Юрфак

Целым становятся постепенно:

— Если тебя нет за столом, значит, ты в меню.

Запись вторая: «Худеющая»

🔎

      — Ого, где же заточка мне под рёбра?       «Лоулайт Менеджмент».       Здание стояло втиснутым между салоном маникюра и закрытым видеопрокатом — вывеска последнего всё ещё висела, выцветшая, как старая икона. Три этажа, узкая аварийная лестница, стеклянная дверь с трещиной, заклеенной прозрачным скотчем. Логотип агентства — витиеватые буквы, придуманные в конце девяностых, — облупился так, что название читалось лишь при хорошем воображении и зрении с плюсом.       Эндрю остановился на секунду и посмотрел вверх.       Такие места он знал.       Они пахли дерьмово — амбициями, которые не дожили до настоящего.       Когда-то, ещё до того, как корпорация Мёрфи начала скупать рынок, это агентство было перевалочным пунктом для «неудобных». Для тех, кто был слишком умным, чтобы не раздеваться со словами «А вы точно продюсер?», слишком резким, слишком странным для больших студий. Здесь начинали актёры второго плана, сценаристы, которых позже переписывали без упоминания имени, режиссёры-выходцы с университета.       В двухтысячных у них были связи.       В десятых — репутация.       Теперь — только адрес и былое упрямство.       Эндрю разузнал всё про это место. Оно было идеальным.       Основатель Лоулайта — Артур Беллами — раньше работал директором в одной достаточно крупной студии, но однажды ушёл, громко хлопнув дверью. В СМИ писали о «творческих разногласиях», «этическом конфликте», «разрыве по инициативе сторон». Миньярд слишком хорошо знал этот язык: так пишут, когда одна из сторон сказала «нет» не в том месте и не тому человеку.       Беллами продал роскошный дом и студии, взял бешеные кредиты, снял офис над старым кинотеатром, который потом снесли. Название — Лоулайт — было почти издёвкой: то, что не подсвечивают. То, что остаётся в тени.       И какое-то время это работало.       Эндрю нашёл упоминания о нескольких актёрах, которых агентство вытянуло в начале двухтысячных. Независимое кино, фестивали, театры. Не звёзды — но имена. Люди, которых уважали. Беллами не делал из них продукт, дойную корову. Он делал из них работников. Это тоже редкость.       А потом — тишина.       С середины двухтысячных агентство будто начали стирать. Не одним ударом, а методично. Проекты срывались без объяснений. Актёров переставали звать в крупные фильмы. Контракты отзывались. Аренда дорожала. Один за другим клиенты уходили — «хочу быть на уровень выше», «по обстоятельствам», «без претензий».       И здесь Миньярд уже не гадал.       Он видел такие схемы раньше.       Беллами отказался сотрудничать с крупной корпорацией, которая в те годы активно скупала агентства второго эшелона. Название мелькало вскользь, но слишком часто — Корпорация Мёрфи. Не напрямую. Через дочерние структуры. Через людей, у которых никогда не было визиток.       Но крыса завела себе одну.       Беллами не прогнулся.       И за это его не уничтожили показательно. Его просто ... усыпили? Он пропал с радаров. Через несколько лет Артур продал агентство почти за бесценок одному из своих же — человеку без связей, но с долгами. Сам исчез. Последние упоминания о нём — проигранный суд с одной шарашкой хлопьев на завтрак. Потом — ничего.       Кадровый голод случился потому, что все, кто стоил денег, уже принадлежали кому-то другому.       Лифт поднимался медленно, дёргаясь, будто раздумывал, стоит ли вообще довозить людей. Эндрю стоял в углу кабины, опустив плечи и глядя в потёртое зеркало, где его отражение казалось чуть бледнее обычного. Энди Рейн.       Коридор на нужном этаже был узким и плохо освещённым. Флуоресцентные лампы гудели, как старые насекомые, а на стенах висели выцветшие постеры прошлых проектов: улыбающиеся подростки, названия фильмов, о которых он никогда не слышал, и логотип агентства, слегка отклеившийся по углам. Пахло кофе, пылью и чем-то металлическим — запахом техники, которую давно не обновляли.       В приёмной уже сидели люди. Человек пять, не больше. Слишком мало для «большого кастинга», и Миньярд это отметил сразу. Девушки с неидеально уложенными волосами нервно пролистывали тексты, парни в рваных куртках делали вид, что им всё равно. Они все выглядели как беспризорники. Кто-то тихо повторял реплики, кто-то смотрел в телефон, словно боялся встретиться взглядом с другими. В воздухе висело напряжение — не острое, с каким все бы щас глотки друг другу выгрызали за фигурку золотого голого мужчины, а усталое, так как все здесь давно поняли правила игры, но всё равно пришли. Если ты не прошёл, значит судьба так решила — будешь закладчиком-проституткой, рабочий график один на два, зарплата выдаётся носками.       Эндрю сел у стены, положив колени чуть врозь, сцепив руки. Он получил сцену на двух страницах — школьная мелодрама, диалог «о чувствах», написанный так, будто его сочиняли люди, которые никогда не разговаривали с живыми подростками. Ебучий пересобранный Эдуард Коллин, или как его там. Ники очень фанатеет по всей околовампирской саге. Персонаж Энди Рейна— «тихий парень с трудным прошлым», классический типаж. Он пробежал текст глазами ещё раз, без особого интереса, больше наблюдая за людьми вокруг.       Из-за двери периодически выходили кандидаты. Кто-то с наигранной улыбкой, кто-то с опущенными глазами. Иногда изнутри доносился смех — короткий, деловой, не означающий ничего хорошего или плохого.        — Энди Рейн,— наконец позвали его.       Голос был женский.       Комната для прослушиваний оказалась меньше, чем он ожидал. Серые стены, стол, за которым сидели трое: худощавая женщина лет сорока с планшетом, мужчина в очках с чашкой остывшего кофе и ещё один — помоложе, с таким видом, будто он здесь случайно. Камера на штативе стояла чуть сбоку, красный огонёк был выключен — значит, это был не финальный отбор. Просто «посмотреть».       — Опыт?       — Театральные курсы. Небольшие независимые проекты, — сказал он ровно, не вдаваясь в подробности. Легенда не требовала большего.       — Хорошо. Сцена номер три. Можешь начать.       Он встал чуть неуклюже — намеренно. Встал так, как встают люди, не привыкшие быть в центре внимания. Плечи чуть вперёд, взгляд не сразу находил партнёра, которого здесь, по сути, не было. Он начал читать.       И играл он… Средне. Сознательно.       Не плохо — это было бы заметно. Но и не хорошо. Голос иногда запинался, паузы были неидеальны, эмоции — сдержанные, будто персонаж сам не понимал, что чувствует. Он позволял словам звучать, но не вытаскивал их наружу, не «продавал» сцену. Это была игра человека, который старается, но не знает как. Чуть скованная, чуть неловкая.       Женщина с планшетом подняла глаза. Мужчина в очках перестал помешивать кофе. Эндрю это заметил, но не изменил темпа. Он знал этот приём ещё по допросам: не давить, не доминировать, дать собеседнику самому сделать шаг навстречу.       Закончил сцену и замолчал.       — Спасибо, — сказала женщина после короткой паузы. — Можешь подождать снаружи.       Миньярд кивнул, взял куртку и вышел, не оглядываясь. В коридоре наконец выдохнул. Не облегчённо — просто отметил момент. Он был уверен, что это прослушивание никуда не приведёт. Таких, как он, здесь не искали: без харизмы, без связей, без отчаянного блеска в глазах. Он уже мысленно вычеркнул это место из списка, когда через десять минут дверь снова открылась.       «Они же не совсем отчаянные».       — Мистер Рейн? Вы успешно прошли прослушивание.       Он обернулся.       «Они ебануто отчаянные».       В этом агентстве давно не искали талант. Они искали тех, кто ещё не принадлежал корпорации Мёрфи — тех, кого можно было взять быстро, дёшево и без лишних вопросов. И Энди Рейн, тихий, неприметный, без прошлого, оказался для них идеальным вариантом.       — Я… — он сделал паузу, ровно настолько, чтобы это звучало искренне. — Я думал, что не подхожу.       На том конце повисла тишина. Потом честный, усталый выдох.       — Сейчас мало кто подходит, — сказали ему. — Нам нужны люди. Любые. Мы потеряли около десяти актёров за месяц. Мёрфи перекупили.       Вот и всё объяснение.       И Эндрю, с его-то лицом, отсутствием репутации и полной пустотой за спиной, оказался для них идеальным. Чистым листом. Телом, которое можно поставить в кадр. Именем, за которое никто не будет судиться.       Он убрал телефон в карман и пошёл дальше.       Прослушивание было неудачным.       Но именно поэтому он его прошёл.       В городе, где корпорации пожирают всё живое, иногда выживают только те, кто выглядит слишком пустым, чтобы за него бороться.

