секрет панельных домов.

      Олег никогда в жизни не подумал бы о том, что однажды ему собственным телом торговать придется. вернее, небольшой частью. сказали бы ему об этом несколько лет назад, он бы лишь пальцем покрутил вокруг виска и заявил о том, что это бред чистой воды. но студенческая жизнь, оказывается, может тебе разные вещи подкинуть, и когда ты являешься обычным студеньтиком, который устал впахивать в общепите и получать мизерную стипендию, приходится идти на радикальные меры. наверное, он точно сумасшедший, раз собственные моральные принципы нарушает ради бумажек. только, принципы ему не обеспечат крышу над головой, а бумажки вполне даже могут.       — алло, Владос? говорить можешь, не сильно занят?       — здарова, братан. ну, как тебе сказать… сейчас съемки начнутся, нужно следить. а что ты хотел, голова дурная?       — да просьба у меня к тебе одна есть…       — только не говори, что…       — именно оно самое. только, ты не подумай, мне буквально на парочке видео посветиться без лица. можно бабла срубить с этого?       — не думал, конечно, что ты, наш самый правильный, когда-нибудь спросишь про съемки в порнухе. но, знаешь, достаточно много срубить можешь, только, если хочешь максимум выбить, нужно немного свои ценности традиционные поменять.       — что ты имеешь ввиду?       — придешь на студию и узнаешь.       с того телефонного разговора около недели прошло, а сейчас юноша уже по дворам петляет и ищет нужное здание, смотря в навигатор. мандраж прямо таки бежал по телу, заставляя вздрогнуть. смазливая осень на улице итак особого настроения не делала, грязь под ногами мешается, а с крыш домов капли облачных грез падают, раздражительный звук разнося по округе, где только свист двигателя машин слышен. Шепса буквально вымораживает после летних лучей солнца с головой нырять в атмосферу депрессивного эпизода, длиною в три месяца.       а одна мысль о том, что ему прямо сейчас нужно падать в самую грязь и пробивать дно любых моралей, буквально добивает. и эта скрытность Череватого, который никогда все напрямую не говорит, а ходит вокруг да около, еще больше масла в огонь подливает. понятия не имеет, что его ожидает в одной из студий панельных домов, но раз он уже в заплеванном лифте едет почти на самый последний этаж, это значит, что у него нет возможности отказаться от этой авантюры. не сказать, что Олег голубых кровей и боится прикасаться ко всему, но в его представлении было что-то более опрятное и похожее на офис, а не обычный общажный дом, в котором итак достаточно всякого пиздеца помимо порностудии.       он в дверь стучит, нервно вздыхая, только, мысли не успевают расползтись по всему телу, человек по ту сторону двери быстрее оказывается и почти сразу со скрипом открывает проход в целую империю, где правят любители легких и доступных денег.       — от Череватого?       — да. а он…       — пойдем, сейчас отведу к твоему дружку.       у Шепса мурашки по коже бегут от такого хладнокровного голоса и грубых черт лица. понятия не имеет, кто встречает его и где сейчас шатает по огромной квартире единственную знакомую душу, способную небольшой глоток свежего воздуха обеспечить.       он не успел даже толком понять, что происходит, но любопытные серые омуты очень пристально оглядывают все. длинный коридор, который не в лучшем состоянии, и по виду, ремонт здесь был последний раз лет десять назад, если не больше. обои от старости отклеиваться начинают, скатываясь и загибаясь, открыв на показ голую стену. даже не знает, безопасно ли прикасаться здесь к чему-либо, пока разрешения не дадут. он понятия не имеет, что здесь до его прихода происходило, и лишь громкие голоса из дальней комнаты напоминают про то, что он здесь не тет-а-тет с устрашающим мужчиной, схожим с охранником. только, в голове не укладывается происходящее в этом месте со словом «охрана». что, собственно говоря, нуждается в личной охране?       — открывай. — в приказном тоне доносится из-за спины и парень послушно за ручку двери дергает, сразу же цепляя на себе кучу взглядов.       его, кажется, больше ничего не удивляет. даже то, что по сравнению со всем «евроремонтом» в квартире эта комната самой опрятной выглядит. он не дурак и понимает прекрасно, что попал на съемочную площадку, которая не потерпит грязи и растрепанности, присущей такому месту. белые стены, ковер посередине комнаты, который не вписывается абсолютно никуда, но атмосферность все таки создает, плакаты с неизвестными никому группами и самое главное — оборудование. камеры почти на каждом углу, рабочий стол, монитор. даже не особо то на шарашкину контору походит, слишком много заморочек для обычного подпольного дела. только, по словам друга знает, что никакой лицензии у этого места нет.       