Они

От госпитализации Дима отказался, ворчал и хмурился, Юля нервно топталась рядом и не могла заставить себя надавить, заставить согласиться с требованиями врачей, заставить прекратить упрямиться и сесть в карету скорой помощи, — Дима пережил чертову остановку сердца, но все равно ни в какую не хотел покидать разнесенный дронами участок. Архипова осмотрела Дубина с ног до головы, взгляд её был тяжелый, серьезный, болезненный, Юля надеялась, что Мария скажет своим стальным, требовательным тоном, прикажет, и Дима сдастся, позволит увезти себя в больницу и как следует осмотреть, — Юля точно знала, что у него сломаны ребра, что синяки прямо сейчас расплываются страшными пятнами по светлой коже, пачкают её уродливым подтверждением того, что они чуть не потеряли Диму. У Юли дрожат руки, нижняя губа ходит ходуном, дыхание сбито, она ходит за Димой по пятам, не отстает ни на шаг, впивается взглядом в бледную, потную кожу, впивается и не может отвести взгляд, — Юля знает, что если отвернется, если хоть на секунду закроет глаза, Дима исчезнет, упадет израненным телом на кафельный пол и умрет. Юля не может этого допустить, она должна нести вахту, пока Игорь не вернется, пока он не появится, и они не смогут разделить это бремя, — тогда можно будет прикрыть глаза и быть уверенной, что за Димой присмотрят. Дубин медленно передвигается по участку, помогает прийти в себя тем, кто не ранен, тем, кто ранен несерьезно, размеренно вместе с несколькими сотрудниками проверяет все дроны, оттаскивает в сторону архива, за тяжелую металлическую дверь, — Юля видит, как напрягаются его желваки, как бледные дрожащие от натуги, усталости и боли пальцы сводит судорогой, видит, как лицо становится попросту белым. — Дубин! — Архипова кричит с другого конца участка, двигается разъярённым львом, её лицо суровое, испуганное, нервное, Юля, стоящая рядом с Димой, наблюдающая за ним последние несколько десятков минут, но так и не попытавшаяся его остановится, дергается, растерянно ведет плечами, сглатывает и водит взглядом между Димой и Марией, — Архипова смотрит на неё с некоторой злостью. Пчелкина вдруг осознает, что Дима, их родной, милый, родной Дима, чуть не умер, что они с Игорем его почти потеряли, что он пришел в себя всего ничего назад, что он отказался от госпитализации после остановки сердца, что он рвался работать дальше, — Дима пытался сделать что-то, когда должен был сидеть и просто спокойно дышать. — Брысь отсюда! Иначе я тебя выгоню. — Но… — Никаких но, Дубин! Или садишься и сидишь, раз домой не уходишь, или я тебя в больницу насильно засуну. Дима вздрагивает, смотрит забито, печально, дыхание у него поверхностное, в глазах лопнули капилляры, он выглядит так, словно вот-вот потеряет сознание, — Юля охает, собирается в кучку и бросается к Диме, встает рядом, придерживает за плечи, мягко и аккуратно, она и представить не может, как ему сейчас больно, она гладит по широкой спине, успокаивающе целует в щеку. Архипова смотрит, не отворачиваясь, выжидает. — Не надо в больницу, — Дима хрипит, голос срывается, с губ слетает судорожный, болезненный выдох, он зажмуривается, цепляется за Юлину руку, склоняя голову к ее плечу, — Пчелкина подхватывает усерднее, осматривается судорожно по сторонам, Диму нужно посадить, принести воды и дать отдохнуть, Архипова кивает в сторону стены, куда оттащили весь ненужный хлам, оттащили и простреленное, но вполне себе живое кресло. Юля тянет Дубина в его сторону, делает всего шаг, как он спохватывается, выпрямляется, закусывает губу, чтобы не застонать от боли в простреленной груди, открывает глаза и впивается трезвым, открытым взглядом в лицо Марии, пригвождая Юлю к полу. — От Игоря есть что-нибудь? Архипова кивает, достает телефон, всматривается в экран несколько