🔎

      Прошла неделя.       Такая неделя, о которой не пишут и которую потом не вспоминают — она просто стирается, как мел с ладоней. Миньярд прожил её тихо и почти без следов. Агентство молчало. Телефон не звонил. Никаких писем, никаких «мы свяжемся», никаких надежд, которые можно было бы уронить.       Он работал, чтобы убить время. Пока Робин не требует от него быть шпионом и красть изумруды через тысячу лазеров, значит можно "отдохнуть".       Подработка доставщиком оказалась именно тем, чем он и ожидал: временной, унизительной и удобной. Велосипед с кривой рамой, рюкзак с логотипом сервиса, который менялся каждые два года, как имена у дешёвых стартапов. Маршруты по районам, где Нью-Йорк выглядел не как с картинки, а как постаревший организм: мусорные пакеты у подъездов, запах жареного и гари, окна с решётками, люди, которые смотрели сквозь тебя.        Эндрю нравилось это состояние.       Он ехал медленно, соблюдая правила — вдруг его ещё собьют, а он только на работу вышел. На перекрёстке у Десятой авеню он остановился, слез с велосипеда, закурил. За спиной гудел город: клаксон, смех, чей-то крик на испанском. Небо было низким, серым, таким, какое бывает только в Нью-Йорке — не угрожающим, а равнодушным.       Телефон завибрировал в кармане, как что-то живое.       Незнакомый номер.       Он не взял сразу, докурил до фильтра, выкинул окурок в урну и только потом нажал «принять».       — Мистер Рейн? — голос был мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой человека, который много говорит и мало спит.       — Да, — ответил Эндрю.       — Меня зовут Каин Грейсман. Я ваш менеджер. Ну… Если вы ещё не передумали быть актёром.       Пауза была короткой, но в ней слышалось напряжение — не театральное, а почти унизительное. Такой голос бывает у людей, которым слишком часто говорят «нет» и «уже передумал».       Миньярд прислонился к ограждению, наблюдая, как машина с пробитым глушителем исчезает за углом.       — Я ничего ещё не подписывал, — сказал он спокойно.       — Именно поэтому я и звоню, — быстро ответил Грейсман. — Контракта ещё нет. Есть работа. Грязная и оплачиваемая. И, если повезёт, — первая строчка в резюме.       Миньярд молчал.       — Послушайте, — продолжил будущий менеджер, и теперь в голосе появилось что-то почти домашнее. — Я не буду врать. Агентство на мели. Проект — не подарок. Но у нас сейчас окно и нужен человек.       — Там нужно будет фоткаться в обнажёнке? — спросил Эндрю.       На том конце тихо усмехнулись.       — Не настолько же я мерзок, чтобы давать в первую роль эту грязь.

К слову, Каин оказался именно таким, каким его можно было представить по голосу. Ой, получилось пробить. Сорок с небольшим. Разведён. Сутулый. Всегда в пиджаке, который сидел лучше, чем позволяла его жизнь. Человек, который когда-то мечтал продюсировать серьёзное кино, а теперь считал победой вовремя оплаченный счёт за электричество.

