Раскраска

Минхо

«Гляди»

*Фото*

Чан «Это что?»

Минхо

«Ухо»

«Моё»

Чан «Какой чёрт тебя покусал?» «Зачем?»

Минхо

«Красиво же»

Чан «Ладно, уши не татуировки» «Зарастёт, если что» Ненавязчивая мелодия придаёт немного настроения, вливаясь в ухо через один воткнутый наушник. Он слегка постукивает пяткой в такт, замешивает цвета маслянистой гуаши на зарисованной старыми карандашными набросками бумажке и думает, что однажды всё-таки попробует пастель или масло. На плотном листе акварельной бумаги очертания мужского лица, Минхо хочется думать, ни на кого не похожего. Лицо мужчины прорастает лилиями: белыми и пауковыми. Взгляд у лица янтарный, кожа бледная. Минхо не следит за временем, но точно сидит в разы дольше, чем просидел бы над подобным рисунком в школьные годы. Сноровка без практики улетучивается. Результат выходит не совсем тот, который изначально родился в воображении, но процесс успокаивает. Минхо несколько раз сам себя останавливал, потому что не совсем мог поверить, что спустя столько лет рисование его вновь душевно уравновешивает, и что у кучки художественной атрибутики наконец появилось второе дыхание. Он ведь несколько раз на полном серьёзе подумывал, что уже не вернётся, что рано или поздно придётся всё раздать или выбросить. Хан «В общем, я закончу с делами около пяти» «Приезжать?» «Не занят? Не устал?»

Минхо

«Забери ты уже второй комплект ключей»