обстановка полного хаоса царит здесь, а запах специфический в нос бросается. он даже понятия не имеет, с чем это сравнить можно. огромное сборище ароматов дешевых духов и туалетной воды, словно вонь пытались всяческими способами вымыть. моющие средства, гарь. не поверит в то, что прямо здесь костер разжигали, поэтому бровь с непониманием изгибает и надеется на то, что все таки люди здесь не пыткам средневековья подвергались. хотя, даже и не знает, будут ли пытки тех времен страшнее этой сферы.       — здорова, братан. — почти сразу же подлетает Влад к юноше, руку протягивая.       — и тебе не хворать… — впечатленно отвечает Олег и продолжает место оглядывать, все таки пожимая чужую ладонь.       — удивлен, да? но ты не ссы, сейчас на перекур выйдем и расскажу все, пока место в порядок приводят.       — в порядок?       — ну, я не думаю, что ты будешь согласен кувыркаться на испачканной кровати. — усмехается Череватый и пачку сигарет достает.       у Олега по прежнему множество вопросов в голову лезет и он буквально надеется на то, что получит ответы. хотя бы большую часть из них. все таки, не каждый день приходишь на обшарпанную квартиру, где твой лучший друг снимает, как люди в погоне за деньгами на камеру раздеваются и вытворяют буквально все, что попросят. это у него льготы есть, когда он может собственные порядки выстроить.       и во время всего этого мозгового штурма взгляд бросается за новые силуэты, которые в самом конце комнаты сидят, где дальше длинный коридор в «никуда» протекает. девушка лет тридцати печатает что-то в телефоне, но это полной мелочью кажется по сравнению с тем, что заставляет зрачки до неимоверных размеров сжаться. он собственными глазами видит парня, который спиной к нему сидит.       эта болезненная бледность и худота, из-за которой торчат позвонки и ребра, украшенные вязью длинных и сложных татуировок, буквально состояние шока вызывают. он ни одного элемента одежды не замечает и оголенные бедра оглядывает, когда силуэт невысокого роста поднимается со своего места, начиная трястись. на спине красуются яркие красные полосы, словно здесь действительно людей пытают. понятия не имеет сколько парнишке лет, но растрепанные волосы почему-то подсказывают, что рубеж двадцати лет был вот-вот достигнут, но доживет ли тот и до тридцати — та еще загадка и непредсказуемая мысль.       — Владос, это кто? — полушепотом интересуется Олег, головой кивнув в нужную сторону.       — кто? — переспрашивает Череватый, а затем смотрит в ту сторону, в которую Шепс махнул. — а, да это так, твой паренек на ближайшее время.       выражение лица Шепса видеть в это время нужно было. он вновь глаза округляет, хотя кажется, сильнее уже некуда. парень? в его голове абсолютно ничего не укладывается, разве что всплывает телефонный разговор, где Влад все до конца не договоривал и так называемый «сюрприз» устраивал. еще немного и он точно лопнет от всех неотвеченных вопросов. явно не ему сейчас говорить о каких-то нормах и моралях, но с каждой прожитой минутой сомнения появляются, нужно ли ему это все вовсе. ничего ужасного он в однополых отношениях не видел, даже с годами пришел к тому, что возможно симпатию не только к крашенным блондинкам имеет, но еще и к достаточно смазливым мальчикам, только, опыта такого не имеет. и Влад, по видимому, решает самый настоящий подарок устроить, чтобы помочь до конца определиться.       — парень?.. — переспрашивает Олег, словно не веря.       — именно он. без сисек и с хуищем. пойдем на балкон, короче, там тебе все и объясню. — подгоняет того Череватый и сам по пути пачку сигарет из кармана достает, дожидаясь, когда друг вслед за ним послушно пойдет, чтобы не заблудиться в нескольких метрах.       как только их встречает такой же потасканный и грязный балкон, Олег осмеливается сигару достать и кончик поджечь, друга взглядом испепеляя. на первом месте у него уже стоит не смущение и боязнь камер, хоть и сразу заявил, чтобы его лицо нигде не светилось, а объяснение происходящему. все таки, в его более менее порядочном разуме иначе все выглядело, нежели полная спонтанность и неопределенность, когда тебя как слепого котенка из угла в угол таскают и из рук в руки передают. мандраж в озлобленность и нервность превращается, но Череватый, судя по всему, лишь через себя чужие эмоции пропускает.       — ну, давай, нападай с вопросами. отвечу на все. по крайней мере, постараюсь. — начинает первым Влад, дав волю чужим фантазиям.       — какого хуя парень и почему именно этот? — интересуется первым делом Шепс. — и почему у него…       — эй-эй, не так быстро. — перебивает Череватый, затягиваясь. — ты же говорил, что хочешь легких денег? — а в ответ кивание головой одобрительное. — гейская намного быстрее залетает, а мы с тобой как-то на твоей хате обсуждали, что ты был бы не прочь и слюнявому мальчику присунуть. складывай все и делай выводы.       — был бы не прочь и ебаться первый раз на камеру с мужиком - немного разные вещи… — рассуждает вслух тот, собственные кроссовки разглядывая.       Олег максимальную нелепость чувствует. конечно, за несколько лет своей совершеннолетней жизни успел потерять ту невинность, которую годами берегут, но его смущает разность обстоятельств. понимает, что это ему не удобная домашняя койка, а съемное помещение, в котором, он больше, чем уверен, не одна оргия происходила. даже не знает, можно ли доверять на первый взгляд чистому дивану.       даже ощущение смущенности появляется, ведь перед ним мало того, что будет находиться парнишка, которого он первый и последний раз в жизни видит, так еще и целая съемочная группа. не привык светить своими ценностями перед кем либо, а здесь целая толпа, в обязанности которой хоть и входит лишь подснять происходящее, но глаза то у всех имеются.       — что по поводу самих съемок? — переводит тему Шепс, хоть и прекрасно понимает, что вернется к вопросам насчет парня, который в разуме фигурой засел плотно.       — по поводу съемок ничего особенного, — совершенно спокойно отвечает Влад. — комнатка скоро будет подготовлена, тебя будут снимать несколько человек, пока ты над пареньком измываешься, даже если камеры будут направлены на твое лицо - не беспокойся, все вырежем где надо и останешься инкогнито. начнутся охваты, сразу же скину твою копеечку. никаких предпочтений нет? а то Димка извернется, если надо, тут уже как сам хочешь. с гандоном или без тоже сам решай, если болячками не болеешь, у твоего бойфренда все справки имеются, так что гонорею не подцепишь.       — да предпочтений никаких нет, вроде… — мнется в эту же минуту парень, пытаясь уложить каждое слово. — а… можно как-то сделать так, чтобы на площадке не было дохуя человек? — уже более смущенно интересуется Олег, а в ответ смех ехидный слышит.       — эх ты, стеснительный наш. если желаешь, можем просто камеры расставить и из живых душ на площадке только я буду. твое седалище волосатое не раз видел, так что, надеюсь, не засмущаю.       — а что по поводу того Димы, или как ты его там назвал? откуда он вообще? почему именно он?       — какой же ты все таки любопытный, Олеж. погубит тебя когда-нибудь твоя любопытность, прямо как и тяга к деньгам. — вновь усмехается Влад, выкидывая бычок с балкона. — честно, понятия не имею, когда он пожаловал к нам. вроде год назад, а может уже два. везде записан «триста шестьдесят шестой» и имя прячет в интернете, хотя, личико его где только и с каких ракурсов не светилось. его выбрал для тебя, потому что самым покладистым является, почти вся хуйня гнилого порева коснулась его, а он на все соглашается. так же как ты явился сюда, чтобы добиться хоть каких-то высот, даже в таком днище, а теперь сутками здесь находится. я даже не уверен, что ему восемнадцать есть. слишком молодо выглядит.       у Шепса холод по спине прошелся. его пугает то, с каким спокойствием лучший друг повествует о том, что парнишка чуть ли не целыми сутками здесь находится, повидав абсолютно все, на что иногда даже смотреть по ту сторону экрана противно. неужели, все те истории, когда люди бегут от безысходности в съемки эротических видео, а затем жизнь самоубийством заканчивают – не просто сказки, а действительно голимой правдой являются. кажется, он на этом балконе все подводные камни узнает от человека, который сам в подобном не снимается, но является тем, кто в малейших деталях запечатляет такое. видит собственными глазами, просматривает готовый материал. и неужели у этого человека ни одна мышца на лице не вздрагивает? лично говорит о том, что даже в совершеннолетии этого человека не уверен, а затем хладнокровно идет и за камеру хватается, чтобы успеть абсолютно все поймать в кадре.       — а почему его трясло как нарика и на спине какие-то полосы красные?       — а как по твоему себя должен вести человек, которого во время БДСМ практик в жопу одновременно двое долбило? — задает риторический вопрос Влад, бровь изгибая. его вновь абсолютно ничего не смущает, лишь глупость вопросов, словно Олег рядом с ним стоял на съемках, а не выезжал на собственные. — трясет как раз потому что он не просто «как нарик», а почти на каждой съемке под солями сидит. вот, эффект прошел, в душ сгонял, достал свои таблетки и все - вновь счастливый и готовый ко всему. разве не сказка? и еще, небольшое тебе сразу напутствие, без прочих вопросов. главное правило на площадке: зрительный контакт не соблюдаем и не сосемся. делай что угодно, только не эти пункты. это, так сказать, негласные правила, которые все соблюдают.       Олега теперь в жар от таких подробностей бросает. снова заставляют с головой в состояние ужаса нырять, только, мысли не успевают пробежаться по нервишкам, как вдруг Череватый первым покидает балкон, молча заставляя за собой последовать, чтобы не потеряться в совершенно чужой квартире. здесь ведь мог процветать какой-нибудь уют, но вместо этого целое подпольное дело, которое только на мониторчиках хорошим и красивым кажется.       он на ватных ногах вываливается следом и сквозь толщу воды слышит голос друга, который начинает приказы отдавать. но парня не столько эти приказы волнуют, сколько взгляд, направленный прямиком в его сторону. видит, как в нескольких метрах от него тот самый силуэт сидит на диване и смотрит бездонными глазами-бусинами, в этот раз не нагой, собранный, одетый, словно один из людей съемочной группы. этот карий взгляд хоть и является самым что ни на есть глубоким, но таким пустым и стеклянным, словно заточенные слезы прячутся под защитной пленкой. это взгляд привычки. привычки каждый божий день приходить на одно и тоже место и по одной и той же системе получать зеленые бумажки, которые не пахнут. ему действительно на вид даже восемнадцати лет нельзя дать, но грубая щетина и расширенные до максимума зрачки подсказывают, что ему не видать рубежа тридцати лет. вдруг, это будет последний день, когда карие глазки этот мир видят? что подсказывает статистика о других актерах, которые скончались прямиком на съемках?       как он может вообще смотреть в глаза человека, зная, что буквально час назад с ним происходило? это чувство слишком сильной затянутости и познаний на дно тянет. сам себя закапывает своим любопытством и уже начинает бороться не с ощущением стыда и неловкости, а сострадания. он ведь понимает, прекрасно понимает, что будет сейчас являться таким же десятым, если не сотым человеком, который из-за денег проведет с татуированным парнем лишний час своего времени. его не пугает мысль о заболеваниях, сколько мысль о том, что за бардак творится у «триста шестьдесят шестого» в голове. о чем может думать и мечтать человек, который буквально заложил себя на этой карьере? ежедневно перед глазами видит столько, сколько, кажется, даже злейшему врагу не пожелаешь.       и Олег, будучи доброй душой, может это место покинуть, но какое-то противоречие в груди борется. это не его дело, что, черт возьми, происходит со всеми этими людьми и будет происходить дальше, он окажется здесь единожды, а затем их пути разбегутся, но ведь, он может прекратить чужие пытки хотя бы на несколько часов? просто встать и уйти, позволив вдохнуть глоток свежего воздуха без посторонних людей, которые обязательно попытаются коснуться узких плечей и вдавить их посильнее в диван. а нужен ли вообще этот самый отдых такому человеку?       перед ним живой труп сидит, который изнутри гнилью покрывается. для него других путей нет, не стоит в приоритете семья, хорошее будущее и карьера. его карьерный рост заканчивается точно там же, где и лента жизни. оборвется она – оборвется и все то, что было когда-то важным. у Шепса намного больше целей в жизни и он просто устал голыми руками к ним рваться, решив прийти на все готовое, сразу же уходя с горячего места. а может быть, этим пустым глазам суждено погибнуть от собственных рук и бессилия? нет, для Шепса это определенно слабый человек, только, себя не лучше чувствует.       в помещении суета затихает, а люди постепенно выходить начинают, оставив после себя лишь камеры и мониторы, доверив все Владу, который уже друга взглядом проедает.       — ну шо, пугливый мой, готов? — спрашивает тот, в плечо толкая. — скажешь, как в себя придешь и запись начнем.       Олег пытается ком в горле проглотить, только, тот намного сильнее оказывается, и парень просто не может сквозь себя все пропустить. буквы путаются и не могут собраться в полноценные слова, а эти самые слова разбегаются и не складываются в предложения, поэтому, он лишь головой кивает в полном молчании и осмеливается подойти поближе к дивану, на котором юноша сидит в немом ожидании.       