      — Завтра. Офис на Бродвее, — сказал он. — Принесите всё, что у вас есть: паспорт, документы, налоговый номер. И… — он замялся. — убедительная просьба, не колитесь ближайшие часов десять, я уже в этот раз не смогу объяснить причину запаха кошачьей мочи от актёров.       Эндрю посмотрел на свой отражающийся в витрине силуэт: шлем в руке, куртка с логотипом и усталое лицо.       — Постараюсь вас не разочаровать, — сказал он. Хотя хотелось выкинуть что-то типа «А если я уже ширнулся, что делать?».       — Спасибо, — ответил Грейсман неожиданно мягко. — Просто приходите.       Связь оборвалась.       Эндрю получил адрес уже под конец смены — строка в приложении выглядела безобидно, почти респектабельно. Студия. Частное пространство. Ничего из того, что сразу настораживает. Но район выдал себя раньше, чем домофон успел пискнуть.       Здесь улицы были уже, чем в центре, и дома словно прижимались друг к другу плечами, как люди в очереди за чем-то необходимым и постыдным. Асфальт был тёплым, липким от дневной жары, воздух густым, с привкусом мусора, старого масла и сладковатого дыма. Окна на первых этажах закрывали жалюзи, даже несмотря на ещё не поздний час, и это создавало ощущение, будто жизнь внутри идёт по другим часам.       Здание оказалось бывшим складом, переделанным наспех: кирпич потемнел от времени, металлические элементы покрылись рыжими подтеками. Над входом — аккуратная, почти дизайнерская вывеска:       «Рэйвен Студио — репетиционный зал»       Шрифт старательно имитировал минимализм, словно хозяева очень хотели казаться частью культурного ландшафта города.       Он нажал кнопку. Музыка внутри была приглушённой, с тяжёлым басом, будто её специально держали на уровне, не раздражающем соседей и не привлекающем полицию. Дверь открылась не сразу. Когда её всё-таки приоткрыли, Миньярд увидел лицо — ухоженное, с лёгким макияжем, уставшее, но не опустившееся. Человек был трезв ровно настолько, чтобы принимать заказы и деньги.       Эндрю протянул пакет.       — Доставка.       Ему кивнули, взяли еду — и дверь осталась приоткрытой на лишнюю секунду.       Этого оказалось достаточно.       Внутри было чисто. Слишком чисто для случайного притона, но не настолько, чтобы это выглядело как настоящая студия. Полы вымыты, но в углах — тени, которые не оттираются. Диваны дорогие, но затёртые. На стенах — акустические панели, между которыми кто-то повесил абстрактные постеры и фотографии людей с полуприкрытыми глазами. Запах — смесь хорошего алкоголя, пота, сладкого дыма и чего-то химического, почти медицинского.       Люди сидели группами, будто на закрытой вечеринке. Разговоры шли вяло, смех был слишком громким и запаздывающим. Кто-то поправлял воротник рубашки, кто-то нервно теребил кольцо на пальце. На низком столике стояли бутылки с ровно налитыми порциями — аккуратность, за которой скрывалась привычка. Рядом — тонкие полоски порошка, разложенные с педантичной точностью, как будто это тоже было частью эстетики.       Никакой откровенной грязи. Только тщательно отредактированная версия человеческих слабостей — приличная, ухоженная, предназначенная для тех, кто не хочет выглядеть потерянным.       Эндрю отвёл взгляд первым.       Он вышел обратно в коридор, спустился по металлической лестнице и остановился на пролёте между этажами. Здесь пахло холодным железом и старой пылью. Он закурил, прислонившись к перилам, и позволил дыму подняться вверх, растворяясь в полумраке.       Почему-то вспомнился Берлин.       Те же пространства, только менее приличные. Квартиры, где никто не пытался прикрыть пороки хорошим вкусом. Там было проще: заходишь — и сразу понимаешь правила. Здесь же всё было завуалировано, как в дорогом фильме, где страдание подаётся через красивый свет и правильный ракурс. Помнится, Эндрю смотрел вместе с очередным одноразовым парнем фильм как прелюдию к предстоящему коитусу, но тот ушёл дрочить в туалет на главного героя. Обидно? Только если за деньги на такси туда-обратно. Зато теперь есть жизненный опыт — не смотреть «Голубой негатив» на блядках.       До того как он нашёл «Алиби», он бывал в таких местах часто. Тогда они не вызывали у него ничего — ни отвращения, ни жалости. Просто очередная точка на карте, очередные люди, которые хотели забыться и платили за это. Теперь же такие пространства вызывали странное, почти телесное напряжение, как будто память отзывалась раньше разума.       Он затушил сигарету о край перил аккуратно. Снизу доносились звуки улицы: сирена вдалеке, чей-то смех, скрип тормозов.        Миньярд не поехал дальше.       Он остался у здания, прислонившись к холодному кирпичу, и закурил вторую сигарету, потому что такая пауза казалась необходимой. Дым ложился на язык горечью, улица жила своей жизнью: где-то хлопнула дверь, кто-то ругался на испанском, мимо проехал автомобиль с басами, от которых дрожали стёкла.       Он как раз стряхивал пепел, когда в плечо его толкнули.       Не сильно. Но не извиняясь. Предел хамства, самый нижний, правда.       Эндрю пошатнулся на полшага и сразу выпрямился, уже зная — не случайно. Он поднял взгляд. Парень был выше его на голову. Короткостриженный блондин, волосы почти по-военному ровные, лицо резкое, будто вырубленное. Засечка на брови — старая, зажившая. Татуировки поднимались от воротника вверх по шее, странные, несочетающиеся между собой: что-то азиатское рядом с грубой геометрией, старые шрифты вперемешку с новым уличным мусором. Одет он был просто, но стильно: тёмная куртка, широкие штаны, тяжёлые кроссовки. Вся фигура — как сжатая пружина.       Он посмотрел на Эндрю сверху вниз. Молча. Глаза холодные, внимательные, без любопытства — будто он уже всё решил.       — Сам виноват, — сказал он тихо.       Голос был низкий, ровный, без угрозы — и именно поэтому неприятный. Такой голос не повышают.       Миньярд не ответил сразу. Он сделал затяжку, медленно, демонстративно спокойную, и выпустил дым в сторону, не в лицо, хотя так, блять, хотелось. Но Энди Рейну не нужны враги, потому что его альтер-эго Эндрю уже понаживал на свою голову всякий сброд.       — Тротуар общий, — сказал он наконец.        Парень хмыкнул. Его челюсть дёрнулась, будто он что-то проглотил. На секунду показалось, что он скажет ещё что-то, шагнёт ближе, проверит границы. В нём чувствовалась вспыльчивость, не шумная, а та, что бьёт резко и точно.       Но вместо этого он просто обошёл актёришку, задев его ещё раз — теперь уже намеренно, плечом к плечу. Проходя мимо, он бросил:       — Ой, как так вышло.       И ушёл — быстро, уверенно, растворяясь в переулке так, будто знал его наизусть.       Эндрю остался стоять с ощущением стекающего по нему говна, которое он даже не соизволил хотя бы по дверям измазать в качестве протеста против хамоватых уёб-господ. Сигарета догорала между пальцами, жар почти не ощущался. Он смотрел туда, где исчез высокий силуэт, и не шевелился, пока дым не начал щипать глаза.       — Надеюсь, он сторчится, — тихо сказал он сам себе, подняв настроение. Он затушил сигарету, сунул руки в карманы и всё-таки пошёл дальше.

