдно, так стыдно перед ним. Судорожный вздох, дрожащие губы – до чего смешная реакция. Настолько клишировання, насколько и незаслуженная для жалкого предателя. Дыхание приходится контролировать, осыпая себя оправданиями. Уходит, стараясь не оглядываться. В прошлый раз было также: тихо и с мыслями, что так надо, по-другому нельзя. Так он не может.       Фран научился игнорировать эти чувства, и сегодняшний день не исключение. Только вине он позволяет сжирать себя заживо. Тоска, самоуничижение и сжимающее в тиски одиночество – он всё ещё настойчиво видит в прохожих Лололошку. Он должен помнить и понимать, что совершил. Так грязно.       Сердце сжимается при виде мест, где они ещё были. Парк с качелями, в котором вечно ошиваются подростки. Они не были исключением. Вот влюблённая улыбка, светящаяся от его слов. А на этой трубе, покрытой стекловатой, они спокойно сидят, и Сан Фран позволяет себе расслабиться рядом с ним, совершенно не подозревая, что потом будет сильно чесаться задница и он попросить Лололошку стряхнуть с неё какой-то мусор – Лололошка никогда не требовал ничего сверхъестественного, когда они находились вместе. Зачем, когда они были друг у друга? Сан-Фран, тогда ещё нежное Франческо, осторожно соприкасается пальцами, косясь то на руку, то на чужое лицо. Абсолютный провал для Франческо, наблюдающего за ним периферийным зрением. Пальцы переплетаются, и Фран довольно щурится, ещё счастливее смотря на речных барашков, сталкивающихся друг с другом. Моторная лодка, проезжая, отправляет им более сильные волны, и это так невероятно. В груди трепещут бабочки, бьются о стенки, и Фран едва сдерживает рвущийся наружу восторженный писк, такой, от которого закладывают уши и болит голова. Но у безбожно втресканных в своего одногруппника не бывают проблем со здоровьем. Лололошка, не отпуская его руку, садится на корты и гусиным шагом подползает ближе к воде, осторожно касаясь кончиками левых пальцев. Сан-Франу приходится провернуть ту же схему, но он конечно же марает свои только отглаженные, специально подготовленные к их свиданию чёрные брюки с леопардом на бёдрах. Раздражённо чертыхнуться получается лишь в первые секунды, потому что Лололошка хихикает. Они смеются вместе до самого вечера и успевают страшно извазюкаться – спасибо юмору Вселенной. Наблюдает и смеётся с них, влюблённых идиотов.       Начало июня не сильно позволяет им поплавать, но вот они уже снимают обувь с носками, с трудом задирают посеревшие от песка брюки и бродят вдоль реки настолько далеко от берега, насколько позволяют им поднятые ткани. Холод не пугает, а лишь согревает, когда Фран всё же выбегает на берег, фырчит котом, напяливая носки со смешным кряхтением. Песок неприятно хрустит между пальцев, и приходится обтирать ступни о лодыжки, чтобы не оставалось внутри мерзкого, мокрого ощущения, которое пыталось раздраконить хозяина – и успешно. Знали бы песчинки, как тогда Сан-Фран был очарован юношей, запечатлённым солнечным светом. На веснушчатом лице улыбка до ушей, приподнятые задорно брови и блеск в глазах. Такой красивый, его Лололошка. Франческо тянется и обхватывает руками щёки, прижимаясь телом поближе. Чужое удивление замораживает всё тело, пронзая мышцы неуверенностью, поэтому, когда он тянется за поцелуем, то останавливается в крошечном сантиметре. И лишь когда сам Лололошка тянется и неловко, впервые для него, прижимается сухими губами, закрывает глаза и с нежностью целует его губы, сминает мягко, приоткрывая глаза каждую секунду, любуясь чужим трепыханием ресниц, и безмолвно пытается повторить «Я люблю тебя».       Фран пинает камешки, возвращаясь к собственному дому, мысленно готовясь к тому, что придётся ходить по той же дороге мимо чужого заброшенного дома ещё какое-то время, пока он окончательно не накопит денег и не переедет. Мысли всё сильнее сжирают его, ностальгия обесценивает весь день, относительно спокойный, и он с отчаянием думает, когда же это закончится. «Никогда» злит его, и Фран останавливается, с силой пиная особенно крупный камень, который едва не попадает в проезжающую машину. Он спешным шагом сворачивает в какой-то переулок, не беспокоясь об возможной опасности в виде гопоты, район у него один из самых спокойных.       Что ж, неудача не посетила его. Разблокировав домофон, мужчина поднимается на четвёртый этаж. Грусть не особо ощущается, когда он заходит в тихую квартирку. На кухне полный кавардак из распечатанных страничек для занятий и опавших за день лепестков ромашек.       Салат из помидоров и сметаны, чистка зубов и тёплая постель. В этот раз не хотелось вообще ничего.