насколько бы сильно не были расширены зрачки, как только Шепс зрительный контакт улавливает, смотря сверху вниз, он настоящий страх видит. страх происходящего, будущего, собственной жизни. пьяные и затуманенные глаза могут сказать намного больше и искреннее, чем сотни других, которые он на своем пути встречал. слышит звук включения камер и до одури широкие зрачки пытаются сжаться, только, бестолку это все. он просто знает, что ему делать нужно.       Олег давно нарушил первое правило, которым ему Череватый пригрозил. просто безотрывно смотрел в чужие глаза и с каждой секундой все мрачнее и мрачнее становился, когда сидящий напротив просто в ожидании погряз, наблюдая за тем, что дальше делать будут. сидит, готовый абсолютно ко всему, чтобы не произошло. для него нету кнопки стопа или отмены, даже если кричать истошно будет или на части разрываться. обязательно на такие зрелища свои фанаты найдутся.       — ну, давай, Олеж, снимай партки. — дрючит того Влад и хихикает подло, а на лице татуированного ни одна мускула не вздрогнула.       он просто стоит как вкопанный в землю и наблюдает за тем, как татуированные пальцы к ширинке тянутся, собираясь собственноручно от брюк избавиться. смущение новой волной накатывает и на мозги капает не столько лучший друг, сколько беспрелюдное начало. он не привык так, для него это отклонение нормы. но, о каких нормах может идти речь, когда его со всех сторон несколько камер пишут и вдобавок ко всему лучший друг подлетает, держа на руках точно такой же массивный фотоаппарат. ни единым словом он не перекинулся со своим партнером на ближайший час, но этот властный взгляд сверху вниз в щенячьи глаза заводил и будоражил. ему отдана полноценная власть, в ответ на которую ничего не последует. никаких замечаний, негодований. лишь немое одобрение, потому что кому-то платят за это деньги.       чувствует легкий прилив крови к ногам и прочим любопытным местам, глаза прикрывая. в любой момент этот желанный для всех настрой может пропасть, а ощущение мерзости от всего происходящего только сильнее поработить, поэтому абстрактные картины из порнографии представляет, лишь бы в слишком большую и аморальную реальность не возвращаться. он лишь на долю секунды открывает глаза, когда слышит звук молнии на джинсах, а затем резкую тишину. наблюдает за тем, как с чужого тела футболка слетает, оголяя татуированные плечи и предплечья, усыпанные глубокими шрамами вдоль и поперек. да что уж там вдоль и поперек, просто оставлены в хаотичном порядке, поглощая своей глубиной и розоватостью. видимо, зажили только недавно.       Олег вновь сглатывает и голову запрокидывает, полагаясь на чужие умения, а в голове только мысль о шрамах. о чем плачут эти отметины на бледной коже? являются обычным напоминанием о героиновой логике или попыткой свести концы с концами, когда ощущение испорченности собственного тела дают о себе знать? это точно не дело Шепса и он продолжает пытаться убедить себя в том, что перед ним слабый духом человек на коленях стоит. человек этот слаб своими поступками и решениями, по крайней мере, это пытается доказать сам себе парень. ему противно и мерзко от самого себя. скоро мелкая дрожь по всему телу запляшет, а пока вместо этого получает поток мурашек из-за того, что чувствует, как джинсы до лодыжек опускаются, а вслед за ними и нижнее белье. насколько же сильную он слабость проявил, раз буквально за несколько механических прикосновений возбуждение почувствовал? прекрасно знает и понимает, что эти прикосновения не могут быть любовью наполнены, хотя бы на один крошечный процент, но пытается перед собой представить будущего партнера, который с обоюдного согласия делал бы все тоже самое. только в свое удовольствие.       холодные руки касаются привставшего члена, начиная вверх-вниз водить и горячим дыханием опалять крайнюю плоть. это всего лишь сценарий, за которым не следует абсолютно ничего, лишь звезды, которые он, в отличие от юноши, видит только ночью, а не всегда. и ему нужно абстрагироваться от этой мысли, но, черт, как можно вообще сделать хоть что-то со своим сознанием, когда понимаешь, что перед тобой на коленях стоит погрязший в зависимости человек и для него мир состоит лишь из вечных съемок, входящих в расписание жизни. никаких других сценариев эта вселенная не придумала, оставив просто все на самотек.       