🔎

      Комната была спрятана чересчур хорошо для обычного кабинета и слишком аккуратна для тайника. Узкая дверь, замаскированная под техническую, с кодовым замком, который меняли каждые две недели. Внутри — тишина, почти глухая, будто клуб существовал где-то далеко, а сюда доходил лишь его приглушённый пульс: низкие басы, вибрацией проходящие по костям.       Стены обиты тёмной тканью для звукоизоляции. Один стол. Три кресла. Темнота с приглушённым фиолетовым светом. Запах дорогого алкоголя и чего-то химического, сухого, как в лаборатории.       Директор клуба сидел, чуть откинувшись назад, но напряжение выдавалось явным: потные пальцы часто касались края стола, челюсть была сжата, взгляд — бегающий. Он привык иметь дело с криминалом, но не с таким уровнем. Лысый, пузатый, с толстыми пальчиками и плешивой бородкой. Идеал для скама.       Натаниэль занял место напротив, спокойно, без суеты. Он не спешил говорить — и это было хуже любого давления. Кристофер стоял чуть в стороне, ближе к стене, почти незаметный, но от его присутствия в комнате становилось ощутимо теснее.       — Я сразу обозначу, — начал директор, стараясь говорить ровно, — мой клуб не притон. Мы сотрудничаем с полицией, так что...       — У всех вас есть полиция, — мягко перебил Веснински. — До определённого момента.       Он говорил тихо, почти вежливо. Именно это пугало сильнее всего.       Кристофер положил на стол тонкую папку. Не хлопнул — просто кинул. Бумаги внутри даже не разъехались.       — К-01, — сказал он. — Неофициальное название — «Кальма».       — Я слышал, — директор сглотнул. — Слышал… Разное.       — Слухи всегда громче фактов, — ответил Натаниэль. — Факт в том, что препарат уже работает в Берлине и Праге. Успешно.       Он сделал паузу, позволяя словам осесть. Крис сразу схватился за это.       — Это не наркотик для веселья, Майкл, ты же любишь контролировать толпу. И у нас есть  то, что тебе необходимо.       Директор нахмурился, раскрасневшись, словно его поймали за хвост.        — Мне не нужны… Проблемы.       Веснински чуть наклонил голову, как будто всерьёз обдумывал это слово.        — Проблемы появляются, когда нет выбора, — сказал Роули. — Мы предлагаем выбор. Ограниченные поставки, чёткий график и твоя свита под нашим крылом.       И добавил, будто бы ставя перед фактом:       — Три ночи в неделю. И мы сами определяем точки распространения. Получаешь процент и защиту — в ус не дуешь насчёт наркоконтроля,—  бесстыже и смотря с вызовом.       — А если я откажусь? — директор попытался усмехнуться, но вышло плохо.       Натаниэль впервые посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был пустым, лишённым угроз — особенно неприятным. Роули продолжил.       — Тогда ты просто останешься владельцем мелкого клуба, а мы — плохими ребятами. Плохие ребята очень любят начинять дерьмовые заведения контрабандой, а затем вызывать свою полицию.       Повисла тишина. Крис недовольно поднял тонкие брови и смотрел исподлобья на Майкла. Где-то за стенами раздался приглушённый крик, сменившийся смехом. Клуб жил своей жизнью, не подозревая, что здесь, в этой комнате, его будущее уже почти решено.       — Мне нужно знать, — медленно сказал директор, не выдерживая взгляда Крысолова. «Он похож на старую ведьму, когда так пыжит лобные морщины»,— подумалось Нату и он прыснул от смеха в кулак,— что это… Не выйдет из-под контроля.       Веснински ещё раз усмехнулся уголком рта, понимая, что его черёд.       — Мой коллега, Кристофер перегибает, — сказал он мягко. — Он из тех, кто считает, что страх — универсальный язык. Я так не думаю. Запугивают обычно тех, кто смотрит на тебя снизу вверх: нищеёбов и убогих. Мой друг, я же чувствую, что мы на равных с тобой.       Он повернулся к Майклу. Погладил того по плечу.       — Давай поговорим как люди, которые хотят остаться в живых и при бабле.       Ривз поднял взгляд. В глазах — паника, но и надежда. Самая опасная смесь для неуверенного человека с карманом бабок.       — Ты боишься, что клуб превратится в притон, — продолжил Нат. — Что однажды придёт наркоконтроль. Что твои клиенты исчезнут.       Он кивнул, будто соглашаясь с очевидным. А оно и было очевидным — кто ж этого хочет в уме и здравии?       — Мы этого не хотим. Нам нужна точка распространения, а твой клуб — просто идеален для подобного.

      Пауза.

      — «Кальма» будет распространяться не напрямую.       — Тогда где?— Майкл дважды моргнул.       — Через частные вечеринки. Закрытые этажи. VIP, которых ты уже обслуживаешь, — Нат чуть улыбнулся. — Мы просто оптимизируем процесс.       Он наклонился ближе.       — Ты не хранишь товар, не считаешь деньги, не знаешь имён. Ты — арендодатель пространства.       — А если меня возьмут? — хрипло спросил Майкл.       — Не возьмут, — спокойно ответил Веснински с таким уверенным тоном, будто видел будущее, где нет никакой облавы и судов. — Потому что в случае проверки мы сдаём… Конкурентов.       Он сказал это так, будто речь шла о погоде.       — Кроме того, — добавил Нат, — корпорация Мёрфи инвестирует в твой клуб. Официально. Кто там у тебя хотел пробиться в люди? Любовница? Проститутка?       Майкл откинулся назад, выпучив с ужасом глаза. Работнички переглянулись, мол «Ебать, только не ври, что это твоя племяшка, мы же сами её за волосы выволокли с твоего пениса буквально минут тридцать назад».       — Короче, ты перестаёшь выживать и начинаешь зарабатывать реальные деньги.       — А если я всё же скажу «нет»?— Натаниэль не улыбнулся. Но и не стал холоднее.       — Тогда мой замечательный друг Кристофер будет вести разговор дальше. Вам он так понравился?       Он повернул голову. Крис чуть приподнял бровь — жест почти вежливый. Майкл закрыл глаза на секунду, стал что-то шептать. Молитва. Потом открыл.       — Хорошо, — сказал он. — Я согласен.       Слова прозвучали глухо. Без капитуляции, но и без сопротивления. Натаниэль встал, ощущая, как от этой мотни по всем мелким клубёшкам Нью-Йорка у него болит поясница в последнее время. «Надо Жана в аптеку отправить, сука, просквозил где-то». Небольшие кряхтения не были замечены, так как музыка и неприкрытая радость Криса с лицом «Боже, какой лошпед попался! Ха-ха!» заглушили их.       — Прекрасно, — сказал он. — Ты сделал правильный выбор.       Он протянул руку. Майкл пожал её — холодную, сухую. В то время как в закорелых ладонях директора собралось два оазиса. Фу. Веснински незаметно обтёр ладонь.       — Добро пожаловать в партнёры, Майкл Ривз.       Затем он спешно вышел за лучшими девочками, якобы «обмываем сделку!», дверь закрылась уже окончательно. Музыка клуба тут же просочилась внутрь — глухой бас, искажённый, как пульс под кожей. Потом и она стихла: Кристофер подошёл к двери и повернул замок.       Девчонки не интересовали Криса в том смысле, который подразумевал Ривз. Крису интересно торговать людьми, чтобы нравится своему начальнику.       А Нат вообще двойной агент, его постельные дела сейчас меньше всего должны волновать.       Так они остались вдвоём.       Роули не сразу повернулся. Он подошёл к мини-бару, налил себе воды, сделал глоток и только потом сказал:       — Ты слишком много говоришь. Впервые хорошее настроение?       — А ты слишком мало думаешь.       Крис обернулся. Взгляд — тяжёлый, прямой, без попытки спрятать раздражение.        — Ты опять мутил воду, — сказал он. — Этот компромисс. Эти «инвестиции». Какие в жопу инвестиции, у нас ни гроша за спиной, ещё и Рей вряд ли даст нам финансирование?! Ты мог бы просто надавить. Он бы сломался быстрее, без всего этого мозгосекса с уважением и пафосом.        — Я не ломаю то, что можно использовать, — невозмутимо ответил Веснински. — Сломанные люди фонят под твоей подошвой. А этот будет работать и считать, что ему повезло. Представь, какой он будет счастливый со своей этой любовницей — даже не прочухает подвоха в крашеном героине.       Роули фыркнул.       — Ты слишком любишь чувствовать себя умнее всех. Думаешь, Рей оценит твои многоходовки?        Натаниэль поднял взгляд. В нём не было злости — только усталое раздражение.       — Мёрфи ценит меня именно за дальновидность. А ты ценишь его одобрение. Разница тонкая, но принципиальная.        Кристофер сделал шаг ближе.       — Осторожнее, Веснински. Ты иногда забываешь, кто тебе в нищенскую будку свет пролил. Так бы и остался гнить в блядушнике вместе с мамулей.       — Нет, — с загорающимся злом сказал Натаниэль. После высказывания о матери ощущения были, словно прострелили колени и поставили на соль. Жгло настолько, что Веснински бы убил Роули, если бы не план. — Я всё прекрасно помню. Именно поэтому меня так раздражает, как ты ему лижешь зад. Честно, ты же способен на гораздо большее, Кристофер, я не понимаю по какой причине ты так вцепился в корпорацию. Своими силами сам себя закапываешь — как же, блять, обидно.       Повисла пауза.       Крис сжал челюсть. На секунду показалось, что он ударит — слишком привычное для него решение. Но он только наклонился вперёд, оперевшись ладонями о стол.       — Я верен системе, — процедил он. — Потому что система работает. А ты всё время пытаешься сыграть в собственную игру. Не надоело ребячество? В жопе заиграла мысль перепрыгнуть хозяина?       Ниэль кусает руку, которая его прокормила.       Крис же пожимает, слепо веря в лучшее.       В этом и разница.       — Потому что я вижу дальше, чем следующий приказ. Я считаю ребячеством то, что человек с такими возможностями их проёбывает из-за светлого чувства любви. Любви к корпорации, ясен день.       — Когда ты доиграешься, Мёрфи первым сольёт тебя,— Кристофер усмехнулся.       — Возможно, — сказал он. — А возможно, он поймёт, что без меня у него останутся только крысы, которые только и умеют, что пиздеть и пиздеть.       Нат направился к двери, остановился на пороге и добавил, не оборачиваясь:       — Следи за собой, Роули. Преданность — хорошее качество. Пока она не заменяет мозги.        Дверь закрылась.       Крысолов остался один в комнате, где ещё пахло страхом Майкла и слишком мудрёными решениями Натаниэля. Он сжал стакан так, что костяшки побелели, и только тогда позволил себе тихо выдохнуть.       Где-то внизу клуб снова набрал громкость.       Сделка была заключена.       И каждый из них уже готовил нож — просто для другого повода.