Хан «Ладно ладно» Кисть крутится меж пальцев, пока Минхо не может оторваться от экрана. Он издаёт едва слышный смешок, не совсем понятно, по какому поводу. Второй комплект ключей… Как же круто способна поворачивать жизнь, ведь совсем недавно Минхо и не помнил, что квартира была сдана с двумя. А теперь у второго комплекта появился потенциальный обладатель. Удивительный Хан Джисон, от всего, касаемого Минхо, ключи заимел. Телефон продолжает загораться беззвучными уведомлениями — это с чата студсовета. Минхо наконец туда добавили, но он пока ничего не писал. Ему хватает Джисона, который за две с небольшим недели стал в квартире постоянным посетителем, с которым они и без этих чатов отлично справляются с репетициями. Почти переписали текст, несколько раз напугали Дуни, пока дурачились, сидят в обнимку за просмотром фильмов и временами спорят насчёт того, чей тикток смотреть перед сном. Хан на досуге пытался почитать что-то на английском, и Минхо до скрежета зубов умиляет, как тот театрально вздыхает и громогласно возмущается, потому что и страницы без подсказок перевести не может. Что-то в квартире Минхо поселилось, такое светлое, наполняющее, что-то, отчего жильё и становится домом. Домом, куда хочется вернуться, приготовить завтрак, проснуться с радостью новому дню. Хан выстроил баррикады, сам того не подозревая, высокие стены, защищающие их от каждой из допустимых тревог. Вопрос лишь в том, насколько прочными получились эти стены. Будут ли они в конечном счёте из камня или окажутся соломенными. . . . С дверей доносится стук. — Вот и я. Вы не ждали, а мы припёрлися. Джисон скидывает рюкзак и плотный чехол с гитарой к стене, стягивает куртку. Дуни заинтересованно обнюхивает вещи. — О, ты со своей гитарой. — Вообще-то давно пора было! А то я месяц на твоей играю, а моя, знаешь ли, дама ревнивая. Пора уже на двух играть. — Я не запрещал тебе свою везти. — Да я забывал просто или ехал к тебе не с общаги. Но ничё-ничё, быстро втянемся. — Хорошо, учитель. Закончив с верхней одеждой, Хан прижимается к Хо, будто они вечность не виделись. Шумно вдыхает родной запах. Это не парфюм, не отдушка шампуня или геля для стирки, это что-то самобытное, как аромат маминой стряпни из детства, от которого беззаботно и который ни с чем не перепутать. Минхо, стоявший привалившись боком к стене, встречно льнёт к почти повисшему на нём телу. Довольно прикрывает веки, ощущая щекой холод щеки Хана. — Там холодно? — Там замечательно. Ты не был на улице сегодня? — Не был. — Я когда-нибудь приучу тебя к ежедневным получасовым прогулкам. Свежий воздух — он основа здоровья. Даже мышление меняется, когда в хорошую погоду гуляешь. — Да я и не против, вроде. Просто делом одним увлёкся. — Каким? Минхо ведёт Джисона к столу — там, прилепленный малярным скотчем к столу, досыхает рисунок. У Хана глаза на лоб лезут. — Ахуеть. Это ты нарисовал? — Нет, само здесь как-то появилось. — Вау, — Хан наклоняется, щупает пальцами текстуру, всматривается. — Это типа свет и тьма? Нежность и её обратная сторона? Ликорисы вроде символизируют путь смерти или вечное расставание. Не помню, чё-то в аниме про это говорилось. — Я не думал, что это значит. Просто картинка в голову пришла. Косяков, конечно, куча. Я вообще, оказывается, забыл, как рисовать. — Ни одного косяка не вижу, и ты не говори мне, где они. Раз я их не вижу, значит, их нет. — Смотри, — Минхо поворачивает голову, демонстрируя левое ухо. Хан поднимает взгляд, не разогнувшись, на секунду зависает, затем шустро выпрямляется: — Точно! У тебя же вчера запись была, а я и забыл. И ты молчун, не написал ничего. — Зато какой элемент неожиданности получился. Нравится? Мне идёт? — Ну пока это просто маленький гвоздик, трудно оценить, идёт или нет. Его же почти не видно. Вот заживёт, серьги наденешь, тогда и будем оценивать. Хотя, твоему лицу всё идёт. — Какой ты подлиза, — по-доброму язвит Минхо. — Да-да, я. На студвесну, получается, в парных пойдём. — Угу. Руки опускаются на плечи, самыми кончиками пальцев сцепляясь на шее. Джисон смотрит, улыбаясь, ехидно выпрашивая. Минхо целует целомудренно, но это ощущается даже чувственнее поцелуев глубоких. Ощущается как любовь, а не желание. В желании, здоровом, взаимном, тоже нет ничего отвратного или плохого. Хан несколько раз пытался совсем аккуратно приобнять под футболкой, спустится ладонями ниже талии, но каждый раз сталкивался с реакцией непривычной, зажатой. Джисон обещал себе не торопиться, ему от Минхо постельных сцен совсем не нужно. Всё случится тогда, когда обе стороны будут считать нужным, однако всё в этих реакциях настораживало. Хо не говорил, что хочет, не говорил, что не хочет, но проскакивающих вперёд мыслей напряжения и замирания не спрятать. Хан быстро понимал, что пора остановиться, быстро помечал себе грани дозволенного, но если оценивать ситуацию комплексно — это не может не настораживать. Когда просто не хотят, как правило, отталкивают, отмазываются, либо же в лоб говорят. Когда считают, что ещё рано, уводят эти касания в русло более нейтральное. А Минхо словно ни первое, ни второе — Хан не понимает, какое. В этом отношении он совсем Минхо не понимает. У Хана в постельных делах всегда всё как-то просто было, но Минхо снова отличился. А Хану снова неловко спросить. Он молча плывёт по течению, молча принимает правила. Теперь уже действительно много знает о Минхо, но будто одна важная, основополагающая запчасть так и остаётся вне поля зрения. А может, и не одна она. Казалось бы, столько разговоров между ними отзвучало всего за две с небольшим недели и за месяц до этого. Столько пикселей текста уже хранятся в переписках, а Хану до сих пор будто страшно, будто неловко залезть в то зарытое, которое так и остаётся загадкой. Минхо просил дать время — Джисон терпеливо не лезет туда, куда попросили не лезть. Главное, что он видит счастливого Хо, мягкого, улыбающегося, своеобразно прекрасного, для Хана во всех смыслах прекрасного. Если доверие нужно выдержать временем, хорошо, Хан подождёт, ради Минхо подождёт, даже если порой любопытно до ломки. Джисон только надеется, что то ноющее, которое он так ясно увидел тогда на набережной, начинает хоть немного рассасываться. Что в этот раз он участник, а не наблюдатель. — Чай? Кофе? — вопрос звучит прямо в губы. — Никаких кофе, нам завтра на собрание. Сегодня ложимся, как нормальные люди. Минхо тихо посмеивается: — Так это всё равно только часов через семь. — Ты недооцениваешь свойства кофеина. — Хорошо, значит, чай. — О, кстати, — Хан отлипает, достаёт из кармана чехла невскрытую упаковку, — гляди, что я тебе притащил. — Джисон… Спасибо, но зачем? Дорогие же, — Минхо бы хотел в струнах не разбираться, но разбирается. — Я не тратился, не бубни. Это мои запасные. — Так значит, у тебя теперь запасных нет. — Бу-бу-бу, ты менять-то умеешь? Хо с вызовом приподнимает бровь: — Ты за кого меня принимаешь? — Ну вот, меньше возмущений, больше дела.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Они приходят на собрание вместе, и Минхо начинает потряхивать ещё на крыльце корпуса. Он почти не курил две недели, но перед собранием не смог не. Потому что скребётся по всему телу, сердце стучит проворнее, но не в ликующих чувствах, в тревожных. В крайней степени тревожных. — Сынмин так и не разблокировал тебя? — нужно перевести тему. Оттянуть момент до последней секунды. — О, нихуя ты вспомнил. Я даже не проверял, — Джисон тянется к телефону, тыкается, — лол, не разблокировал. — Не расстраиваешься? — А чё расстраиваться? Так даже живётся спокойнее. Всё равно разблокирует. Меня его эти разговоры доебали, у меня сейчас своих событий в жизни хватает, чтобы бегать пытаться его тараканов разогнать. Вот бы и Минхо так научиться. Минхо, будь его воля, вообще никуда бы сегодня не выходил. А лучше бы вовсе на заочное перевёлся, чтобы университетских стен не видеть. Чтобы видеть только работу, квартиру и чувствовать руки Хана на себе перед сном. Но даже в квартире тени напоминаний ползают. Минхо прекрасно понимает смятение Джисона, но ничего с собой поделать не может. Он не изменяет, он свободный человек. Он человек. Но не может представить себя в собственной кровати без давки, без воспоминаний о том, как глаза слезились. Прекрасно понимает, что Хан проявляет инициативу из чувств, однако самовнушение — субстанция густая и всепоглощающая. Нежелание снова оказаться прижатой к кровати тушей сильнее, заставляет реагировать быстрее, чем опомниться успеваешь. Ещё хуже страха ощущение, будто Хо предаёт. Будто кто-то очень конкретный держит за горло, не даёт разрешения, пока глаза в глаза не оборвёшь и не осмелишься сказать, что выбор сделан. И Минхо видит, что Хан что-то замечает, старается понять, вот только сам Минхо разобраться не может, бескрайне Джисона за это благодарить или приносить тысячу извинений. Хотя одно другому не мешает. Они поднимаются по ступеням, встречают тех, кто тоже спешит на собрание. Всё здание пронизано тишиной. Входят в каморку, где уже собралось прилично народу, на диван сегодня не успели. Феликс приветствует громко, братается с Джисоном, и Минхо смотрит на них с почти родительской заботой и зарытой обидой, потому что хочет так же. А затем в дверях появляется Чан, одного взгляда которого достаточно, чтобы понять, как он недоволен. Всем недоволен, но в первую очередь видом Минхо, стоящего с Ханом плечом к плечу. Взгляда настолько сердитого, почти гневного, что у Хо неконтролируемо желваки под скулами играют. Хан обстановку тоже считывает. И взгляд Чана, и напряжение Минхо. Странная у них дружба. Минхо за две недели ни разу с Чаном не увиделся, более того, он почти ничего про Чана за две недели не говорил. И Джисона сегодня что-то слишком настораживает.