он слышит наигранные стоны, хлюпанье, вздохи. это все по ушам бьет до такой степени, что начинаешь желать их в трубочку свернуть. только, потребители съедят абсолютно все, будь то реальностью или обыденностью. сам Олег просто проглотил этот момент тогда, когда горячий рот скользить без особого труда по всей длине начинает. и наверное, не зная всех тех подробностей, такая легкость действий точно задела бы его эго, но, откуда его крохотному мозгу знать, что до этого побывало в чужой полости? каких размеров инородные предметы были, раз прямо сейчас рвотным рефлексом даже и не пахнет. только, сколько бы бессонных ночей не было проведено от партнера к партнеру, ту самую искренность никто не научится подделывать и играть на камеру. ее нужно видеть в действии, в словах, в мыслях. а здесь лишь пустые ласки и прелюдии, чтобы зрители получили намного больше.       Шепс не может удержаться от такого соблазна, как схватить крашенные черные волосы у корня и на себя притянуть, заставляя всю длину принять. чужое горло словно жерло вулкана, которое принимает без всяких сложностей. слюнями беспардонно обливается, губы облизывает, языком ведет с причмокиванием громким. делает абсолютно все, что хочется зрителю за свои деньги. Череватый рядом маячит, только, это вовсе не похоже на подглядывание. кажется, юноша настолько в процесс съемок погружен, что даже внимание на все окружающее его не обращает, лишь в маленький экранчик смотрит и кадры получше выискивает. Олег чувствует, как за его бедро хватаются для опоры и сильнее вдавливать начинает, заставляя резко отстраниться, чтобы создать вид нехватки дыхания. только, опять фальшь. такой актерской игре позавидовать многие могут, а он прямо сейчас ее видит и лишь поддается на нее. карие глаза зрительный контакт поддерживают, только, смотря не на самого парня, а куда-то сквозь и между. не пытаются увидеть в них искру, лишь заполучить зрительские симпатии за такую открытость. насколько бы окружающая среда на мозг не давила, физическое возбуждения накатывает, заставляя смазку сочится. ему это даже на руку будет, потому что он в своем поле зрения не видит даже малейшего намека на тюбик заветный.       его представления об однополых отношениях на глазах рушатся. он не хочет верить в то, что они могут существовать лишь на камерах, когда один из вас в хлам объебан, а второй пытается удовольствие получить лишь для того, чтобы животное сношение продолжить. он видит, как татуированного трясет мелко и понятия не имеет, что сейчас происходит. то ли вновь отхода приходят, то ли наигранность начинает выдавать что-то не реалистичное. пытается внушить себе, что это его волновать не должно.       только, как это может его не волновать, если прямо сейчас хрупкий силуэт с колен поднимается, а сердце на части рвется, пока с изящных бедер одежда слетает, вновь оголяя зажившие рубцы, глубиной с марианскую впадину. может ли вообще выжить человек после таких повреждений? Матвеев просто садится на край дивана и ждет указаний, не имея своего мнения и предпочтений. такая возможность доминировать должна заводить, не правда ли? только, почему сквозь стиснутые зубы и заложенные уши Олег ближе подходит под крик друга «да раком уже еби его!»? брови хмурятся, когда ему вновь нужно подходить ближе. почти все до единого правила нарушены были и ему остается вплотную встать, осторожно положив руку на чужую скулу. большим пальцем оглаживает аккуратно, но на лице ни одна мускула не вздрогнула, за него лишь глаза говорят. стали черными, вновь бездонными.       в них непонимание и страх заточены. откуда ему знать, на сколько такой мягкости и ласковости хватит? вдруг, прямо сейчас начнут также в кровать вдалбливать, заставляя с трудом имитировать стоны удовольствия вместо истошных криков, которые сообщают о том, что его наизнанку от боли выворачивает. колени начнут трястись не от состояния экстаза, а от того, что ноги вот-вот отниматься начнут и его с трудом в душ занесут, чтобы этот позор отмыть.       — переворачивайся на живот. — хриплым голосом просит Шепс. насколько бы он грубо и требовательно не пытался это сделать, не может заставить себя извернуться и настоящего изверга отыграть.       в ответ парень лишь вздрогнул и нервно сглотнул, последний раз исподлобья посмотрев, прежде чем выполнить чужую хотелку. видит, что камера вновь на него направлена, поэтому изгибается изящно и по кошачьи, бедрами подмахивая. ноги поудобнее раздвигает и руки вытягивает, подушку обхватывая. насколько бы хорошо не получалось сохранять в лице полное спокойствие от работающего на мозг кайфа, серые омуты видят все прекрасно. это нельзя передать словами, можно лишь почувствовать на каком-то невесомом уровне. у него до сих пор перед глазами стоит картина чужой спины с дальнего ракурса, и лучше бы он продолжал дальше на прошлом зацикливаться, нежели решил оглядеть чужой вид прямо сейчас.       