Свобода

— Выдохни. Ком в горле застревает, будто ему запихали шарик от пинг понга. Хосок хрипит и думает, что просьба выдохнуть никогда не звучала так тупо. Что сделать? Он не знает, что это и как работает дыхание. В моменты сильной тревоги эта функция перестает действовать и всё вокруг теряет какой-либо смысл. Ничего не важно, кроме удушающей паники и страха, что забирается под кожу, зудит, заставляет почти плакать от желания содрать с себя кожу и заткнуть чем-то уши, чтобы не слышать скрипучий звон. — Хоби, выдохни, а. Хосок старается вздохнуть, из последних сил пытается выдавить из себя подобие глубоко вдоха и выдоха, но получается лишь хватать ртом воздух и трястись от холода. А на улице лето. Рядом с Юнги лето, но Хосоку слишком холодно сейчас. Голос парня рядом становится тяжёлым, неразборчивым и звучит, как поломанная игрушка, найденная в заброшенном доме. Столько всего чувствовать невозможно. Хосока сейчас разорвёт на части. Он лопнет, как шарик, наполненный водой и в который продолжают вливать жидкость: липкую, вязкую и мерзко пахнущую. В народе её называют тревогой. Пощёчина выбивает всю фантомную жидкость из ушей, глаз, рта, оставляя за собой сбитое дыхание и непонимание во взгляде. Хосок поднимает голову, прикладывая холодную ладонь к пульсирующей щеке. У Юнги рука тяжелая. — Слышишь меня теперь? Хосок кивает, завороженно следя за руками парня. — Я не хотел, но пришлось, Хоба. Вдруг на место паники приходит обида. Да, хён не хотел. Точно не хотел, но в груди так сильно давит и уже не от тревоги. Хосоку очень обидно. Он наконец ощущает физическую боль в районе щеки и слёзы сами начинают катиться. — Да, поплачь, давай. — в голосе Юнги нет ни капли сарказма. Беспокойство и лёгкая усталость. Он застаёт такую картину не в первый раз, но раньше удавалось обходиться без ударов по лицу. Юнги правда жаль. — Не дави, просто плачь, ладно? Хосок начинает плакать моментально. Хочет закрыть рот рукой, но Юнги перехватывает и прижимает к себе, усаживаясь на пол поудобнее и позволяя Хо прижаться к своей груди. Ему сказали не давить и просто плакать. Сказать легко, а сделать? Хосок всегда держит всё в себе. Не делиться ничем таким личным, не пропускает всю боль, горечь от поражений и другие переживания через себя. Не даёт этому овладеть собой и задавливает, превращая всё это в личный юмористический концерт для друзей. Только с каждым разом маска клоуна становится тяжелее и начинает трескаться, а Хосок пытается её заклеить любым средством. Потому что никто на свете не должен знать, что за этим ярким солнышком скрываются самые настоящие грозовые тучи, не пропускающие свет. Первую трещину заметил именно Юнги. Практически случайно оказался не в то время и застал Хосока в самый уязвимый момент. Надевать маску приходится с трудом в последнее время для Хо и Мину удалось поймать момент, когда он натягивал её на себя. Тогда вывести его на разговор не получилось, но Юнги с тех пор стал внимательнее и замечал в Хосоке много нового. Много страхов. Много боли. Много переживаний. Много усталости. И всё это он держит в внутри, позволяя тревоги разрастаться до размеров планеты. Хосок всегда убеждает себя в том, что это его не касается и не вяжется красивым узором с образом весёлого парня, мимо которого с лёгкостью проходят любые волнения. Хо сам создал такой образ себя и стал заложником собственных представлений о себе. Сам придумал стандарт и сам нервничает, когда не может в него вписаться, считая, что иначе друзья его не примут. Не примут такого слабого, потерянного, печального и ужасно-ужасно-ужасно сильно одинокого. Юнги побил бы