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Что же делать, когда всё идёт не по плану, а ты не в состоянии и шевельнуться, дабы изменить течение событий? «Какого хуя, Ли Минхо?!» Он сидел в рождество один, пил пиво, смотрел что-то проходное, что обыденно крутят по телевизору в праздники. Сидел в своей квартирке под сопровождение радостных воплей празднующих соседей. А стены такие тонкие, что он слышал даже мелкие беседы на чужой кухне. Чан не приводит сюда Минхо именно поэтому: потому что его голос даже с непричастными сорокалетними тётками делить не готов. Но сейчас он сидит один, проклинает мир и в первую очередь Хан Джисона, потому что Хо с ним на площади, и что-то навязчиво подрывает соскочить с дивана и ринуться на эту самую площадь. Забрать в последний момент, пока не случилось самое неизбежное. Он действительно прибывает на площадь, в висках стучит от шума, в глазах рябит от количества людей и огней. «Минхо действительно это нравится?» Чан замирает возле кучки музыкантов, даже подкидывает несколько монеток, с тоской принимая — ему не найти их. Он даже не уверен, что они до сих пор здесь. И понимает, что неизбежное, скорее всего, уже случилось. Понимает не потому, что Минхо рассказал, а потому, что ситуация до боли знакомая и без объяснений. У Чана снова его забрали. Минхо снова утекает сквозь пальцы неуловимо, а Бан хватается за песчинки, которых катастрофически мало, и это злит невыносимо. Он за две недели почти впал в бешенство, когда на очередное «Приеду?» получил «Устал на работе». «Да кому ты пиздишь, Минхо?!». Чан бы хотел уже в лоб услышать, что всё, проморгал. Что его неебаться упёртый и честный дружище снова нашёл себе какого-то неебаться пиздлявого и конченного. В прошлый раз хотя бы сразу всё ясно было. — Влюбился. — Понятно. С другой стороны, Чан не даст Минхо делать подобных заявлений. Чан не готов их слышать, ведь пока не было озвучено, все эти моральные устои для него не писаны. Подло, да. Низко, да. Но кто такой этот Хан Джисон? Чего такого есть в нём потрясающего, чего нет в Чане? Гитара? Ну и ладно, Бан тоже научится. Язык помелом? Чан тоже разговаривать умеет. Чем Чан Хану проигрывает? Ответ на этот вопрос настолько не рисуется, что председатель готов волосы на голове рвать. Чан знает всего Хо. Чан знает каждую его мысль, боль, стремление, историю. Он не может снова упустить. Не может снова оказаться в пустоте, где прийти некуда, слушать некому, и дрочить, довольствуясь мыслями о чужом голосе сладком. У них ведь всё было нормально. Бан хочет себя заверить, что Минхо всего-то ощущений мимолётно острых не хватает, но прошлое давит, потому что, когда в прошлый раз был такой вот Хан, Минхо любил так преданно и долго, сколько судьба дала времени в распоряжение. До сих пор, скорее всего, любит. И это пугает. Чан не видел Хо две недели, не видел на улице, в квартире, в ВУЗе, нигде, отчего каждый новый день становился сродни проклятию. Потому что собственные эмоции размазывают по стенке. Ему некуда пойти, кроме как к Минхо, и он свой дом отпускать не намерен. Понятия не имеет, что делать, но что-то сделать намерен. Он летит на собрание, каждый шаг отбивая до скрипа в суставах, точно в каморке запрятаны врата в рай. Поднимается по ступеням не в состоянии сконцентрироваться на задачах студсоветских. Влетает в комнатушку, и все бесы наружу лезут, когда видит их, стоящих плечом к плечу. Лезут молча, тянут лапы из-под глазниц, судя по всему, так заметно, что все голоса притихают ещё до того, как он обращает на себя внимание. Чан не знает, что нужно сделать, чтобы вернуть Минхо, но что-то точно должен сделать. Пока приговор не был озвучен, все его полномочия до сих пор остаются в силе.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Минхо внимательно слушает, о чём ведутся разговоры, но слова дробятся в кашу настолько, что он почти не улавливает смысл. Смотрит на Чана неотрывно, старается сам себя убедить, что вначале ему показалось, но стоит председателю зыркнуть в его сторону во время одного из отчётов по подготовке, как становится понятно — не показалось. Освещение кажется слишком тусклым, голоса — слишком раздражающими, а отсутствие окна превращает каморку в захлопнутый ящик. Бан всё-таки берёт себя в руки, проводит собрание как положено. Результатами удовлетворён не очень, но это уже завидный прогресс в сравнении с прошлым годом. Ли ненадолго приходит в себя, только когда Сону и Чонхи начинают рьяно спорить. — Ебучий случай, давайте проголосуем, синим должен быть джин или не синим. — Ну, у всех образ-то синий закреплён. — Так если ты из меня ебучего Алладина сделать хочешь, тогда надо на эту роль, не знаю… Чанбина ставить. Или Рики вон пусть будет. Он закрытие сессии отметит и точно посинеет. Рики заявлением крайне возмущён: — Ты чё пиздишь тут? Со моментально включается: — Эй, эй, не тяни меня. Я готов только дерево сыграть. Чонхи закатывает глаза: — А чё ты против синего имеешь? — Да не хочу я три часа там весь в краске сидеть. А если она не отмоется потом? Бан устало трёт переносицу, нужно их останавливать. — Так! Синий, хоть цвета говна, честное слово, это пока вообще не важно, так что решим ближе к делу. — Не, не, — не унимается Сону, — я щас текст тут выучу, а вы решите из меня голубого сделать, когда уже роль не поменять. — Ой, да плевать, — сдаётся Чонхи, — не будешь ты синим. Насчёт голубого сам там как-нибудь разберись. Слышится несколько язвительных смешков, теперь Минхо готов глаза закатывать. Кажется, он нашёл целевую аудиторию лысого. Ещё минут десять обсуждений, когда председатель подытоживает: — Так-с, в следующий раз собираемся двадцать первого. Я возьму нам актовый зал, долго сидеть там не будем, просто прикинем, что к чему, по тексту пробежимся. Пока ничего с собой тащить не нужно. Чонхи, займись к тому дню распечаткой сценариев. И по номерам тоже контролируй. Тебе виднее, что где лучше смотреться будет. До конца января занимайтесь каждый своей частью. Если нужны помещения, пишите, я найду. С начала февраля начинаем плотные репетиции и подготовку сцены. Отменяйте все планы, будем собираться почти каждый день. Те, кто намерен пропускать без уважительной причины или понимает, что не тянет, лучше уйдите сейчас. Не тратьте ни чужое, ни своё время. В студсовет много кто рвётся. За частые пропуски поблажек не будет. Люди медленно разбредаются, а у Минхо органы к пяткам проваливаются. Уйти? Остаться? Чан вот статуей на столе застыл, и Минхо от этого также с места двинуться не может. Они же не ссорились, переписывались, всё же нормально. Нормально, всё нормально. Минхо ловит боковым зрением Джисона, того куда-то настырно тянет за собой Феликс. Среди голосов, что их окружают, слышится: «Мы завтра хотим собраться, дунуть. Будете?». Минхо не вникал почти во всё, о чём здесь говорилось сорок минут, но фраза по ушам режет. И без того не покидающее напряжение уже сидит не в груди, давит у самой глотки. Минхо не интересует, кто и чем там занимается за стенами универа, его интересует, что предложение адресовано Хану и Феликсу. Но Хан смотрит на предлагающего равнодушно, воспринимая приглашение как чисто символическое, отмахивается: «Не будем». И должно отлечь, вот только под взором Чана расслабиться невозможно. Джисону уходить совсем не хочется, почему-то сидит крепкое желание Хо дождаться, словно приходится оставлять его в лапах хищника, но Феликс неумолим: — Да ёмаё, не растворится он, я тебя на десять минут краду. Ну максимум пятнадцать. — Так ладно, ладно. Блять, они до сих пор на этой хуйне сидят, как ещё мозги не поплыли. — Не морализируй. Ты на первом курсе тоже дул. — Во-первых, всего два раза было, во вторых, и слава богу, что перестал. — Ну было же. Пусть что хотят делают, нас не касается. Пошли, мне надо хуйню одну досдать, пока Нам не ушла. — А я тебе зачем? — Я твой код переделал, только один момент вообще не ебу как работает. Ты мне в двух словах поясни и всё. Шуруй. — Почему ты вообще щас это сдаёшь? Она же лабы после зачётной недели не принимает. — Я ей начал сдавать его до зачётной недели, а она всё доёбывается и доёбывается. Сказала, если до восемнадцатого всё-таки сдам, она поставит мне доп. баллы к экзамену. Голоса окончательно теряются в коридорах, тишина уверенности не добавляет. Чан, напротив, от тишины удовлетворённо вздыхает: — Привет, что ли. Будто вечность тебя не видел. — Привет. — Как дела? — Да не жалуюсь. А ты как? — Ну, немного жалуюсь. — Можешь пожаловаться. Стоять у стены ощущается расстрелом. Хо старается сбросить напряжение, от односложных диалогов лучше точно не станет. Садится на диван, опускает плечи, теребит каёмки рукавов. Чана ответ смешит. Очевидно, смешит не по-доброму. — Я тебя две недели не видел. Встречал рождество один с пивом. Не самое весёлое занятие. Ты чем занимался? — Ну, встречал на площади. И без пива. В остальном, ничего нового — работал, спал. Ты и так всё это знаешь. Спрашиваешь так, будто мы не переписывались. Рисовал вчера. — Фотки есть? — Да, — он открывает галерею, разворачивает экран, — вот. Чан в полтора шага сокращает расстояние, чуть склоняется, смотрит вскользь: — Неплохо, но зачем ты снова за кисточки взялся? — и тут же возвращает внимание к лицу Минхо. — Потому что… Люблю рисовать? — И как? Ну, вроде нарисовано ровно. Прогресс. — Нормально. Видимо, время и правда немного лечит. — Ну да, время. Ты куда сейчас? Слава богам, Феликс не тупой. Хан возвращается к каморке. Подошва кроссовок мягкая, шаги резонируют от стен тихим эхом. Нет никаких гарантий, что Минхо ещё там, ну и ладно. Хану пройтись не долго. Он попутно набирает в сообщении «Ты где?», когда уже почти доходит до безымянной двери, на которой только мазки красок и вырезанные каракули символизируют о назначении помещения. Опознавательный знак вместо отвалившейся таблички. Хан почти входит, но доносящиеся голоса останавливают. — Домой. Вечером на работу, — чувство неизбежного накатывает. Ли тяжело запрокидывает голову. Наверно, нужно заканчивать эти разговоры, пока не поздно, — билетов учить пиздец. Я вроде понемногу стараюсь, ощущение, что ничего не запоминается. Хорошо хоть экзамены эти натыкали почти на самый конец января. — Хо, — за ухом ощущается дыхание. Минхо замирает, мышцы струной натягиваются. Хочет в воздухе раствориться, когда рука Чана собственнически ползёт к ширинке, — мы две недели не виделись. Целых-целых две недели. — Ты серьёзно тут хочешь этим заниматься? — он едва старается отодвинуться, но Чан будто не замечает. — Так никого нет. Так даже интереснее. Азарта больше. Смотри, какой стол классный. И диван ничего. — Нет, Чан, мы не будем. — Почему? — Я не хочу. Губы уже тыкаются в шею, Минхо откидывает голову, чтобы отдалиться, Бан же видит в этом обратное. — Не хочешь тут, можем не тут. Что-то надламывается. — Тебе только трахать меня нравится? — С чего такие мысли? — Потому что ты ведёшь себя так, будто у тебя течка. — Но нам же обоим это нравится. Минхо туго вдыхает, когда ладонь проникает под толстовку, аккуратно старается выскользнуть: — Чан, я домой. — Ну дома, так дома. Мне без разницы. — Я один домой. Я не хочу ни тут, ни не тут. Я хочу домой. — Не с той ноги встал? Или Хан успел так хорошо тебя отыметь, что на меня теперь смотреть не хочешь? Любое пожелание, я сделаю так, что ты собственное имя от удовольствия забудешь. — Что ты нес… — концовка звучит мятым мычанием, потому что к губам примыкают другие губы. Пухлые. Чужие. Даже вне собственной кровати его умудряются во что-то вжимать. Чан не церемонится, пользуется растерянностью Минхо, коленом упирается в сиденье, отрезая все пути побега, скользит в рот языком. До Минхо происходящее доходит, когда мерзкое чавканье начинает более-менее различимо звенеть в ушах. Он вертит головой в попытках прекратить, загнанно дышит, не веря в то, что Чан только что сделал. — Зачем? — Так лучше? Что ответить, когда в клетке из рёбер ни одна молекула не может сейчас найти покоя? Всё, что нужно сделать — это послать Чана, теперь поводов достаточно, а Минхо снова не может. Он в ловушке. Хан в каком-то сюрреалистическом бреду. Он не хочет ничего слышать, но слышит. Ничего не видит, но если бы увидел, точно бы окаменел. Хан даже не может разобрать, что чувствует сейчас. Предательство, обиду или остервенение, с которым хочется пойти и расквасить председателю ебло до такой степени, пока кровью харкать не начнёт. Джисон понятия не имеет, что между Минхо и Чаном происходит, но теперь чёрным по белому читает реакции Минхо на прикосновения. Тут только слепой не догадается, но непонимание сбивает с толку. Почему Минхо всё ещё там сидит? Сколько раз происходило подобное, если они друзья с детства? Если Минхо такое поведение неприятно, почему не ушёл с Ханом? Почему не рассказал, не попросил не оставлять их наедине. Неужели Хо это нравится? «Да какого хуя вообще