глаза цепляются за колечко мышц, которое трещинами покрыто и ярко красным оттенком выделяется на фоне бледной кожи. нутро до неимоверных размеров растянуто, словно, над ним одновременно надругалось не два человека по словам друга, а целая группа. он щеку с внутренней стороны закусывает и ладонью по ягодице ведет, вызывая мурашки по изящной спине. обводит шрамы, оставленные от кожаных ремней и бляшек, вздыхая нервно. прямо сейчас станет таким же омерзительным, как и многие другие, сильнее копая яму татуированному и самому себе.       его время капает и ему платят за это время, он обязан продвинуться дальше, даже если больно. даже если просто смотреть. тянется рукой к шуршащей упаковке, которую буквально в моменте подсунули, и зубами открывает. несмотря на то все сострадание и мозговой шторм, который не пожелаешь даже врагу, не желает разделять что-то большее, чем просто обычное горе. не хочет оставлять себе венерические заболевания как памятный подарок об этом судном дне.       вновь за бедра хватается. он боится даже лишний раз коснуться чужой кожи, не говоря уже о том, чтобы ягодицы раздвинуть. словно перед ним хрустальная ваза, которая на части распадется от одного дуновения ветра. а Дима ждет. просто порядочно ждет. возможно, в этой дурной голове только ветер и гуляет, о большем Шепс думать не желает. лучше лишний раз внушит себе то, что перед ним полностью слабый и бесхарактерный человек лежит полностью нагим, нежели будет пытаться дальше собственным моралям следовать.       он постепенно заходит в горячее нутро на половину, и вроде как, это делается, чтобы привыкнуть к ощущениям. но разве нужно дать возможность в тот момент, когда понимаешь, что без особых трудностей можешь двигаться? он слышит тяжкий и хриплый стон, который эхом разносится по комнате, уходя в противный белый шум. уши в трубочку сворачиваются от того, насколько этот стон пронизан болью, может быть даже физической. не хочет даже представлять гримасу на чужом лице в этот момент, но скорее всего, там сплошная улыбка и закатанные глаза, чтобы зритель состояние экстаза до самого конца ловил.       ему просто нужно двигаться, не более. остальное сделают за него и выдвинут все в лучшем свете, насколько бы мерзко таковое не являлось. Шепсу по прежнему непривычно осознавать, что перед ним парень валяется тяжелым грузом на диване, а не какая нибудь девушка-сверстница, которая обязательно не упустит момент поцеловать или сказать несколько пошлых фразочек для подогрева обстановки. еще бы более закрыто себя чувствовал, если бы с чужих уст грязные разговоры лились, а поцелуи здесь неформальным запретом являются. даже думать не хочется почему.       он с ума сходит. а может быть, маленькая черепушка уже настолько перегружена, что нервная система сдавать начинает и подпитывает всю эту обстановку горя настоящей ненавистью. заставляет потеряться в сознании и хладнокровность включить, только бы лишний раз не испытывать этот страх и отвращение. решает, что лучшей защитой будет безразличие, которое ждал Череватый с нетерпением, а не прочие телячьи нежности, мешающие динамике.       Олег резким движением до конца входит, заставляя татуированные пальцы в подушку вцепиться и вновь одарить комнату громким вскриком. пытается находиться разумом где-то между, запрокидывая голову и темп выстраивая. здесь важна только его разрядка и его слово. тело под ним готово извиваться часами, пока положенная дозировка действует и скрашивает новые прожженные минуты жизни. сам скоро поимеет желание скурить несколько косяков, лишь бы черепная коробка перестала разрываться.       пальцы сильнее впиваются в кожу, а шлепки тел начинают разноситься эхом по округе. он пытался все делать мягко, из последних сил пытался. просто, больше не может себя мучить собственными нравами и попытками сгладить обстановку мягкостью. чем быстрее он все это закончит, тем быстрее оборвется их мимолетная связь.       «это просто его работа. он не обязан получать удовольствие...»       из последних сил себе внушает Шепс, пытаясь хотя бы секунду удовольствия от происходящего выловить. его злит абсолютно все, заставляя вновь плотно челюсти сжать до такой степени, что, вот-вот, и зубы крошиться начинают. он ненавидит себя за то, что поддался на соблазн, за то, что согласился на все ради денег, за то, что он разрывает собственную душу на части из-за обычного торчка, которому итак было бы суждено завять и сгинуть из этого мира. он грубым движением за волосы хватает и на себя тянет. он просто обязан думать точно так же, как и все побывавшие на его месте люди. не уверен в том, что многие растележивались в этот момент. точно так же пришли, вставили поглубже и ушли, положив себе копейку в карман. но он ведь не такой. а может быть, давным-давно как раз таки и стал одним из тварей, которые бездушно чужое тело вдалбливают, просто признавать этого не хочет.       