🔎

      Натаниэль пил в VIP-зале медленно.       Не так, как пьют, чтобы забыться, и не так, как пьют от скуки. Он пил, как будто каждое движение имело смысл: бокал — тяжёлый, с толстыми стенками, виски — тёплый, янтарный, без льда. Он позволял алкоголю задерживаться на языке.       Клуб остался где-то внизу — шумный, потный, липкий от чужих желаний. Здесь, в полутени, было почти тихо. Только редкие вибрации музыки и собственное дыхание.       И, как это часто бывало после разговоров с Кристофером, прошлое поднималось само.       Кристофер Роули всегда был слишком.       Слишком высокий — так, что в любой комнате он будто нарушал пропорции. Слишком красивый — аккуратно, изящно, даже агрессивно: светлые волосы, резкие скулы, улыбка, в которой всегда было обещание и угроза одновременно. Слишком горячий (не секси; Роули может интересовать в таком плане людей, любящих совать пальцы в блендер или курить петарды — эффект тот же) — вспыльчивый, нетерпеливый, живущий на пике эмоций, будто мир существовал исключительно для того, чтобы отвечать на его желания.       Он вырос в деньгах. Хотя, нет, по-другому. В огромном изобилии денег, где любое «нет» было временным недоразумением, камушком на дороге к заветному «да», запятой.       Всю жизнь все облизывали семью Роули — богатеи, со связями, Крис зависал постоянно с детишками-наследниками. Он жил купаясь во внимании, но потом появился Рейнард Мёрфи.       Парень из детского дома, немытый, небритый и скучный ботан. Он постоянно ходил со всеми этими книжками в соседнюю школу, катаясь позорно на школьном автобусе и на переменах жуя тосты от приёмной мамы в уборной. Рей постоянно ходил лохматый, понурый. Он не старался привлекать внимание, но привлёк. Уже во взрослом возрасте.       Кристофер был ещё студентом, относительно умным,но уверенным, слишком уверовавшим в собственную исключительность. Мёрфи стал для него не просто фигурой — стал откровением. Поначалу не узнал того блёклого пацана из школы, за которым изредка, но приглядывал Крис с парковки, сидя на личном спорткаре. Но в универе и, так уж вышло, на одном факультете — Рейнард полностью перевоплотился.  Харизма, власть, странно манящая красота и вечный холод. Его постоянные «Роули? Не помню такого».       И Кристофер влюбился.       Не романтично, не красиво — беспамятно. Так, как влюбляются те, кто никогда не учился отказываться от желаемого. Мёрфи стал для него и ориентиром, и оправданием, и центром тяжести. Верность Кристофера родилась не из идеологии любви — из зависимости. Он хотел быть нужным. Хотел, чтобы на него смотрели так же, как он смотрел сам на остальных.       Натаниэль появился позже.       Подростком. Тихим, слишком наблюдательным и собранным для своего возраста. Он не лез вперёд, не требовал внимания — он просто был. Был рядом. И именно это всё поломало.       Криса раздражало, что Нат не восхищается корпорацией и её гениальностью — это же возобновить работорговлю в наше то время! Злило, что тот видит дальше. Пугало, что он не нуждается в Мёрфи.       И вместе с тем — тянуло.       С тех пор всё действительно пошло к чертям.       Кристофер стал резче, агрессивнее, ещё преданнее Рейнарду — будто пытался доказать прежде всего себе, что он всё ещё главный, всё ещё любимый, всё ещё незаменимый. Его вспыльчивость была страхом, замаскированным под силу. Его верность — способом не смотреть вглубь, где давно поселилось сомнение.       Натаниэль сделал глоток.       Он никогда не ненавидел Кристофера. И никогда не уважал полностью. Он видел в нём не змея-искусителя — а человека, который выбрал яд, потому что тот был красивым и блестящим, ещё и вкусным до смерти.       Кристофер хотел быть чьим-то оружием.       Натаниэль предпочитал быть рукой, которая держит пистолет.        Руку можно направить и она сама решает — будет открыт огонь или нет. Оружие не имеет права на мнение.       Он поставил бокал на стол, ощущая, как алкоголь ложится мягким теплом где-то под рёбрами. Не притупляя, не размывая — наоборот, делая мысли яснее.       Где-то внизу музыка сменила ритм.       Где-то в городе кто-то уже делал ставку не на того человека.       Натаниэль знал одно: Кристофер Роули был опасен не потому, что жесток, а потому, что верен — до саморазрушения.       И такие люди всегда сгорают первыми.       Веснински не обременял себя привязанностями — потому что слишком рано понял их цену. Его этому научили не книги и не наставники, а узкая комната над борделем, запах дешёвых духов и уставшие шаги по лестнице в три часа ночи.

Мать.