происходит?» Намёк на трезвое мышление шатко балансирует с сотней резко возникших желаний. Джисон с силой бьёт кулаком по двери, захлопывая, и уходит. И если сам Хан остался неувиденным, щёлкнувшую, как от сквозняка, дверь не заметить невозможно. Ни Чан, ни Минхо не знают причины, но от Ли после звука словно совсем ничего не остаётся. Сердце ухает, пушинкой слетает к земле, потому что кажется, вообще всё в этот момент потеряло смысл. — О как хорошо. Даже дверь нам закрыли. — Выпусти меня… Пожалуйста, — бормочет Минхо. — Да ладно тебе. Это Хан, что ли, был? — Выпусти, Чан. Чан отталкивается от спинки сиденья, ногу не убирает. Смотрит на Минхо, как на непослушного сорванца, который своим поведением очень разочаровывает старших. Минхо вырывается машинально, теперь уже не думая о последствиях, хватает рюкзак. — Ладно, ладно, Хо, успокойся. Сядь. Но Минхо не оборачивается. Минхо не уверен, что вообще его слышал. Джисон летит по ступеням с такой скоростью, будто ещё немного, и на него потолок свалится. Забирает куртку, выбрасывает себя в улицу и встаёт столбом. Понятия не имеет, что хочет сделать. Уйти, остаться, написать, позвонить, вернуться. Истерить, игнорировать, ругаться, выслушивать. Всё и сразу. У Минхо изумрудная краска стен в глазах рябит, бетонный пол под ступнями точно ватный. Как много Хан услышал? Как много увидел? Вообще хоть что-то увидел? А может, и не Хан это был. Взгляд мечется, пока он спешит на первый этаж, старается найти знакомое очертание, но ноги сами собой несут к крыльцу. Несут в тихой мольбе, что всё это недоразумение. Что это был не Хан. Хо не переживёт, если потеряет. Внезапно всё то тепло, окутывающее буквально утром, начинает ощущаться таким далёким, словно он уже потерял, точно это уже всего лишь безвозвратное воспоминание. Он забирает куртку у гардеробщицы. Нервно разделываясь с турникетом, попутно суёт руки в рукава. Выбегает и видит. Хана видит. Подходит, крадучись, чувствуя с каждым следующим шагом приближение неизбежного. Хан не понимает, что видит перед собой. Он не ушёл, но от вида Минхо в венах лёд начинает плавать. Хан не знает, что хочет сказать и что хочет спросить. Намешанные между собой непонимания колотятся учащённым сердцебиением. Минхо не мог ведь так смотреть, так себя вести, имея за спиной отношения другие. Почему не оборвал? Почему делает всё это? Неужели Джисон так, снова так… Неплохо провести время. Прикольно. Неужели Хо делал всё это, даже зная, насколько Джисон боится вновь оказаться проходным вариантом? «Если я умру завтра, единственное, о чём я буду жалеть — что не смог поцеловать тебя ещё раз». Так ведь не бывает, такие слова не говорят кому попало. Минхо не мог сказать их кому попало. Им всего-то суммарно месяц с хвостиком, бывало ведь и хуже, так почему выворачивает сейчас так, будто жизненно важный орган вырывают через рубленую рану без анестезии? — Хан… — у Минхо голос слезливо растекается кляксами. Хан смотрит глазами круглыми, будто перед ним приведение, — пожалуйста, поехали домой. Джисон молчит несколько секунд, брови сами собой сползаются. Он старается приручить самоконтроль, даже сейчас хочет верить, не хочет ранить Минхо, но внутри так много всего, что держать себя в руках не получается. — Домой? По-моему, тут есть кое-кто ещё, кто очень хотел бы к тебе домой, — домой. В какой дом его зовут? Был ли вообще хоть когда-нибудь этот дом? — Ты прав. Не знаю, куда ты, но я пошёл домой. — Хан, я объясню… — Не-е-е-т, Минхо. Я всё не так понял? Или Чан уёбок? Что ты мне объяснишь? Может, иди лучше, скажи ему, как меня в койке обскакать? Только не забудь уточнить, что какого-то хуя меня там до сих пор ни разу не было. Ты у нас за свободные отношения? Встречаться с одним, ебаться с другим? Ловко вы это придумали! Или если я тебе рассказал, как один раз проебался, сколько я потом мучался из-за этого, значит, можно. Значит, я нихуя не стою. И для тебя тоже нихуя не стою. Какой-то Хан, попиздеть, пообниматься. Зачем таким доверять, зачем с такими спать, а мне ведь реально не надо было. Только, — голос невовремя скулит, но Хан изо всех сил держит слёзы, — только, блять, улыбайся почаще. Только вот я не понимаю, а нахуя я тебе был нужен? Делайте, что хотите, но я не хочу в этом участвовать. — Хан, не говори так, — картинка двоит, Минхо готов в обморок валиться от бессилия, — это долгая история. — Так может, мне стоило её знать? По-моему, у нас было достаточно времени. — Я не знаю, как её рассказать, Хан. Я правда, блять, не знаю. Я не хочу никого терять, но я так боялся, что ты уйдёшь. — Так я и ухожу, Хо. Домолчался. Последние слова схожи с плевком. Не совсем понятно, в Минхо, или Хан сам в себя плюнул, но у него речевой аппарат — бомба замедленного действия. Подожги фитиль и считай, что сам себе яму вырыл. Хан ничего сделать не в состоянии, они ни о чём сейчас здесь не договорятся. В темечке дробит, но пуще негодования жужжит понимание, что больше всего Хан не хочет увидеть сейчас Чана. Если бы Чан не был так долго связан с Минхо, Джисон не думая влетел бы ещё в каморку, организовав председателю сломанный нос, но теперь Джисон совсем ничего не понимает. Либо понимает то, что даже допускать мерзко. Он не хотел говорить и половины того, что высказал Минхо, но уже поздно. Хан в капкане, в котором, принимая тупые колотые извне, он создал достаточно условий, чтобы и изнутри можно было себя сожрать с потрохами. Клубы тёплого пара мельком напоминают, что Минхо старается глубоко дышать. Чтобы не свалиться, чтобы отложить истерику хотя бы до возвращения домой. Ветер раздаёт пощёчины, пока у Хо горло сводит спазмами в попытках не окликнуть. Он не может оторваться от удаляющейся спины, пока та не скрывается за углом дальнего корпуса. Хан ушёл. Хан действительно ушёл, а Хо не может ни догнать, ни дотянуться, потому что не знает, что должен сказать, если догонит. Минхо снова сам во всём виноват, ведь если догонит, ничего в их трёх жизнях как раньше не будет. По факту, уже не стало. Минхо не представляет, как Хан на него посмотрит после того, как он раскроет все карты. Ужасно боится, что с жалостью и отвращением. Кто-то хватает за изгиб локтя, без силы, но чтобы не упустить. Минхо оборачивается дёргано, видит Чана, который смотрит настороженно, озадаченно. — Ты бы видел себя. Будто с десяток иголок пустили по венам, и вот они достигают сердца. Минхо в ужасе. Говорит несвойственно низко: — Чан, не трогай меня. — Да что с тобой? Хо ведёт плечом, освобождается от касания: — Не трогай меня. Не говори со мной. Не подходи ко мне. — Так, ты давай, успокойся, — Бан тянется обратно в попытках привести в чувства, но аж вздрагивает от повышенного голоса. — Не надо меня трогать, Чан! — сам своей же интонации пугается, делает пару вдохов-выдохов. — Я еду домой. Один еду домой, ладно? — Блять, я же говорил, этот утырок ни до чего хорошего не доведёт. Успокойся, Хо, я здесь, всё хорошо. Неверящий взгляд пронзает председателя, Ли словно оживший труп перед собой увидел. — Ты серьёзно? Ты не понимаешь? — Что я должен понимать? Что тебя до белого каления доводит какой-то… — Хватит. Хватит, Чан, я прошу тебя, замолчи. Я домой. Чан не догоняет, только кулаки в карманах сжимает. Он первый раз видит Минхо таким — отчаявшимся, но, что непонятнее, злым. Минхо никогда Чана не отталкивал, и всему виной проклятый Хан Джисон. Бан хочет догнать, но сама ситуация шокирует настолько, что он в собственных действиях и намерениях теряется. Проходя мимо курилки, Минхо задерживается, подкуривается раза с пятого, потому что пальцы трясутся, не попадая толком по кресалу. Во рту горчит, что должно немного отвлечь, вот только ничерта это не отвлекает. Когда наконец добирается до телефона, там висит последнее сообщение от Хана: «Ты где?». Нигде. Минхо нет, просто как человека нет. Теперь нет. Лишь под веками будто нарочно, слишком по-живому влага копится, потому что так хочется ответить, что стоит тут, курит, ждёт его. Но Хан ведь не придёт. Хан, возможно, вообще теперь никогда не придёт. В квартире всё усугубляется. Там у кровати стоит вторая гитара, на спинке стула висит флисовая кофта. В раковине две кружки. В ноутбуке отдельным браузером открыта не своя почта. Это пытка. Минхо в аду. Он кидает форму в рюкзак и собирается поехать на работу. Плевать, что приедет почти на два часа раньше нужного. Потому что ещё хоть десять минут в приевшемся помещении норовят стать фатальными. Минхо столько раз старался рефлексировать над подобным. Жизнь часто заставляет плыть против течения, но сейчас мышцы затекают, полнятся гвоздями и не шевелятся. Дохло не шевелятся, когда с тебя сдирают то, что успело практически стать второй кожей. Снова. Он жил последний месяц от одного трепетного дыхания до другого, а теперь не представляет, как хотя бы допустить мысль, что он снова в точке невозврата. Острые предметы начинают слишком выделяться на фоне остальных, но Минхо знает, он бы не простил его даже за мимолётное допущение подобных способов решения проблем. Выходит из квартиры, гибло убеждая себя — за полтора рабочих дня попустит. Все эти мысли — не более чем следствие колоссального выброса кортизола. А когда успокоится, точно придумает, как двинуться дальше. У людей бывает и хуже, намного хуже. За день легче не становится. Как и за два. Хо поменялся сменой с одним из напарников, лишь бы домой не возвращаться, но более взять смен не позволили. Потому что уже заговаривается, разбирает фамилии только после многократного повторения, допускает ошибки для его работы непозволительные. Он пытался подремать, но глаза не закрывались. В темноте мысли слишком громкие. Хан ничего не написал, а Минхо смотрел в диалог столько раз, что «Ты где?» уже лишилось смысла, как когда одно и то же слово много раз повторяешь без остановки. А вот где буквы сменяются, так это в диалоге с Чаном. Число непрочитанных перевалило за двадцать, но Минхо нечего ему сказать. Ни как он, потому что никак, ни чем занят, потому что Чана не касается, ни что это такое было, потому что пусть сам подумает. Домой всё-таки приходится вернуться. Двое суток толком не спавший организм должен был хоть немного сменить приоритеты, выдвинуть на передний план базовые потребности, но у стонущего сердца планы совсем иные. В сухом остатке остались только ссутулившаяся надежда на лучшее, ужасная слабость и нестабильный эмоциональный фон, напоминающий покосившуюся скрипучую качель. Хо скидывает куртку на пол, не замечая скатывающихся по щекам слёз. Он ответственно отработал свои смены, не позволял помутневшей заводи чувств просачиваться на виду непричастных постояльцев, но в квартире каждая мелочь заставляет внутренности скручиваться. За рабочее время Минхо, кажется, успел всю свою жизнь отсмотреть, как потёртую киноплёнку с плохим звуком. Пытался хоть немного разложить по полочкам, но полки срывались с петель каждый раз, стоило кадрам последних четырёх лет затмить собой оставшиеся. Он не гасит свет, не пьёт кофе — хлебает полстакана холодной воды. Не расстилает постель, не умывается, даже не переодевается. Валится на кровать еле живым грузом, а перед глазами вновь Хан. Минхо держит телефон, не особо отдавая отчёт своим действиям, просто понимает, что нужно сделать хоть что-то. Минхо не хочет терять Хана. Ужасно, катастрофически не хочет. Не может.