***

      Франу снится, что за его спиной белоснежный и огромные крылья, которые могут с лёгкостью укрыть и его, и какого-нибудь человека рядом. Никого поблизости нет, но он счастливо взмывает в воздух, чувствуя силу и возможность добраться до любой точки мира.       Сан-Фран останавливается, не зная, где можно найти его. Это же можно? Раз сон, значит, можно прийти. Да. Хотя бы здесь. Он наполняется такой страстной решимость, что вырисовывает счастливые, за столь долгое время, пируэты, пока облетает всевозможные места, в которых они бывали. Не так много, ведь обычно они ходили по своим особенны местам. Парк и речка. Больше и не нужно. Чувствуя нутром, что приближается, Фран неуклюже приземляется рядом с кучерявым парнем. Тот, вопреки надеждам Франа, с тоской смотрит на него, вымученно улыбаясь. Первым бросается с объятия Лололошка, а Фран, чувствуя, как разгорается внутри облегчение плачет в такт судорожным вздохам Лололошки. Теперь они вместе.       Он с ноющем чувством чувством просыпается слишком ранним субботним утром и понимает, что больше так не может. Впереди выходной, в котором Фран явно не позволит себе расслабиться ни на минуту.       Тонкие пальцы поправляют тщательно выбранную хлопковую кофту – ничего бы другого не подошло, как ему казалось, это бы только оскорбило его. Он держит в руках букет ромашек, только что купленных в ближайшем цветочном магазине - любимый цветок Лололошки, и стучится в дверь.       Тихие шаги останавливаются у двери, словно не понимая, почему за глазком находится самый плохой человек в его жизни. Сан-Франу стыдно даже думать о предположительно хорошем "надеюсь, что я буду твоим самым плохим моментом во всей жизни", потому что звучит это ужасно самовлюблённо, даже если он оскорбляет себя. Но несмотря на то, что хочется запаковать себя в мусорный мешок и самолично выкинуть на помойку, чтобы облегчить Лололошке жизнь, он стоически ожидает чужого решения.       Дверь с лёгким скрипом открывается, оглушая подъезд волнами воздуха, пропахнувшего оладьями, и владелец предстают в забавном зелёном фартуке с вышитыми ромашками, уже замаранном в муке и капельках теста, и пучком на голове. Они молчат, и тогда Фран поднимает опущенные до этого момента глаза. В них только тоска и усталость. Раны потревожили спустя столько времени, только затягивающиеся после стольких месяцев молчания. —Привет – тихое Лололошкино. Фран не может отодрать губы друг от друга, всё ещё разглядывает ботинки и слегка испуганно прижимает букет к груди.       Они не обнимаются. На границе между подъездом и чужим миром, скрытым в стенах квартиры, стоят два человека: понурый и уничтожающий самого себя мужчина и растерянным и явно не ожидающий не то что гостей, но и своего бывшего друга, так и не ставшего для него кем-то большим, хозяин квартиры.       Ведь совершенно не важно, на какой вы расстались ноте, что сделали перед месяцем отсутствия.       Убитых словом добивают молчанием.