      Он почти никогда не называл её вслух по имени — Мэри Веснински — будто имя делало её уязвимее, чем она была. Для него она всегда оставалась просто матерью. Она могла рассмеяться так, что стены дрожали, а через минуту — дать пощёчину за дерзость или оставить без ужина, если он путался под ногами. Иногда — за дело. Иногда — потому что день был слишком длинным.       Он простил ей всё задолго до того, как понял, что прощать было некому.       Она научила его главному: не зависеть. Ни от мужчин, ни от женщин, ни от денег, ни от жалости, ни от обещаний, ни от чужого мнения, ни от жизни.       — Никогда не жди, что тебя спасут, — говорила она, затягиваясь и глядя в потолок. — Если выберешься сам — значит, заслужил.       Он любил её странной, болезненной любовью — той, что рождается из выживания.        Он любил её так, как любят вещи, которые одновременно спасают и ранят — тихо, упорно, почти суеверно, будто каждое воспоминание о ней было хрупким стеклянным предметом, который он носил в кармане и время от времени ощупывал кончиками пальцев, проверяя, не разбился ли. В его памяти она существовала не как святая и не как жертва, а как живая материя — тёплая кожа, резкий запах дешёвых духов, дым сигареты, застрявший в волосах, и голос, то нежный, то режущий, как холодное лезвие. Он любил её не умозрительно, а телесно: в том, как сжимались его плечи при звуке её шагов на лестнице, в том, как он машинально втягивал воздух, будто мог вновь уловить её присутствие, в том, как прошлое ложилось на него тяжёлым, но странно родным покрывалом. Даже сейчас — годы спустя — эта любовь оставалась не светлой, а  пропитанной тревогой и тоской, похожей на тихий дождь за окном: бесконечный, неизбежный и до боли знакомый, заставляющий его помнить, что он когда-то был чьим-то сыном и что эта связь, какой бы изломанной она ни была, никогда до конца не исчезнет.       Мэри умерла, когда ему было около тринадцати.       Клиент.       Очередной.       Ничего героического, ничего громкого — просто слишком много боли, слишком мало защиты и мир, которому было всё равно.       В тот день Натаниэль перестал быть ребёнком окончательно.       Мэри лежала в номере с окровавленной грудью, будто ей вынули сердце. Она выгнулась в руках неизвестного мужчины и кряхтела от боли. Безжизненное лицо у нее было и при жизни — как бы это ни звучало. Видны все венки и сосуды через тонкую бледную кожу. Она тогда ни ела, ни пила, просто спала и выполняла заказы, чтобы они не убили Ниэля.       Его горе не выглядело как крик или истерика — оно лежало внутри него тяжёлым, неподвижным грузом, словно холодный камень, который он вынужден был носить в груди, притворяясь, что дышать всё ещё возможно. Он ходил по узкой комнате над борделем так, будто пол вдруг стал хрупким льдом, боясь лишним движением спровоцировать обвал чувств, которые и без того грозили его раздавить. Мир казался странно приглушённым: звуки улицы доходили до него будто через толщу воды, свет лампы резал глаза, а собственное тело ощущалось чужим и слишком большим для этого потерянного мальчика внутри. Он не плакал — слёзы будто застряли где-то глубже, — но в каждом его жесте была та мучительная, тихая растерянность ребёнка, которого внезапно лишили единственной точки опоры. И даже когда он сидел неподвижно, уставившись в потрескавшуюся стену, в нём продолжала пульсировать глухая, неоформленная тоска — чувство, что мир сдвинулся с места, а он остался стоять на краю пропасти, ещё не понимая, как жить дальше, но уже зная, что прежним он больше не будет.       Единственный, кто с ним остался — Конг.       Он уже тогда плотно общался с Леоном Кёнигом. Конг в глаза казался старым уборщиком с тесной каморкой на втором этаже, тихим и незаметным.       Но на деле он и был наёмным убийцей, человеком, который когда-то должен был убить Мэри по заказу. Он подстроил так, чтобы её смерть выглядела как несчастный случай — клиент вспылил. Натаниэль тогда ничего не знал, он видел только, что рядом с Конгом не страшно, что он всегда смотрит прямо и не врёт без нужды. Конг стал для него не отцом — нет!— но осью, точкой опоры, которой можно было доверять, не растворяясь.       Он же обучил его всему, что мог, испытывая страшное чувство вины: терпению, наблюдательности, выживанию. Вместе с Конгом Нат выучил тринадцать языков, невольно впитывая голоса и привычки всех клиентов матери — разных национальностей, с разной кожей и запахами. Эти знания не давались легко, но сделали его тем, кто он есть.       Леон рассказал всю правду, когда Веснински был достаточно умён и расчётлив. Заказ на Мэри случился прямиком от отца Ната. В каких целях — не оговорено, но раз услуга оплачена, её надо исполнить. Узнав о сыне жертвы, которому едва исполнилось тринадцать, Конг из всех самых жестоких способов выбрал самый простой из своего арсенала — выстрелить так, чтобы задело жизненно-важные органы. Он попал в сердце.       После смерти матери и рассказа Конга (кстати, в процессе рассказа Нат узнал, что его отец ещё и посмел кинуть Кёнига на деньги — подсунул меченые, тварь) в Натаниэле поселилась цель — холодная, чёткая, почти математическая. Отец.       Натан Веснински.       Тот, кто однажды бросил беременную женщину в бордель, как вещь, ставшую неудобной. Натаниэль не знал тогда, где он, кем стал, насколько глубоко увяз в чужих деньгах и грязных союзах. Он знал только одно: однажды он до него доберётся и жил с этим годами — тихо, аккуратно, выверяя шаги. Нат строил себя без иллюзий, без надежд на воссоединение, без желания быть признанным. Он хотел возмездия — не театрального. Такого, чтобы Натан ощутил всю ту беспомощность беременной девушки, брошенной на произвол судьбы в чужой стране и без близких — либо гордая и убитая, либо живая с ребёнком, но обесчещенная.        Ирония судьбы была в том, что будущее уже готовило ему другой поворот.       Он ещё не знал, что Натан вернётся сам. Не как раскаявшийся отец. А как человек, увидевший в сыне отражение себя — более хладнокровное, более умное, более пригодное.       Наследник.       Компаньон.       Правая рука Мёрфи.       Натаниэль сделал ещё один глоток и прикрыл глаза на мгновение. Тепло от алкоголя смешалось с памятью — не болью, нет. Скорее тихой, глубокой лояльностью к той части себя, которая выжила.       Он не нуждался в привязанностях.       Он умел их заменять.       И если иногда прошлое отзывалось в груди — тёплым, почти нежным эхом — он позволял ему быть. Но никогда — управлять.       Иногда тоска накатывала на Натаниэля так, что казалось, воздух вокруг становился плотнее, тяжелее, почти осязаемым. Он мог стоять у окна, наблюдая за дождём, как он размазывает свет уличных фонарей на мокром асфальте, и всё это — холодные, дрожащие тени — вдруг начинало напоминать о ней. О её голосе, который когда-то раздавался по лестнице эхом, и о том, как он глушил любое движение в её комнате, чтобы не потревожить.       Он вспоминал запах: смесь дешёвых духов и пота, сигарет и горькой усталости. Этот запах, впитавшийся в стены над борделем, оставался с ним навсегда. Он помнил, как она садилась на край кровати, уставшая, но всё ещё живая, и просто смотрела на него. Глаза её могли быть ласковыми, а могли — строгими до боли, но он всё равно скучал по этим глазам.       Тоска проявлялась в мелочах: в старой чашке, которую она оставила на столе, в выцветшем полотенце, что пахло её духами, в скрипе лестницы, который он услышал, проходя мимо той самой комнаты. Всё это — как будто призрак её присутствия — заставляло сердце сжиматься, даже когда логика твердило, что она ушла навсегда.       Он позволял себе эту боль редко. Иногда ночью, когда город спал, и только его тень скользила по мокрой мостовой, он закрывал глаза и пытался почувствовать её рядом. И в эти моменты тоска была почти сладкой — болезненной, но настоящей. Напоминанием о том, что, несмотря на все расчёты, стратегии, холод и отчуждение, он всё ещё способен на привязанность.       Но Спикер не способен чувствовать что-либо.       Спикер. Его так называли не за титул и не за статус — за то, что он делал лучше всех. В комнатах, где обычные люди теряли голову и готовы были решать всё кулаками или выстрелами, Натаниэль появлялся тихо, словно тень, и выходил с результатом, который казался рождённым сам собой.       Он не был лидером и не был исполнителем. Он был посредником власти, человеком, чьи слова весили больше, чем угроза, а молчание — чем крик. Его задача была простой и смертельно опасной: слушать всех, видеть, на чём держится каждый, и сказать ровно столько, чтобы разговор закончился.       Натаниэль знал языки. Множество языков. И не для того, чтобы хвастаться. Он говорил на том, на котором ложь заметнее, на котором эмоции слабеют, а суть — становится прозрачной.        Британский английский — родной, от матери.       Русский — Ната заинтересовало звучание твёрдых.       Немецкий — почти то же, что и с русским, но ему нравилась грамматика, в отличии от русского.       Французский — он знал бегло, но с появлением (похищением) Жана язык стал на равне с носителем.       Испанский и Итальянский — большинство сделок заключались именно на них.       Португальский, польский, чешский, венгерский, арабский, иврит — каждый язык был инструментом, ключом к людям и их страхам. А японский, выученный с Конгом, почти свободный, стал тайным каналом дисциплины, уважения и невысказанной вины.       Именно этим и заработал себе кличку. Он говорил. Так, чтобы никто не мог ответить иначе, чем согласиться. Так, чтобы все понимали: спорить бессмысленно. Его слова не убеждали — они структурировали реальность. Там, где остальные видели хаос, Натаниэль создавал порядок, оставляя каждому иллюзию собственного выбора.       Когда Спикер входил в комнату, разговор замирал. Голоса стихали, взгляды искали опору. И после того, как он говорил, обсуждать уже было нечего. Нужно было действовать.