Минхо

«Тогда произшло не то оч ём ты подумал»

«Я правда ничего нехотел, ноне мог остановить прости»

Только бы Хан не ответил сейчас. Ли не в состоянии думать и выстраивать адекватные причинно-следственные связи. Если бы он прочитал свои сообщения на думающую голову, понял бы, что, когда так пишут, как правило и произошло именно то, о чём человек подумал. Но разве когда-то эта ебаная вселенная вставала на его сторону? Хан «Ты пьян?»

Минхо

«Я не спал с того дня»

«Почти»

Хан «И как часто ты не хотел?»

Минхо

«Я не знаю»

«Не первый раз но это уже не так важно»

«Мне оченьтрудно думать сейчас чтобы описать что происходит»

«Пожалуйста давай просто затра поговорим»

«Надеюсь ты в порядке»

Ответа не следует. Буквы на экране двоятся, белки глаз болезненно живописно усеянны паутинками раскрасневшихся капилляров. Минхо пытается дождаться ответа, но не дожидается. Телефон в расслабленных пальцах автоблокируется от длительного бездействия, когда владелец наконец ровно дышит и, к счастью, не видит снов. Ведь сладкие в таких случаях редко снятся.

-------- ≪ ✾ ≫ --------

Если бы у людей имелись лазеры в глазах, Хан наверняка бы уже прожёг не только шесть этажей над собой, но и сам озоновый слой — так настырно он пялится в потолок. Хан не понимает, что делать. Два дня зациклились в круговороте из отвратительного сна и лезущего, по ощущениям уже через поры, дерьма. Джисон не может толком поесть, впихивает в себя еду, лишь бы не урчало. Не может нормально поспать, но спит нездорово много, а в те мутные бодрствования, когда сон в организм уже не лезет, хочет выть. Но сейчас все пороги пройдены. Хан спать совершенно не хочет. Лежит, пересчитывает шероховатости на пластике и ужасно хочет Минхо написать, но каждый раз словно за запястье хватают. Одно осталось неизменным: он всё ещё хочет расквасить председателю ебало. Даже не понимает, за что, он ведь не видел картины в целом, но для Хана, если тебе сказали «нет» — значит нет. А всё, что он тогда услышал — мерзко, даже если потом Минхо скажет, что это у них игры такие. И если он так скажет, Хан не знает, что сделает. Убьётся, пожалуй. Он влюбился, железобетонно влюбился, и от этого осознания в окно выйти хочется. «Буду стараться, если человек дорог», — так однажды сказал Минхо. И где это всё? А Хан что делает? Хочется самому себе пощёчину влепить, ведь честный ответ — тоже ничего, потому что снова по рукам и ногам вяжет мысль, что никому, кроме него, эти старания не нужны. Как на заказ, в комнату является сосед, который на каникулах вспомнил о том, где официально числится. Джисон мямлит какое-то приветствие и решает, что находиться в помещении с посторонними желания не имеет. Натягивает первые попавшиеся вещи, бредёт самым заученным маршрутом бездумно, к ВУЗу. Феликс его потерял за эти пару дней, догадался, что что-то произошло — слишком хорошо Джисона знает. Но Хан отчего-то молчит партизаном. Будто, пока события и мысли сидят неозвученными, они реальны лишь на половину. Феликс наверняка бы сказал чего-нибудь умного. Поддержал, советов дельных дал. Джисон даже знает, каких: не заливаться пиздостраданиями, а пойти и поговорить нормально. А то Джисон не в курсе. Вот только советы эти такие классные и умные, пока советуешь их, будучи в стороне от событий. Со стороны всегда ведь виднее. Хан в тот день наговорил столько, что теперь не представляет, какими словами начинать с Минхо диалог. Да и сам Минхо ведь на работе должен быть. По крайней мере… Точно был. Хан даже этого теперь не знает. Всё, во что уже верит Хан — что Минхо тогда было искренне жаль. Когда не жаль, так не смотрят, а Хана грызут навязчивые мысли, что единственный из них троих теперь проебавший — он сам. Он добредает до всё той же небольшой площади перед корпусом, отмечая, что на ней как-то уж слишком безлюдно. Смотрит на время, и лёгкий ступор охватывает. Оказывается, уже одиннадцатый час ночи. Скамейка у памятника выделяется единственным чётким объектом, и у Джисона точно в черепе плавится, ведь на ней так ясно видится Минхо. Слушающий что-то через свои дряблые наушники, постукивающий ногой. А затем так мило улыбающийся. Ноги ведут сами. Он приземляется на место своей секундной галлюцинации, устало задирает голову. На тёмных радужках могли бы отпечататься мириады звёзд, небо сегодня удивительно чистое, но отпечатываются лишь блики фонарей. «В его глазах космос покрасивее будет». В наушниках что-то фоном играет, и Хан решает добить момент, включает Nicelback — Lalluby. Образы из памяти плещутся, как карпы в озере, пускают рябь, ныряя обратно в омут… Образы не только Минхо. Воён, Чонсу, бессовестный четверокурсник, несколько лиц, чьих имён уже не вспомнить. Хана их пути уже совсем не касаются. Он пытается приструнить внутреннего чертёнка мыслями: «Наверняка всё у них хорошо», но мимоходом-таки закрадывается надежда, что хоть один хоть разок жалел о своём выборе. Кто-то тормошит за коленку. Хан неряшливо вынимает наушники, едва не роняя. — Хан? Какие люди! — даже в хоррорах скримеры менее пугающие. — Пиздец, Юри, напугала. Кто так делает? — Я подумала, ты уснул тут. — Сигарету не одолжишь? — А давно ты курить начал? — Минуту назад. — Лучше бросай, — посмеивается девушка, протягивая пачку с зажигалкой, — ждёшь кого-то? — Нет, — Хан подкуривается, — просто погрустить немного пришёл, — возвращает сигареты. — Спасибо. — Я бы поболтала с тобой, но тороплюсь. Долго не грусти, заболеешь. — А от сигарет рак бывает. — Я поняла, ты сегодня очень грустный. Ладненько, выше нос, я побежала. — Спасибо ещё раз, пока-пока. От первой затяжки хочется кашлять, на языке отчётливый вкус старшей школы с примесью первого курса. Джисон никогда зависимостями не страдал, уже и не помнит, почему бросил. Дорого, наверно, стало. Он глотает дым, морщится, ведь едкий запах впитывается не только в одежду, а заодно и органы в себе маринует. Когда истлевает около половины, голова слегка кружится, он снова её запрокидывает. Звёзды теперь теряются в сером тумане, но какого-то чёрта это действительно успокаивает. Всё начинает казаться каким-то далёким, абстрактным. И у Хана наконец получается оценить ситуацию с безучастной точки зрения. Верно, он же совсем ничего не знает, но почему-то извёл себя так, словно его прямым текстом отшили. Он так старался дать им время, чтобы в нужный момент докопаться до чужой боли и с самыми чистыми намерениями помочь отпустить, но сейчас сидит один, курит, пока любимый человек, возможно, в этой самой боли топится. Пятерня зарывается в чёлку, с очередным протяжным вздохом и мыслью: «Надеюсь, я реально всё не правильно понял. Хотя, кого я обманываю» Когда пальцы жжёт у фильтра, он сдвигается ближе к краю скамейки, избавляется от источника зловония. Думает, что напишет. Точно, напишет и будь что будет. Только в мессенджере кое-кто, оказывается, уже полчаса ждёт его ответа. Джисон перечитывает имя несколько раз, будто зрение может его подвести. Вся добытая сигаретой отрешённость улетучивается. Ей на смену приходят животная озлобленность с обострившимся чувством справедливости. Чан «Где Минхо?»

Хан

«Не знаю»

«Я его с собрания не видел»

Ответ себя ждать не заставляет. Чан «Вы не общались?»

Хан

«Нет, но у него смены на эти дни стояли»

Чан «Он пропал, за два дня ни на одно сообщение не ответил» «Трубки не берёт» «Если это из-за тебя, я не знаю, что с тобой сделаю» Хан вертит телефон, борясь с желанием швырнуть его куда подальше и посильнее. В каждом нервном окончании зудят десятки предположений, куда мог деться Минхо, а на губах мелкими укусами распускается немая ругань. Пообижался, довыёбывался. Всем всё, наверно, доказал. Минхо в сети, значит, половина худших предположений отваливаются. Джисон теряет счёт минут, пока думает, с чего тактичнее подступиться, хотя по-хорошему нужно бы спросить: «Ты где?». Но ебучее «Ты где?» уже третий день висит прочитанным без ответа. Столько слов можно было сказать в тот день, а Хан наговорил самых поганых. Да и хорошие все нарушил. Чан «Хан, я начинаю пиздец как злиться» «Вы меня вдвоём теперь игнорировать решили?» Минхо «Тогда произшло не то оч ём ты подумал» «Я правда ничего нехотел, ноне мог остановить прости» Диалог с Чаном теперь не представляет никакого интереса. Хан будто успешно завершил ещё не начавшуюся поисковую экспедицию. Минхо её завершил, и самым старающимся, видимо, оказался тоже Минхо. Джисон почему-то уверен, что Минхо не мог напиться. Однако если он аж по буквам промахивается, значит… Хану страшно представлять, в каком он состоянии, но лучше ответа в голову не приходит. Естественно, там произошло именно то, о чём Хан в первую очередь и подумал. Один вопрос, и Хо, сам того не понимая, привёл неоспоримое доказательство. Хан не глупый, чтобы понять, что Хо не хотел. Хан даже не хочет разбираться, насколько ровно наблюдения и факты состыковались в голове, в его видении сейчас всё стало слишком ясно. Ясно настолько, насколько бы он по правде и не хотел предполагать.