каждого, кто однажды посеял в Хосоке первое зерно сомнений. Только Юнги придется драться с самим Хо. Остальные трещины начали появляться с небывалой скоростью. Хосок только резал пальцы в попытках что-то склеить. И сегодня эта маска почти развалилась на глазах у большого количества людей. День рождения их общего друга в самом разгаре, пока они оба сидят в другой комнате и Хосок честно старается собрать себя воедино. Рука Юнги вдруг перестала быть такой тяжёлой. Стала мягкой, по-кошачьи приятной и Хосоку кажется, что он слышит мурлыканье. Юнги лёг на больное место и оттуда вылилась вся мерзкая жидкость, которую Хосок пытался сдержать годами. Такие вещи стыдно показывать другим людям. Особенно тем, перед которыми не хочется быть слабым. Всё тело трясётся от рыданий, сопли пузырями и футболка Юнги в районе груди стала влажной. Хо не помнит, как ему помогли встать и довели до кровати, куда осторожно и бережно уложили. Рыдания стихли. От них осталась неприятная солёная дорожка на щеках, сухие губы и боль в глазах. — Я схожу за водой и вернусь, хорошо? — получив одобрительный кивок, Юнги уходит из комнаты, оставляя Хосока наедине. За это время он мог бы вновь утонуть в собственной тревоге и разрыдаться вновь, но Юнги сделал что-то волшебное. Чон не знает, что именно. Понятия не имеет, как так вышло, но после объятий парня дышать стало легче. Тело всё ещё немного дрожит, руки слабые, а попытки смягчить губы языком и слюной не особо помогают. С первого этажа дома доносится музыка, смех и громкие разговоры друзей. Хосок должен быть там и смеяться вместе со всеми. Шутить дурацкие шутки, привлекать внимание своим поведением и успевать пообщаться со всеми вокруг. Хосок всегда так делал. Его часто спрашивали откуда в нём столько уверенности и почему он не боится показаться глупым. Хо бы ответил, но всё, что по него говорят — это не правда. В глубине души сам парень об этом знает. Правда признаваться в том, что это всё театр одного актёра только для того, чтобы скрыть настоящего себя, которого никто не полюбит таким. Таким меланхоличным, тихим и спокойным, не любящим шум и хаос. “Я не такой. Меня видно. Вот он я. Посмотрите! Смотрите же! Я не молчаливый! Я много шучу, говорю, смеюсь и я очень-очень-очень сильный. Видите? Вы меня видите?” Юнги увидел. Достаточно разглядел, чтобы задаться простым и логичным вопросом. — Почему? — Мин уже вернулся с бутылкой воды и, дождавшись пока Хосок напьётся, произносит этот вопрос. Хо смотрит непонимающе, вытирает губы костяшками пальцем и чувствует, как сердце вновь стучит быстрее. Вновь от тревоги. Ведь его раскрыли. У Юнги по глазам всё видно. — Что “почему”? — Почему ты это делаешь? — Я не понимаю о чём ты. — врёт. Нагло и с нарастающей тревогой в груди. Его поймали. — Понимаешь, Хоби. А до меня не доходит для чего ты это делаешь. Тусовки, сомнительные приятели, болтливость со всеми с кем можно. Ты думаешь тебя без этого не заметят? — Это тут причём? Ты говоришь о глупостях. — Напугался? — Что? Вот сейчас Хосок напугался по-настоящему. Юнги сидит рядом, сложив ноги по-турецки и повернувшись к парню лицо. Смотрит проницательно и в таком полумраке комнаты, где горят кучу огоньков от гирлянд и пару ночников, его глаза блестят. Не от алкоголя или иного желания. Они блестят от любопытства и лёгкого ощущения триумфа. Ведь Юнги смог подобраться довольно близко. — Страшно, что заметили, но не так, как ты хотел? И твой страх оправдан. Мне бы тоже было неприятно, что обо мне знают больше того, что я сам говорю или показываю другим. Ты же знаешь, что бояться это нормально? — его голос такой же