🔎

      Клуб был спрятан от посторонних, будто специально для тех, кто знал его секрет. Эндрю припарковался через квартал, оставив каршеринговую машину под тусклым светом фонаря, и прошёл остаток пути пешком, чувствуя, как вибрация баса в полу и стенах клуба постепенно пропитывает тело.       Внутри было шумно, густой воздух смешивал запахи духов, алкоголя и табака, смешивая всё это в одном плотном коконе ночи. Миньярд шёл, наблюдая за людьми: кто-то смеялся слишком громко, кто-то скользил взглядом по потолку, словно выискивая слабину в охране. Он назвал имя у охранника, получил короткий кивок, браслет, и оказался в VIP-зале.       Там, в мягком свете и полутишине, стоял Мэтт Бойд. Высоченный, широкоплечий, с ровной осанкой, сдержанно стильный — пиджак поверх футболки, аккуратные дреды, часы на запястье, которые он никогда не снимал. Взгляд был внимательный, осторожный, будто он всё ещё пытался измерить старого знакомого после того, что тот сделал в прошлом.       Они учились вместе в своё время. Эдакая встреча выпускников.       — Ну что, Эндрю… — сказал Мэтт, вставая, чтобы пожать руку. — Всё ещё копы?       — Бля, а кем ещё, нам под тридцатку, — усмехнулся шпион. — Боже правый, ты застрял в этой одежде с самого выпускного? Дэн говорила тебе не налегать тогда на фуршет.       —  Я щас сужусь с химчисткой за компенсацию из-за моего любимого пиджака, а щас приходится ходить и доказывать, что он любимый реально, — ответил Мэтт, присаживаясь обратно. — ты садись, рассказывай, что да как.       — Я ненадолго , — кивнул Миньярд. — чисто горло промочить.       — Лады. — Бойд пожал плечами и сделал глоток виски. — Слыхал? Новая восходящая звезда щас завелась у Мёрфи. Целый день, куда не плюнь — Элисон Рейнольдс. Шаришь же за дело Мёрфи, да, иначе бы не приехал из своей Германии.       — Да, видел. — Эндрю прислонился к спинке кресла. — Она очень удобная для Мёрфи, тем более у неё родители владеют сетью отелей и прочей лабуды. Чистейшая непо-бейби.       — Я это и имел в виду. — Мэтт улыбнулся. — Такие, как она, — лакмусовая бумажка. Смотрят на тебя, и ты понимаешь, кто тут реально правит. Сколько ей там? Двадцать три?       — Ей тридцать с чем-то, Мэтт, очнись. Она явно наблюдает, но пока учится, — сказал Миньярд. — Скажем так, на пробу.       — Ха, как и мы все когда-то, — тихо усмехнулся старый знакомый. — Знаешь, с тобой приятно работать, Эндрю. Не потому что… Ну, ты понимаешь. Ты реально помогаешь глаза лишний раз протереть.       — Спасибо, Мэтт. Это редкость.       — Редкость — да. — Мэтт сделал паузу, глядя в бокал. — А что насчёт тебя? Не скучаешь? Не тянет заново пройти юрфак?

Ой-ёй.