Хан

«Слушай, Чан»

«Я тут у уника»

«Ты же тоже рядом живёшь?»

Чан «И?» «Поговорить хочешь?»

Хан

«Хочу»

«Я у памятника»

Чан «Ладно, скоро подойду» Звёзд уже совсем не видно за поволокой облаков. Монотонное ожидание капает на нервы до потрескавшихся шелушений, и злости от этого ничуть не убавляется. Чем больше Джисон думает, тем сильнее жалеет, что вообще позвал Бана, потому что говорить с ним уже совсем не хочется. Хочется только по лицу разок хорошенько зарядить. Хан впервые встречается с Чаном один на один в неформальной обстановке, сходу читает на лице неприязнь. Весь Чан выглядит так, точно делает Хану самое великодушное одолжение из всех, на которые вообще способен. Знал бы только Джисон, что за лицом председателя залегает нечто, сравнимое с первородной ненавистью. — Слушаю внимательно, — тон холоднее снега под ногами. Джисон учтиво поднимается, равняется с председателем на расстоянии шага. — Минхо нашёлся, если тебе интересно. Чан тут же меняется в лице, маски трещат куда быстрее, чем он хотел бы. — Ты же говорил, вы не разговаривали. — Теперь разговаривали, — не в характере Джисона, но сейчас так и хочется ртутью плеваться. — А тебе он не писал? Хотя, ты бы не спрашивал, если бы писал. — Чего ты добиваешься, Джисон? — Я хочу понять, что между вами происходит. Послушать твою версию. — О-о-о, так если вы так хорошо общаетесь, чего же он тебе не рассказал? — Он сказал, что вы друзья детства, только, по-моему, друзья детства не лезут к друзьям против их воли. Как в каморке, например. У Хана шкала агрессии поднимается несвойственно резко. У Чана совсем предохранители слетают. — А что ты вообще знаешь о том, что и по чьей воле происходит? Я не знаю, насколько ты успел примазаться, но не лезь в дела, которые тебя не касаются. — А по-моему, они уже очень меня касаются. — Слушай, Джисон, ты пришёл туда, куда тебя не звали. Творишь то, чего творить не должен. Я знаю его почти столько, сколько себя, и знаю, каких уёбков к нему подпускать не стоит. Я вытаскивал его с такой ямы, которую ты своим недалёким мозгом даже вообразить не можешь. — И что теперь? С каких пор ты пуп мира, который решает, что для человека нужно, а что нет? Ты вытащил его с ямы? Крутой. Может, тебе орден какой выдать? С каких пор ты выдал себе право решать, с кем людям хорошо, а с кем нет? — Потому что я знаю, с кем ему хорошо, а с кем нет. — А Минхо ты об этом не забыл спросить? Почему-то он о тебе отзывается как о друге. А ты о нём — как о своей собаке. — Не провоцируй меня, Хан. Несостоявшийся нарик с дырой в голове, который только и умеет, что не держать хуй в штанах и пиздеть. Ты думаешь, я не видел, чем ты занимался на первом курсе? Думаешь, я не вижу, что у вас с Сынмином происходит? Ты хочешь сказать, это ахуенное предложение? — Что ты несёшь? Не видящий краёв психопат, который банального «нет» не понимает, это для тебя ахуенное предложение? А ты Минхо хоть раз спросил, хорошо ему там с тобой или нет? Я вот не спрашивал, хотя, по-моему, стоит. Почему он от упоминания твоего имени холодным потом покрывается? Думаешь, это так незаметно? Почему он в твоём присутствии немее рыбы? Почему даже в студсовете все считают вас не друзьями, а говорят, что ты за ним, как шакал, таскаешься? Ты хоть знаешь, как у людей дружба выглядит? — Хан, — когда тебя очень даже не двусмысленно хватают за грудки, надо бы защищаться. Но защищаются, когда боятся, а Хан почему-то не боится от слова совсем, — замолчи. — А-а-а, ты же слишком пиздатый, чтобы о таком задумываться. Знаешь, я даже не хочу представлять, что ты такое, если ты сломал человека настолько, что он идёт к тебе, даже когда не хочет. Я не умею держать хуй в штанах? Да пусть, блять, так, но знаешь, в чём отличие? Я хоть какие-то выводы из своих ошибок делаю, а ты даже не можешь признать, что ведёшь себя как еблан. Со мной люди хотя бы по своему желанию ебались. Кулаки на груди сжимаются сильнее, Джисон понимает: ещё слово, и на лице будет красоваться ссадина. А по физиономии перед собой видит: если только на лице, это можно считать везением. — Я сказал, заткнись, пока не поздно. — Или что? Ударишь? Бей, давай. Людей с собой трахаться ты так же принуждаешь? Потому что кроме рожи злой и кулаков не умеешь по-другому личные вопросы решать? Правая щека вспыхивает острой болью. Хан отходит на пару шагов по инерции, глядит исподлобья, как фигура напротив пыхтит разъярённым быком и кулак встряхивает. Внутри кипит и плещется, Джисон разминает запястье, но в последний миг останавливается. Больше всего он хочет сейчас зарядить Чану так, чтобы тот кровь минут десять отхаркивал, но если ударит, будет не лучше. Приходится и дальше атаковать другим, ведь молва не врёт — когда надо, пиздеть Хан горазд ещё как. Иногда и когда не надо. — Что и требовалось доказать, — возможно, зря это было. Он не успевает выпрямиться, как за ворот повторно хватаются, но Хан смотрит до того обнаглевши, что Чан его не избить, убить готов, — веришь, нет, я бы сейчас тебе всю морду расквасил, даже если встать потом не смогу. Но вот сука, я же не ты. Следующий удар летит туда же. Драться Чан не умеет. Бьёт туда, куда уверен. У Хана кожа на скуле рвётся, но не настолько, чтобы кровь ручьями потекла. Алые бусинки проступают, замерзая на морозе. Джисон осторожно касается щеки, шипит от боли — посинеет завтра, скорее всего, знатно. — Пиздуй отсюда, Джисон, пока я тебя до полусмерти не поколотил. А поверь, я могу так, что ты и имени его не вспомнишь. — Вот и весь ты, председатель. Если тебе интересно, мы с ним даже не спали. А знаешь, почему? Потому что я умею держать хуй в штанах, когда человек об этом просит. — Ты нихуя не знаешь, Хан! Ни-ху-я, — Чан вообще не старается, третьим ударом метит туда же, куда и первые два, но в этот раз Хан уворачивается. Хан, вообще-то, тоже дерётся так себе, но третий раз подставляться не собирается. И бить не собирался, но само как-то вышло, слишком угол удобный, чтобы не воспользоваться. Чан от прямого попадания локтем по носу отшатывается, но скорее от шока. Даже кровь носом не пошла, у Хана слишком дутая куртка. — Как же я тебя ненавижу. — Я так и понял. Но это, если что, за Минхо было. Чан сплёвывает, проверяет — кровь действительно не пошла. Упирается ладонями в колени и наконец говорит не повышенным тоном. — У меня нет времени с тобой возиться. Просто скройся с глаз. Уйди из студсовета. Отстань от Минхо, и, может быть, это будет последний раз, когда тебе в лицо летит. — Ещё чё придумаешь? Ты же красивый. Тебя научить, как находить еблю на одну ночь? Это бы тебе от него отстать, потому что ты ёбнутый. Ты реально психопат. Решение за Хо, но если ты думаешь, что что-то сейчас доказал, ты тупой. Ты реально тупой. — Уйди, Джисон. Просто уйди. Ты меня в последнее время уже так заебал, что и представить не можешь. Ты всё портишь. Всё, блять, портишь. — А по-моему, это ты, блять, портишь. И свою жизнь, и чужую, судя по всему. Полечись. Чан скрывается среди зданий корпусов. Хан опускается на ту же несчастную скамейку. Щека сильно болит. Если задуматься, он же и правда нихуя не знает, но сейчас уверен, что ни в чём не промахнулся. Если бы он хоть в одном слове был не прав, Чан бы так не реагировал. На Чана много клевещут, потому что ему часто завидуют, но, как с Джисоном, он не разбирался ни с кем. До Хана бы слухи точно дошли. Он снова вертит в руке телефон, и щека будто совсем перестаёт саднить. Саднит в душе. Если бы он снова оказался проходным вариантом, наверно, это бы сильно подкосило. Но осознание, что дорогому человеку делали больно, долгое время делали больно, подкашивает не меньше. — Ты наверно спишь, жемчужинка… Что же делать-то?