мягкий, как и его руки, мурчащий, медленный, он разжёвывает каждое слово, чтобы оно точно добралось до Хосока, а не проскользнуло мимо. — Откуда тебе знать о страхе? — это первое, что вырывается наружу из рта Хосока. Он закрывает рукой рот, понимая, что его слова прозвучали едко. Обычно он так не говорит. Потому что обычно никто не говорит ему в лоб о тех вещах, что болят и жгут внутри. Юнги усмехается. Странная ухмылка, она не кажется добродушной, но и злобной её не назовёшь. Он ожидал подобного комментария и был готов к такому. Сам бесится и говорит грубости, когда подбираются к его сердцу без разрешения. — А тебе? Ты же ничего не боишься? Откуда тебе знать о страхе, Хоба, а? У тебя всё под контролем и такое чувство тупо до тебя не успевает дойти. Ты же сильный, да, а сильные не бояться. Я прав? — Юнги чуть склоняет голову на бок, продолжая внимательно следить за реакцией Хосока. “Бинго!” — звучит в голове у Хосока. Он представляет, как Юнги зовут на сцену, вручают цветы, произносят речь о том какой он внимательный и удостоен чести бы единственным, кто о Хосоке чуточку больше, чем он сам. — Сильные на то и сильные, что ничего не бояться. — голос Хо чуть дрогнул и от такого пристального взгляда Юнги ему становится не по себе. С чего он вообще решил об этом поговорить? Появился из ниоткуда и смотрит прямо в душу. Только Хосок не давал на это разрешения. Никому не давал и не даст. Наверное. — Хуйня. Полнейшая. Лютая. Хуйня хуйнёй. — А? — Хосок хлопает глазами и искренне удивляется. Юнги никогда при нём не матерился. Означает ли это, что они перешагнули невидимую черту дозволенного, когда вы можете быть свободнее с друг другом и уж тем более в выражениях? Когда они успели? Хо не понимает, но ощущает, что они всё же сделали это. Юнги не нарушает физическое расстояние между ними, но духовно подбирается всё ближе и ближе. — По-твоему мои слова “хуйня”? — защищается, начинает нервничать и дышать часто от злости, что приходит на место тревоги. Улыбка Юнги вообще выбивает Хосока из себя. Чего он улыбается? Ему весело? — Ты…Тебе смешно? — Честно? Нет, но ты забавный, когда злой. — Я не злюсь! — Да? — Да! Не делай вид, что видишь меня насквозь! — Я и не делаю вид, Хоби. Ты сам по себе открытая книга, которую читают вверх ногами, слева направо, а это даже не манга. Улавливаешь мысль? Хосок хмурит брови. Слова Юнги отдаются неприятным жжением в груди и одновременно с этим облегчением. — Не понимаю. — теперь уже голос Хосока становится тише. Как у ребёнка, который столкнулся с чем-то новым и непонятным для него. Его вновь слабо потряхивает и он поджимает ноги к груди. — Конечно не понимаешь, тебе и не надо. Попробую кое-что объяснить тебе. — Юнги вздыхает тяжело и следом набирает побольше воздуха, чтобы продолжить. — Хоби, ты удивительный, правда. Я таких не встречал раньше. И мне казалось, что ты такой солнечный и яркий сам по себе и твоя батарея не садится никогда. Но ведь так не бывает, согласен? Любая батарея садится рано или поздно. Наблюдая за тобой, я понял, что твой заряд по сути никогда не заряжается на сто процентов. Не факт, что он вообще когда-то бывает заряжен. Ты используешь резервные силы организма и даже они подходят к концу. Я уже третий раз застаю тебя в таком виде. А это всего лишь за две недели. Дальше будет только хуже и хуже. Ты не будешь справляться с элементарными вещами и лопнешь, как шарик. — Я слабак. — Хо ещё сильнее прижимает ноги к груди, пряча в коленях лицо. Голос звучит обреченно и разочарованно. Его раскусили, всё ясно. — Ооо, нет. Какие твои критерии слабака? — Ну, я? Просто я. — Просто ты идиот