      Когда Бойд небрежно бросил слово «юрфак», оно будто ударило не по ушам, а куда-то ниже — в солнечное сплетение. Эндрю не вздрогнул и не изменился в лице, но воздух вдруг показался гуще, как перед грозой, и в горле возник тот самый неприятный, металлический привкус, от которого хочется сглотнуть и не получается. На мгновение мир будто чуть расфокусировался: свет в VIP-ложе стал слишком ярким, лёд в стакане — слишком звонким, а собственные пальцы на столе — странно чужими. Память не пришла картинками — она просочилась ощущением, холодной тенью старой тревоги: запах дешёвого антисептика, бессонные ночи, скользкое чувство потери контроля над собственным телом. Миньярд сделал медленный вдох, почти незаметно, и опустил взгляд на виски, позволяя тяжёлой волне пройти сквозь него, оставив после себя лишь лёгкое, глухое головокружение и знакомую, давно заученную пустоту.       — Иногда, — на лице Эндрю ни эмоции, скорее, по глазам, будто кто умер. — Но это прошлое. Слишком много воды утекло, чтобы возвращаться.        Мэтт кивнул, сделал ещё глоток виски.       — Ты выглядишь так, будто только что вышел из штормового моря, — негромко заметил он, покачивая бокал. Лёд тихо звякнул. — Что, Мёрфи уже снится?       — Он мне и наяву мерещится, — хмыкнул Эндрю, лениво растягиваясь. — Такое чувство, будто он размножается делением. Везде его логотип, его люди, его деньги.       — Знаешь, что говорят у нас в участке? Мёрфи хуже плесени, такой же белый и пушистый.       — И что, вы теперь проверяете даже его великие благотворительные приюты?        — Не поверишь, но… Почти. — Мэтт сделал глоток. — Его фонд «Чистый старт»? Тот самый, который якобы помогает бывшим зависимым?       — Видел рекламу. Слишком слезливо и идеально. Употреблял сорок лет, ходил босой и с букетом болезней — три дня в центре воскресили человека. Фу, даже не краснеет.       — Вот именно. Кстати, половина «подопечных» исчезает через пару месяцев. Документы в порядке, но людей нет. Ни следов, ни родственников, ни жалоб. Как будто их никогда не существовало.       — И ты думаешь, это его работа?       — Думаю? — приятель тихо фыркнул. — Я в этом почти уверен. Но попробуй докажи. У него адвокаты как стая акул. Ещё его эти два пса рядом крутятся.       Они замолчали на пару секунд, а затем Мэтт продолжил, уже тише:       — А слышал про «Орион Групп»? — Эндрю прищурился.       — Те, что занимаются медиа и охраной?       — Ага, они. Формально — конкуренты Мёрфи. По факту — иногда работают вместе. Особенно когда речь идёт о перевозках… Скажем так, не совсем легальных грузов.        — То есть враги на публике, партнёры в тени?— Мэтт не верил, но видя настойчивое кивание от Миньярда, открыл рот от шока,— Ахуеть, вот жуки.         — Как обычно, — пожал плечами Эндрю.        — А ещё ходят слухи, что Мёрфи сейчас пытается подмять под себя «Северный коридор».       — Это который...?       — Да. Если он его возьмёт — половина города будет зависеть от его поставок. Не только наркотики, кстати. Оружие, деньги, люди.       Эндрю тихо выдохнул.       — А что с теми русскими? «Мёртвый лебедь»?       Мэтт криво усмехнулся.       — Они сейчас зализывают раны. После последней разборки с людьми Мёрфи потеряли пару складов. Говорят, у них внутри крыса.       — Всегда есть крыса, — холодно заметил Эндрю, вспоминая, куда он дел визитку одной из таких.       — Вот именно. И, по слухам, эта крыса — ближе к центру, чем они думают.       Они замолчали. Бойд покрутил бокал, затем снова наклонился к Миньярду:       — А про Спикера что слышно?       — Он становится аккуратнее. Реже светится. Но когда говорит — его слушают. База.       — Потому что боятся?       — Потому что верят, — спокойно ответил он. — А это опаснее.       — Знаешь, иногда мне кажется, что ты слишком хорошо понимаешь этих людей.       — Иногда мне кажется, что у меня нет выбора, — отрезал Эндрю.       — И всё-таки… Если Мёрфи падёт — кто займёт его место? Ну, не разбираясь в иерархии. Кого бы ты посадил на трон?       Они посмотрели на танцпол внизу, где огни резали темноту.       — Того, кто умнее. Или того, кто безжалостнее. Обычно это один и тот же человек, эмпатия и ум не сочетаются.       Мэтт усмехнулся, но в улыбке не было веселья.       — Значит, война всё-таки будет.       — Она уже идёт, — спокойно ответил Миньярд, поднимая стакан. — Просто мы пока видим только верхушку айсберга.

🔎

      Эндрю вышел из клуба, ощущая нарастающий гул улицы. Ветер доносил запахи жареного мяса, бензина и влажного асфальта. Он шагал, внимательно осматривая окрестности. У тёмного угла, почти незаметно, стоял барыга. Он не улыбался, просто протянул руку, в которой был маленький пакетик с экстази. Взял его — для себя, ещё чтобы «пробно засветить» лицо.       — На пробу, — сказал он тихо, пальцами сжимая пакетик.        «Что там говорил Каин? Не колоться? Я послушный парень».       Барыга кивнул, молча, и растворился в толпе.       Миньярд шагнул дальше, глядя на свой отражённый силуэт в витрине. Маленькая игра только начиналась, но теперь у него было чуть больше информации — и немного контроля. Шум машин и басов из соседних заведений поглотил его, но он шёл спокойно, не спеша, руки в карманах, взгляд скользил по улицам. Ветер доносил смесь запахов — бензин, жареное мясо, холодная влажная асфальтовая дымка — и всё это казалось знакомым, почти родным. Он оглянулся на витрину напротив, поправил воротник куртки и едва заметно ускорил шаг. И тут, между тусклым светом фонаря и мерцанием неоновой вывески, мелькнуло движение. Тень на противоположной стороне улицы словно зависла, затем растворилась среди прохожих. Он не придал этому значения, решив, что это просто кто-то из прохожих. Но фигура оставалась, почти незаметно перемещаясь вдоль здания, держа дистанцию, словно играя в прятки с городом и с ним самим. Высокий силуэт в тёмном пальто, полупрозрачный свет фонаря выхватывал лишь часть его профиля: короткие волосы блеснули, когда он слегка повернул голову, а движения были уверенными, почти театрально точными. Руки аккуратно скрыты в карманах, плечи прямо — человек, который знает, как оставаться незаметным и одновременно замечать всё. Эндрю не видел лица — оно было спрятано в тени, но присутствие ощущалось. Неотвратимо, как тёплое дыхание на шее, которое вы не замечаете сразу. Кто-то наблюдает, не вторгаясь, не вступая в контакт, просто изучает и ждёт.       Он ускорил шаг, выдыхая облачко пара. «Наверное, кто-то просто идёт в том же направлении», — подумал он и растворился в потоке пешеходов. Но в подсознании что-то мягко зацепилось за это ощущение: внимательный, контролирующий, странно спокойный и в то же время напряжённый взгляд за спиной.       Вечер продолжал жить своей жизнью, огни фонарей рассеивались по мокрому асфальту, прохожие смеялись и спешили, а Миньярд шагал, не подозревая, что кто-то, скрытый и почти призрачный, сделал его частью наблюдения. Силуэт растворился, но лёгкая тревога осталась, едва заметная, как шёпот в ветре.

8==Э**

🔎

      Аарон сидел в третьем отделе в Виндерхакене, экран компьютера освещал его лицо бледным голубым светом. Интернет был тихим, почти стерильным, пока на странице с видео не всплыло всплывающее окно с рекламой.       «Безопасное похудение — новый препарат FireSlim!» — кричала надпись крупными буквами на бело-оранжевом фоне. Рядом стояли две девушки.       Справа — высокая блондинка с идеальными формами, ровный загар, взгляд уверенный, улыбка сияющая. Всё выглядело почти нарисованным, словно кадр из дорогой фотосессии. Прямо ощущался «огонь», формальность, которую маркетологи любят подсовывать.       Но взгляд Миньярда не мог уйти к ней. Слева — худенькая девушка с рыжими волнистыми волосами, натянутая улыбка, а кожа… Шрамы, плохо заблюренные, почти портящие картинку, но лицо странно знакомое. Что-то в чертах цепляло взгляд.       Он присмотрелся. И вдруг осенило.       — Камилла…? — выдохнул он, не осознавая сразу, что вслух.       Он мигом открыл архив, вводя все известные им варианты имени: Карин Митчелл, Камилла Мёрфи… Теперь же — Кира Монтгомери.       Экран моргал, рекламные баннеры дергались, и курсор почти словно жил своей жизнью. Видео о безопасном похудении сменялось короткими роликами, каждый из которых пытался удержать внимание: быстрые кадры еды, улыбающихся девушек, блестящие упаковки таблеток, минималистичные советы о «здоровом теле за 21 день».       Но Аарон видел только её.       Тот угол лица, линия подбородка, взгляд — всё было невероятно знакомо. Мозг схватывал сигнал, но сердце уже ускоряло ритм.       Он начал заново перебирать записи, документы, старые дела, выуживая каждую фотографию, каждую запись.        А на экране снова моргнула реклама: две девушки, улыбки идеальны, свет идеален, а маленькая стрелка справа предлагала «узнать секрет стройности». Миньярд понял одно: её история не закончена. И это видео — лишь начало.