-------- ≪ ✾ ≫ --------

В первый и последний психоделический сон вклинивается мелодия звонка. Вклинивается долго, надоедливо, пока на границе бессознательного до Минхо не доходит, что весь сон несчастным звонком и спровоцирован. Трудно сказать, проснулся ли он, но палец тычет в кнопку «Ответить». Сколько он вообще проспал? Час? Два? Без разницы, ощущается как нисколько. — Да... — губы почти не шевелятся, веки великим чудом приоткрылись на миллиметр. — Минхо, дома? Прости, что бужу. — Хан? — Минхо старается приподняться на локте, принять сидячее положение, но тело тряпичное. — Да. Я тут в парке сижу, где мы гуляли. Долго думал, звонить или нет. Не сдержался. Я с Чаном виделся. Он трёт глаза большим и указательным пальцами. В черепной коробке опил. Он точно проснулся, или это более вменяемое продолжение того неразборчивого сна? — Кто? То есть, с кем? — С Чаном. — Так, секунду, — приходится подняться на ноги. Если не поднимется, уснёт обратно. Он елозит рукой по подоконнику в поиске сигарет, но сигареты в куртке. Да что ж такое. Открывает окно на проветривание и вроде теперь немного просыпается. — С Чаном? Зачем? — Долгая история. Ну, хотя, так-то быстрая, но лучше её не по телефону рассказать. Я не знаю, насколько правильно понял ситуацию, но короче, мы подрались... Немного. — Погоди-погоди, — сонливость как рукой снимает, — вы что? Боже, я не буду спрашивать, что ты ему наговорил. Он тебе наговорил что-нибудь? — Ничего. Ну, он меня ненавидит. Это я хорошо понял, но это теперь взаимно. Я не хочу ставить тебя перед выбором, но мне уже давно казалось, что тебе... Короче, что что-то неладное у вас происходит. Если честно, мне немного страшно, что я всё испортил, потому что я до сих пор твоей версии не знаю. Но скажи честно, ты не рассказывал, потому что тебя всё устраивало или потому что боялся? Только честно, я к любому ответу готов. — Я не знаю, Хан. Я ужасно боялся, но не могу сказать, чего именно. Его, последствий, твоей реакции или просто... В общем, там история немного сложнее, чем выглядит на первый взгляд, и она не только Чана касается. Я расскажу, я обещаю, теперь точно расскажу, но ты прав, лучше не по телефону. — Я хотел к тебе поехать, но подумал, надо предупредить. Я даже не знаю, зачем звоню, если честно, просто знай, что мы виделись, и я очень поговорить с тобой хочу. И увидеть тебя на самом деле очень хочу. Но если ты сейчас устал, то лучше спи. Хотя, конечно, ты устал. Короче, бля... Я просто очень позвонить хотел. Всё. — Так ты всё равно можешь приехать. Тебя ведь в общагу уже не пустят. Или тебе, наверно, не очень захочется со мной в одной кровати спать. — Ну и глупости ты говоришь. Хотя зависит от того, что ты мне расскажешь. А может, уже и не зависит, раз я уже сижу с расквашенной щекой. И знаешь, странно так, я даже не жалею. Короче, жди. Хочешь чего-нибудь? Я могу в круглосуточный зайти... Минхо елозил взглядом по двору своего ЖК — там всё обыденно для двух часов ночи. Тихо, спокойно. Одна парочка возвращалась с позднего свидания. И знакомое пальто. Настолько, что Минхо теперь не слышит Хана. Тот вроде что-то про магазин говорит, но у Минхо в одно ухо влетает, из другого вылетает. — Хан, как давно вы с Чаном разошлись? — А? Минут тридцать назад. Ну сорок, может. Я не засекал. — Ты можешь к Феликсу поехать? — Минхо раздражённо жмурится, когда слышит сигнал домофона. И всё-таки боится. Ужасно боится. — Он приехал к тебе? Блять, мне тут не десять минут добираться. Не открывай. — Мы не первый день с ним знакомы, не надо так переживать. — Он ушёл пиздец какой злой. — Чан много на что постоянно злится, поверь. Просто вы этого не видите. Он ничего мне не сделает, может, покричит немного, раз очень злой. Нам давно пора было поговорить. — Не открывай. — Всё нормально, Хан. Минхо стоит, задерживая палец над злосчастной кнопкой. Сколько бы он ни говорил, что ничего страшного не произойдёт, рёбра клеткой еле сдерживают предчувствие чего-то опасного. Ли не знает, что Хан наговорил Чану, но если после двух дней игнорирования в свой адрес тот сорвался и приехал, собирался долбиться в домофон, пока Минхо не проснётся и не откроет — Чан не просто зол, скорее всего, он в бешенстве. Минхо никогда не испытывал на себе бешенство Чана, но с ликом этого бешенства знаком не понаслышке. Последние яркие вспышки остались ещё классе в восьмом, когда к ссадинам, полученным от отца, добавились ссадины, которые Чан зарабатывал, сбивая кулаки об отца. Минхо деталей тех событий уже почти не помнит. Но даже если психика не запоминает подробностей, факторы потенциальной угрозы она, оказывается, хранит предельно дотошно. — Я приеду как можно быстрее. — Не входи, пока он не уйдёт. Если мы тут втроём все на взводе окажемся, точно ничего хорошего не будет, как бы соседи полицию не вызвали. Я отключаюсь. В трубке слышатся короткие гудки. Джисон в ступоре осматривается по сторонам, быстрее, чем на такси, он не доберётся. Разве что на Сынмине, но звонить Сынмину — вариант гиблый. А, точно, Хан ещё и в чёрном списке. Мнимая паника прокатывается по позвонкам. Получить по собственному лицу было ожидаемо. Допускать, что из-за тебя по лицу получит любимый человек — паршивее удара ниже пояса. Хан мысленно кроет себя трёхэтажным матом. Как он вообще мог подумать, что после случившегося Чан попрётся к себе домой. Минхо ожидает у двери и не знает, на что надеется сильнее: что Хан будет долго добираться, или что Чан по пути хоть немного остыл. Тело уже мало чего способно вырабатывать, но что-то, оставленное на крайний случай, сейчас активно включается в работу. Минхо подбирает брошенную куртку, закидывает на пуф и чувствует не тремор — натуральную крупную дрожь. Не открывать уже не разумно. От долгого стука соседи проснутся. Он еле расправляется с замком. Вид Чана последний воздух из лёгких вышибает. Председатель пролетает к кухне пулей, вжимается ладонями в спинку стула до проступающих вен и зеленеющих пальцев. Пыхтит. Минхо осторожно захлопывает дверь, забыв банально закрыться. Кошачьей поступью скользит мимо Чана, приваливается копчиком к столешнице гарнитура. И не понимает к чему готовиться, но первым подать голос не решается. Страх, перекатывающийся меж косточек чем-то абстрактным, теперь кучкуется в районе солнечного сплетения. Дикий, спрессованный и ничем не разбавленный. Чан будто усиленно обмозговывает план мести, но не справляется, только пальцы сжимает сильнее, хотя сильнее уже некуда. Сам себе на что-то качает головой и взрывается. — Два дня, Минхо! Два, блять, дня! Ты не ответил ни на одно сообщение. Не принял ни одного звонка. Не отписался ни о чём. А потом твой ебучий Джисон является и выставляет меня насильником! Что происходит?! Минхо в прострации хлопает ресницами. Он ожидал, что раз дошло до драки, то они там точно не о комиксах болтали, но что Хан настолько в словах не сдерживался... — Чего? — Чего?! Может, ты мне пояснишь, чего? Всё было, сука, нормально. Пока не появился он. — О каком нормально ты говоришь, Чан? Что для тебя не нормально? — Может, то, что ты кидаешь меня в рождество? Может, то, что сбегаешь от меня, а потом игнорируешь? Может, то, что этот ебаноид потом является и говорит, что мы ебёмся против твоей воли?! — Чан, — перекати-поле вместо хоть одного адекватного предложения. Минхо хочет жрать, хочет спать, по крайней мере хотел бы, если бы сердце выдавало хоть на пару десятков поменьше ударов в минуту. — Я не сбегал от тебя. Почему ты просто не можешь понять, что я хочу быть с человеком, который мне нравится, и оставаться твоим другом. Но ты ведёшь себя так, будто тебя кроме возможности выебать меня ничего не интересует больше. — А тебя это не интересует? — А ты не видишь? — Нет, — председатель делает шаг навстречу. У Минхо желудок готов наружу выйти, — не вижу, Хо. Всё, чего я хочу последние три года, последнюю, блять, всю эту ебучую жизнь, чтобы ты смотрел на меня. На меня. Что ещё мне нужно сделать, чтобы ты смотрел на меня, как на них? — Найти себе того, кто будет на тебя смотреть так, как я на них. Какой реакции ты ждёшь, если тебя даже близко не волнует, чем я живу и чем интересуюсь? Ты не хочешь меня слушать, ты не хочешь со мной выбираться никуда, куда было бы интересно мне. Ты, блять, даже фильм, который ты и выбираешь, досмотреть со мной не можешь. Это не то, что в рамки отношений, это даже в дружбу сомнительно вписывается. — А он ебать с тобой везде таскается. Много фильмов посмотрели? Может, он был с тобой, когда ты загибался? Когда выл, не мог нормально хотя бы пожрать. Если бы не я, тебя бы даже здесь сейчас не было. Понимаешь? И ты всё равно, блять, на одни и те же грабли. — А ради чего ты это делал, Чан? — каждая буква клеймом подкожно впивается. — Какой благодарности ты ждёшь? Я хоть раз спросил тебя за годы, которые я был с тобой рядом, пока рядом не хотел находиться никто? И не спрошу, Чан. Я всё старался сделать, чтобы тебе, тебе, блять, было не одиноко. Но волновало ли тебя хоть раз на самом деле, каково было мне? — Тебе было хуёво, Минхо. А знаешь, почему сейчас ты решил пойти скакать по чужим хуям? Потому что стало легче, из-за меня стало легче. — А тебя что-то кроме ебли в отношении меня интересует? Ты сказал, что ничего под это не ставишь. Ты сказал, что когда придёт время, мы без проблем всё остановим. И что сейчас? Чан, вокруг дохуя людей, кто поймёт твои запросы лучше меня. Ты не хочешь их видеть и мне не даёшь вздохнуть спокойно. Если ты думаешь, что они ничего не хотят видеть за образом ахуенного первого парня института, то я тебя расстрою. Ты такой же. Ты не хочешь никого видеть. — Я просто не понимаю, нахуя мне кого-то видеть, если мне кроме тебя никто и даром, сука, не сдался. — Так пойми, что сдался! Я не хочу с тобой спать, Чан. Тебя даже в постели не ебёт, что мне нравится. Ты за два блядских года не умудрился запомнить. Я хотел быть твоим другом, нормальным, как у всех нормальных людей. Но даже, когда я говорю тебе нет, ты не останавливаешься. Ты будто нарочно продолжаешь. Ты мало того, что меня не слышишь, ты каждый раз мне напоминаешь, что со мной что-то не так. Ты жмёшь меня, как бездушную куклу, в этот сраный диван, целуешь. Пытаешь выставить всё так, будто я с половиной универа успел перетрахаться за две недели. Вечно ведёшь какое-то нахуй никому не нужное соревнование. Зачем? Хочешь доломать? У тебя ахуенно получается. Я не хочу быть с тобой парой. Никогда не хотел. И не делай вид, будто не знал об этом. Я устал, Чан. Я пиздец, как устал. Я боюсь тебя. Я за тебя, блять, уже боюсь. Стул с грохотом валится. Минхо не знает, какие именно слова зацепили так метко, но Бан делает то, чего Хо, даже зная друга, предположить не мог. Чан смотрит глазами, заражёнными тем самым бешенством, вцепляется в плечо Ли так, что тот хмурится от боли. — Боишься за меня? — сильное тело наваливается. У Минхо снова нет путей отступления. Он прогибается назад, опирается о столешницу, но, к сожалению, спина не резиновая. Чан встряхивает так, что Ли бьётся затылком о дверцу шкафчика. Удар терпимый, но Минхо не может поверить в сам факт того, что Чан позволяет себе такое. Минхо бы мог попытаться ответить, оттолкнуть, но стоит парализовано, боится хоть на секунду допустить, что Бан сделает, если попытаться ответить. — Боишься за меня?! Ты хоть представляешь, сколько людей хотят оказаться на твоём месте? А я весь твой, Хо. Проси что угодно, я, блять, у твоих ног, но тебе же ничего не нужно, — он до содранной кожи ударяет кулаком возле головы Минхо, упирается коленом меж его ног, до ощутимых вмятин сжимает предплечье. Чеканит слова в считанных сантиметрах от лица Ли, будто так они способны лучше впитаться: — Тебе ничего, сука, не нужно. Я злодей, я тебя не понимаю, говорю не то, я ебу тебя не правильно. Что же нам, блять, делать? Банального нет не понимаю? Показать тебе, как ведут себя люди, которые банального нет не понимают? — А ты за себя не боишься? Хватит, успокойся, пока поздно не стало. Просто полечи голову, я умоляю тебя. Всё будет хорошо, только сделай хоть шаг. — То есть, я ещё и больной, да? Пиздец, я просто ушам не верю, — Минхо заносит руку. Если против силы работает только сила, выбора нет, но запястье перехватывают. — Нет, нет, Хо. Даже не пытайся. Может, на кого-то да, но на меня бесполезно рыпаться. Вы тут вдвоём уже столько наговорили, что мне надо хоть как-то ваши слова оправдать, — Чан тянет на себя, лезет под футболку. Ли упирается свободной ладонью в грудь, старается оттолкнуть, настолько немыслимо стараясь поверить, что Чан просто перегрелся, и его ещё можно привести в чувства. — Чан, не надо. Приди ты в себя! Ты сам-то понимаешь, что делаешь?! — О, я в себе, Хо. Это ты, по-моему, немного не туда свернул. — Отпусти меня! Ты же сам потом жалеть будешь, когда голова прояснится. — И ты будешь жалеть, — Чан отпускает резко. У Хо чёткое ощущение, что он разгуливает по канату над