он отпускает крашенные пряди, позволяя голову опустить, но темп не сбавляет, понимая, что в порывах беспричинной злости к разрядке подходить начинает. и это понимает не только его трезвая голова, которую кружит от подскочившего адреналина. видит, как татуированное тело в процессе изворачивается, а рука тянется к контрацептиву, стягивая его и позволяя осуществить то, чего не пожелает ни одна девушка. только, из всего своего уважения Олег не коснется нутра голой плотью. лишь опирается одной рукой на ягодицу, а второй себя касается, начиная рукой в хаотичном порядке водить, чтобы как можно быстрее к финалу прийти.       это их последние считанные секунды, которые они проведут вместе, а дальше вечная темнота. он даже чужого голоса не слышал, лишь стоны, хрипы, вздохи. эта вечная темнота является немым разговором на протяжении всего вечера, когда Шепс без слов чужую историю познает. а может быть он сам открытой книжкой является. такой слабой и ничтожной, которая свою милость на агрессию меняет лишь для того, чтобы косым дождем не разревется. это ведь не тело под ним метается в безутешных мыслях и страданиях. оно может быть и выглядит паршиво, но на протяжении всего времени стоит на месте. ни разу не сказал о том, что ему плохо, больно или погано. просто молчал лежал и впитывал все происходящее.       и это происходящее заканчивается. белесая жидкость стекает по разгоряченному нутру, которому вовсе не привык к такому, а главная камера в руках друга заканчивает запись, улетая куда-то на стол. у Шепса дыхание сперло то ли от концовки, то ли от собственных мыслей. он назад пятится, ртом дыша тяжело, и на край дивана присаживается, лицо руками протирая. у него есть буквально несколько секунд на то, чтобы хотя бы нижнее белье натянуть, пока съемочная группа вновь не ворвется в помещение.       — ну шо, братан, молодец. — тут же самодовольно говорит Влад, ближе подходя. — кадры ахуенные, только, ты в моментах как бревно двигался, а так все нормально.       Шепс просто молчит. даже голову не поднимает на товарища и теперь со стороны наблюдает за татуированным силуэтом, который в той же позе расплываться постепенно начинает, пока колени в разные стороны разъезжаются.       почти сразу же в прежнее положение возвращается, а затем садится спиной к Шепсу, ссутулившись. он сидит как-то неестественно, опирается на ноги, ища в них главную опору. его снова трясет. в помещении гул и шум возрастает за считанные секунды, когда от Влада было получено разрешение войти. Олегу не важны чужие голоса, он среди их огромного множества слышит то, что отдаленно на всхлипы похоже. не гнусавость во время простуды, а самые настоящие, болезненные. чужое лицо закрыто от него, но на нем явно не улыбка или удовольствие, скорее, та самая гримаса горя, которая несколькими минутами ранее спрятана была. ему дурно. еще хуже от того, что все окружающие их люди с полным безразличием смотрят на парня. они ведь тоже это видят, точно так же как и Шепс, просто молчат.       «сделал бы это не я - сделал бы другой» — продолжает мысленно успокаивать себя юноша, только лучше не становится. но, как говорится: «спрос рождает предложения?»       — эй, как чувствуешь себя, актер ты наш? — пытается достучаться до Олега Влад, рукой помахав перед лицом, пока сидящий наблюдал за тем, как татуированный силуэт вновь на дрожащих ногах поднимается и в неизвестном направлении уходит. молча, без прелюдий.       — просто отвратительно.       — а я тебе говорил, чтобы ты зрительный контакт не поддерживал. слишком впечатлительный для этой работы.       — думаешь, все дело только в зрительном контакте?       Олег пустоту чувствует. наконец-то. это беспрерывное горе сменилось на то, что он больше ничего не ощущает. никакой гордости, радости или злости. он даже не уверен в том, что продолжит после такого свои старые моральные принципы нести на плечах. и ведь, эти самые принципы кричали о том, что «триста шестьдесят шестой» слабый духом человеком. слаб был далеко не он. и даже не те, кто снимает это изо дня в день.       он знает, что больше никогда в жизни не увидит этого человека. им суждено расстаться и разбежаться, такова судьба. но он век не забудет хрустальных карих глаз, которые могли по настоящему сиять, если бы не это гребанное болото, которое даже Шепса начинает порабощать.