иногда. Это да, но не слабак. — Юнги вновь тяжело вздыхает, а Хо поднимает голову, готовый возразить, но ему не дают такую возможность. — Мне что, тебе разжевать сейчас надо? Ладно, давай. Ты. Не. Слабак. Ты очень сильный, но убеждаешь себя в обратном. Мы знакомы сколько? Полгода. И за всё время я ни разу не усомнился в этом. Почему сомневаешься ты - не знаю. Я устаю, ты устаёшь, все устают в этом мире. И усталость не делает человека слабым. Это делает его человеком и не более. — слова до Хосока еле доходят, он еле держится, чтобы не заплакать. Юнги же двигается ближе, берёт руки Чона в свои и чуть толкает, чтобы тот смог поднять голову. — Послушай. Сильные тоже устают, им тоже больно. Усталость не равно слабость. И ты устал, Хоби. Видимо устал серьёзно. От самого себя. Ты посмотри как ты извёл себя. — Я заслужил. — Хо смотрит на парня побитым щенком. — Не, не, давай без этой параши. Ты заслужил горячее какао и тёплую ванну. Я не знаю, кто тебе вбил это в голову и кто заставил тебя так сомневаться в себе, но, прошу тебя, перестань держать всё в себе и на своих плечах. Друзья от тебя не отвернутся только потому что ты не пошутишь смешно. — Но я должен… — Да нихуя ты не должен, Хоби, а. Никому, блять, вообще ничего не должен. Запомни. Закрепи. — Юнги гладит его руки, так обыденно, будто они парочка в долголетних отношениях. У Хосока сердце стучит быстро теперь из-за этого осознания. И у Юнги тоже. — Ты не клоун, который должен всех развлекать. Не атлант, который на плечах держит небо. Ты человек, который может быть каким угодно в разное время. Ты не такое яркое солнышко и ты не обязан поддерживать образ души компании, если не хочешь. Ты летняя тучка после грозы, рядом с которой светит слабое солнышко. Представляешь как это красиво? А ещё ты как радуга. И иногда ты можешь быть градом, дождём. Да кем угодно. Ты можешь быть вообще любым. И любить тебя будут любым. Ты не такой, каким видишь себя или хочешь видеть. Дай себе свободу выбора и возможность не держать в себе. Тебя любят любым, я знаю. Наконец-то до Хосока доходит. Юнги, который обычно в компании молчит и слушает, сейчас сказал в разы больше, чем говорил за всё время их общения. А Хосок наоборот. Слушал, вникал, сдерживал порывы поспорить. И, кажется, им двоим такие роли очень даже пришлись по душе. — И ты любишь? — Хо не думал, что произнесёт это вживую, но руки Юнги, что так нежно гладят и его блестящие глаза задают определенное настроение для разговора. Хосок давно хотел это спросить, но не был уверен в адекватности такого вопроса. Да и сейчас не уверен, но он быстро учится и следует совету Юнги. — Тебя? Да. — Юнги говорит это так буднично, спокойно, как после репетиции, а на деле шумно сглатывает слюну и понимает, что теперь его поймали. — С первого дня. — Я тоже. Футболка с Outkast меня впечатлила. — Да ну? И ты молчал, что знаешь о них? — у Юнги снова горят глаза. — Я много о чём молчал. — грусть вперемешку с облегчением. — Больше не будешь? — А ты? — Хосок вздыхает, кусает губы изнутри и видит в Юнги кое-что, чего не видел раньше. Себя. — Мне кажется тебе есть, что рассказать. — Возможно. Хочешь послушать? — Хочу. “А ещё поцеловать тебя хочу” “И я хочу” — Так может убежим? На улице тепло. Ночной Сеул красивый. — Юнги чувствует азарт и лёгкий восторг от того, что смог достучаться. Хосок кивает. Улыбается. Чувствует себя спокойнее. И впервые готов бегать по городу и творить глупости из-за искреннего желания. Особенно, когда есть с кем это разделить. И особенно, когда есть с кем разделить любые свои чувства. Человеку нужен человек. И кружка вкусного какао.