пропастью. Это не может происходить с ним. Это не может быть Чан. — Ладно, иди, ебись со вторым таким же Хёнджином, я подожду, утру тебе потом слёзки. Если тебе так необходимо вспомнить, что такое жрать дерьмо, чтобы наконец понять, вперёд. От имени переклинивает. Минхо уже не смотрит на Бана, смотрит сквозь. До этого он не дышал образно, но сейчас задыхается буквально. Воздух в комнате становится настолько плотным, будто Минхо об него с разбега ударяется. Он никому не позволит так говорить. Ни одно блядское создание на планете не может так говорить. Нечто замешивается в груди невыносимым варевом, ищет выхода, но не находит, распирает до агонии. Собственный голос кажется чужим, в ушах звенит. — Убирайся, Чан... Ты сейчас настолько же конченный, насколько твой отец. — Что ты сказал? — Я сказал, убирайся отсюда, — под горлом полнится подступающими слезами. — Ещё хоть пальцем тронешь, я буду вопить так, чтобы соседи вызвали полицию. На кого угодно ты можешь залупаться, но не на Хёнджина. Не на того, кто тебе не ответит. Из-за тебя мне стало легче? Ты чудовище, Чан. Каждое слово настолько же конченное, насколько ты сам. Я повторюсь, иди и полечись. Минхо не знает, что может случиться после подобных заявлений, без понятия к чему готовиться. Может, его отымеют прямо на полу, пока он будет трупом молиться о реальной смерти, ведь он не завопит. Может, в нос прилетит, но Хо в панике. Он в кошмаре, где самое ранимое и родное в одночасье оказалось растоптано. Оно, скорее всего, пройдёт уже к утру, когда сон пополнит способности мыслить адекватно. Минхо прекрасно понимает, что, пожалуй, этого и стоило рано или поздно от Чана ожидать, но не думал, что всё окажется настолько прогнившим. А Бан замирает. Должен сейчас окончательно попрощаться с зачатком здравого смысла, будто до этого он присутствовал, но происходит ровно обратное. Если Минхо говорит, что Чан превратился в отца, значит, Чан действительно мутировал в чудовище. Потому что Чан знает — в отличие от себя самого, Минхо никогда даже не подумал бы о подобных высказываниях только чтобы задеть или заткнуть. — Ладно, я пиздец перегнул. Прости, Хо, я... — Просто, блять, уйди! — это истерика. Сколько бы Минхо от неё не бегал, резервуар переполнился. Голос изломанный. — Какими словами мне нужно сказать, чтобы ты развернулся и ушёл?! Чан всем телом обмякает. Он словно из забвения возвращается. Не из того недолгого, что нахлынуло ещё у ВУЗа. Он словно от многолетнего сна просыпается, когда видит на приевшемся до каждой шероховатости лице разбитость. Которая за годы никуда не девалась, просто он не замечал. Хуже — только и делал, что способствовал. Слов не находится, Бан пятится несколько шагов, разворачивается и уходит. Вылетает из подъезда, бредёт к детской площадке, подавляя желание пойти и расчесать кулаки об ближайшую стену. Усаживается там, куда свет фонарей почти не закрадывается, и понимает, что нужно поехать домой, ведь Минхо его теперь в квартиру не пустит. Не то, что сегодня, вряд ли вообще когда-то пустит. Принятие собственной неправоты кроется в такой же тени, в которой и он сам сейчас сидит. Неизвестно, сколько времени сидит. Только думает: неужели, он и правда настолько ослеп? В себя приходит, только когда замечает машину такси, что останавливается у подъезда, и не задаётся вопросом, кто бы это мог быть. Кто угодно, Минхо не один в доме живёт, но юркая пепельная макушка открывает подъезд своим ключом, и Чан понимает, что всё-таки да, он окончательно ослеп. Всё просмотрел и проморгал. Нужно домой. Здесь ему точно уже не рады. Минхо старается отдышаться, но катится по стенке к полу. Дрожь не проходит. Как и распирающее нечто. Он роняет лоб на согнутые колени, не осознавая ни времени, ни пространства. Только Хёнджин выбирается из не особо охраняемых закромов памяти и дерёт душу самыми озверевшими кошками. Это не забытое и вводящее в ступор тянется по полу ядовитыми плющами, не давая хотя бы заплакать. Сердце не успокаивается, отдышка усиливается. Минхо до сих пор бьётся в агонии страха, не решается оторвать взгляд от живота. Чувствует, что ещё несколько минут, и умрёт. Точно умрёт. Нет ни единой на то причины, но что угодно должно произойти. Комната сужается до метровой площади, и если Ли поднимет голову, его моментально расплющит. Там, вне поля его зрения, гул машин и скорой помощи, там Хан смотрит с осуждением, от которого Минхо никогда не отмыться. Там плачущий Чан и куча гематом. Там чёрная одежда и монотонный голос мужчины. И Минхо непременно там окажется, ещё мгновение, и окажется. Точно окажется. Как-нибудь точно окажется. Споткнётся, раскроит голову, ударится током, падёт с приступом удушья, или сердце само остановится. Столько никогда не пугающих и давно переваренных вещей сейчас когтистыми паклями тянут то в одну сторону, то в другую, и страшнее всего Хо от того, что он не представляет, ни что это такое, ни как это остановить. А затем чьи-то руки мягко обнимают плечи. До судороги знакомый голос уговаривает посмотреть, правда, доносится как из-под непроглядной водной толщи. Хан понимает, что не успел. До того, как он выловил такси и примчался, случилось что-то непоправимое. — Минхо? Минхо? Слышишь меня? Минхо поднимает голову. Джисон язык проглатывает. Теперь его очередь пребывать в ужасе. Минхо нет. Это не Минхо. Размозженная оболочка, где за радужками киты в отчаянии на берег выбрасываются, под глазами синяки пролегли почти лиловые, а мягкие губы в уголке искусаны в кровь. — Хан?.. Я умру сейчас, кажется. Я дышать не могу. — Это я, — он ласково оглаживает щёки, — ну-ка, ну-ка, ты давай, всё хорошо. Дыши глубоко, сейчас пройдёт, — Джисон делает глубокий вдох, Минхо старается повторить. — Мы дома, тут я и Дуни, а ты сейчас успокоишься, и всё пройдёт. Поверь мне, всё пройдёт. Ты же веришь мне? — Верю. Хан спускается руками с щёк на плечи, мягко массирует, дышит глубоко вместе с Ли. Джисон не думал, что несколько давным-давно недосмотренных рилсов о панических атаках когда-то ему пригодятся. Ещё больше не уверен, что вообще действует правильно, но у Хо все симптомы на лицо. — Вот и хорошо. Посмотри, твоя ведь квартира? — Конечно, моя. — Там гитары наши, кофта моя, смотри, даже ковёр тот же. И я здесь. Смотри на меня теперь, — Хан аккуратно гладит коленки, — я здесь. Ты не задыхаешься, видишь, дышишь нормально. — Угу. — Всё хорошо. Мы рядом, значит, всё хорошо. Требуется минут пятнадцать утешительных разговоров, прежде чем Минхо начинает смотреть более-менее ясно. Перестаёт задыхаться. Перестаёт верить в собственную неминуемую смерть. Пристраивается в руках Джисона, не в силах подняться с несчастного пола, а Хан не гонит, понимающе остаётся там с Ли сидеть. — Ты нормально? — Не знаю. Точно лучше, чем полчаса назад. — Что случилось? Ты часто таким страдаешь? — Без понятия... Если честно, по-моему, первый раз. Я с Чаном поругался. Прости, что пугаю тебя. — Нет, нет, нет, только не извиняйся. Главное, что отпустило. Тебе бы поспать, пошли, умоешься, обязательно воды выпьешь, и ляжем. — Я не могу... Я не могу, Хан. Он мне сниться будет, а я не хочу. Столько времени прошло, но я только сейчас вижу, кем он его считал. Или я не хотел видеть. — Его? — Хёнджина. — Кто такой Хёнджин? — Мой парень. Был. — А что с ним? Тяжело расстались? Прости, не говори, если тяжело, это завтра можно обсудить. Минхо делает сиплый вдох. Он давно это знает. Давно всё принял. Почти смирился, вот только озвучивать каждый раз тяжело, как в первый. Без разницы, скажет он это Джисону сейчас или завтра, в голове сей факт всё равно не стираем. А Джисон по-прежнему заслуживает знать правду. — Он умер. Попал под машину. И чуть расслабившееся тело сдаётся, собирается выплакать, даже если кажется, что уже нечего. За Хёнджина у Минхо слёз всегда найдётся. Хотя те, что сейчас проливаются, уже не только за него — за усталость, что столько месяцев копилась, за обиды, что столько времени оставались не озвучены, за какую-то беспричинную радость и облегчение, что Хан здесь. Минхо уверен, будь физически сейчас в более приличном состоянии, совсем по-другому бы выглядел и вёл себя. Не так жалко. Но Хан уже рядом, уже приглаживает волосы, сидит с трясущимся котёнком в руках и понимающе ничего не говорит, не спрашивает. Хан, признаться честно, и не знает, что говорить. В моменте осознаёт слишком ясно, что самые страшные людские трагедии именно так и происходят. Неприметно, буднично, но с достаточной силой, чтобы сломать одного из миллиардов. Одного — для второго самого важного. И самые горькие драмы происходят не на больших экранах, не на страницах произведений, где великий герой самоотверженно борется с великим злом. Они происходят в одной из муравейных квартирок, когда за окном уже совсем остыл очередной вторник. Происходят тихо, пока город спит, пока в приоритете никуда не девшиеся дела рабочие, учебные, либо же за кружкой растворимого кофе по скидке с почти скисшим молоком. И нет у людей никакой панацеи и лекарства от этих трагедий, нет никакого спасительного артефакта или высшей цели, заставляющей шагать вперёд. Людям только и остаётся, как жить с этим, вести внутреннюю войну и продолжать двигаться. И Минхо изо всех сил двигался, настолько, насколько был в состоянии. Он не рыдает истерично, скорее тихонечко и правда как котёнок, чтобы хоть немного попустило. Хан не при делах, он не должен тащить на своём горбу раны ему не принадлежащие, но в его руках так и хочется побыть плаксивым ребёнком, немного запутавшимся, не желающим ничего решать. Чтобы кто-то непомерно важный просто оставил исцеляющий поцелуй на виске, без задней мысли пожелал принять тебя даже такого, не совсем собравшегося и душевно покалеченного. Минхо думается, что и Чан хотел того же, но некоторые вещи уже за гранью, уже не прощаются. Хан Минхо примет. Для Хана любовь давно не только о милых беседах и ламповых прогулках. Для него любовь про ответственность, про чистосердечное желание пробираться сквозь терновники, вырабатывая иммунитет к шипам. Хорошую сторону человека любить всегда просто. Джисон готов любить каждую из граней без исключения, если человек готов сделать то же самое в ответ. И раз Чана здесь нет, а Минхо разрешает себя таким видеть, Хану хочется быть уверенным, что Минхо сделает то же самое в ответ. Минхо уже сделал. Минхо выбрал Хана. — Эй, жемчужинка, пошли умоемся и завтра обо всём поговорим. Я рядом, любые кошмары прогоню, но тебе нужно поспать. — Там куртка моя, достань сигареты, пожалуйста. Прохладный воздух с окна отрезвляет. Оседающие в лёгких смолы, как обычно, ни на что не влияют положительно. Джисон смотрит куда-то вдаль, цепляется глазами за светлячки светодиодов, пока плечо тяготит головой. Приятно тяготит. Минхо затягивается медленно, изображение города на сетчатке едва фокусируется. — Прости, — Хо говорит хрипло, почти не размыкая губ, — тебе не нужно было всего этого видеть. Я вообще не должен был втягивать тебя. — Я хотел быть втянут. Иначе как же тебя тогда понимать? — Сильно щека болит? — Терпимо. Вообще забей. — Надо обработать. — Да там уже всё засохло. — Всё равно надо, заживёт быстрее, — Минхо улыбается совершенно безрадостно. — В обработке ссадин я профи. Наверно, вообще было ошибкой мне в студсовет соваться. — Я тебя видел ещё до студсовета. И то, что ты решил туда прийти, лучший подарок судьбы. Минхо, прости, что спрашиваю, но к твоему бывшему парню он так же относился? — Не знаю... Там как-то всё проще было. Или я не замечал. Наверно, так же. — Ты всё ещё скучаешь по нему, да? — Поэтому так страшно об этом говорить. Не каждый хочет принимать даже сам факт такого прошлого. И я пойму, если ты не захочешь, ведь я всегда буду по нему скучать, — он протяжно выдыхает дым. Небо уже не чистое, но редкие звёзды проклёвываются. — Но зная его, последнее, чего бы он мне желал, это чтобы я убивался и вспоминал. И я знаю, что на его месте просто искренне желал бы ему отпустить и быть счастливым. Так что я очень стараюсь. С твоим появлением, кажется, почти получилось. — Всё будет хорошо. — За последние годы это уже стало звучать как проклятие. — Нет... Теперь всё правда будет хорошо. Обещаю. Он умывается водой ледяной, стягивает с себя вещи на последнем издыхании и не находит ни одной лишней крупицы энергии, чтобы натянуть на себя что-то кроме спортивных штанов. Тело горит и мёрзнет одновременно, так что Хо валится на кровать прямо так. Не желает ни будильников заводить, ни думать о завтрашнем дне. Джисон насыпает Дуни корма, пишет Феликсу, что всё в порядке и чтобы в случае чего не терял, щёлкает замком на входной двери, как положено. Гасит свет. У Минхо кожа мягкая, он теперь не жмётся от прикосновений, хотя Джисон допускает, что это, скорее, из-за усталости. Хо под прохладными руками Хана засыпает, как только веки смыкаются. Засыпает спокойно, потому что невозможно спать мятежно, когда твой дом всё-таки вернулся.