секунд и убирает в карман. — Он в порядке, жизни ничего не угрожает, — Юля не может сдержать облегченного выдоха, прикрывает глаза, цепляется пальцами за Димино предплечье сильнее, гладит большим пальцем, но глаза заставляет открыть подступившая к горлу паника, — Пчелкина выхватывает взглядом лицо Дубина, рассматривает черты и пытается выловить хоть что-то, что могло измениться за те несколько секунд, что она на него не смотрела. Но Дима все такой же слишком бледный, уставший и серьёзный, смотрит на Архипову и взгляда не сводит. — Медики его перебинтовали, везут сюда. — Мы его дождемся и уедем. Мария кивает, осматривает их с ног до головы ещё раз, то, как Юля цепляется за едва стоящего Диму, то, как не сводит взгляд с его лица, то, как едва заметно гладит по плечам и спине, как дышит тихо и размеренно и совершенно от него не отходит, ничего не говорит, не пытается заставить сесть, перевести дыхание, — по Юле видно, что она ещё не осознала все полностью, не приняла тот факт, что Димы могло бы в одно мгновение не стать. Участок наполняется новым шумом, и Архиповой приходится оторваться от них, приходится напоследок сжать Юлино плечо, встряхнуть посильнее и кивнуть в сторону потрепанного кресла, — Дубину необходимо было присесть и успокоиться. Юля кивает резко, прерывисто, и теперь Дима не мешает ей увести себя подальше от суеты, идет медленно, шаркая ногами, едва держа глаза открытыми, перед ним плывет пол, но он не позволяет себе упасть в темноту, Пчелкина не сможет дотащить его сама, — поэтому Дима продолжает идти, задыхаясь на каждом шагу, даваясь болью и стонами, опираясь на Юлю все сильнее и сильнее. Кресло оказывается до невозможности жестким, продавленным и пыльным, но это лучше, чем ничего, это лучше, чем несчастная табуретка, где Диме бы пришлось держать равновесие, в кресле он может расслабиться, может откинуть голову и прикрыть глаза, — Юля присаживается на хлипкий подлокотник, всматривается в потное лицо Димы, всматривается в пыльные волосы, в бледную кожу, зарывается дрожащими пальцами во взъерошенные волосы. — Юль. — Да, Дим, что такое? — Юля наклоняется ближе, у Дубина нет никаких сил, он едва шепчет, в шуме участка расслышать слова удается с трудом, — он глаза приоткрывает, смотрит на Пчелкину, хмурит брови, молчит несколько бесконечно долгих мгновений, бегает уставшим, застеленным болью взглядом по ее лицу и вдруг улыбается уголками губ, так тепло и ласково, что у Юли перехватывает дыхание. Вспоминаются их привычные утренние подъемы, когда Дима, поднимаясь раньше всех, будит Юлю с Игорем, которые в упор не желают просыпаться, которые готовы идти на любые подкупы и уловки, лишь бы им дали поспать ещё хоть десять минут, — Димины улыбки в эти моменты самые яркие и теплые, самые веселые и нежные, а в глазах сто чертей, готовых выторговать у них достойный приз. Пчелкина улыбается в ответ, не задумываясь, наклоняется поближе и прислоняется лбом ко лбу Димы, они дышат одним воздухом, пока тот не размыкает губы и неровно хрипит. — Пить хочется. Дима говорит по хорошему капризно, Юля хихикает и кивает, проводит пальцами по скулам, взглядом продолжает пожирать его лицо, — Дубин облизывает пересохшие губы, слегка хмурит брови и наверняка начинает думать о том, что это не такое уж и важное желание, и он вполне себе мог бы потерпеть. Юля начинает говорить до того, как эти мысли отражаются на Димином лице более четко. — Конечно, я сейчас принесу, — Пчелкина поднимается, ведет пальцами по предплечью, плечу, сжимает холодную ладонь, — ей уходить совершенно не хочется, не хочется оставлять его одного, вне зоны своей видимости, ей страшно сделать шаг от Димы и отвернуться, Игоря ещё нет, а она вынуждена оставить вахту и уйти. Юля нервно сглатывает, отпускает Димину руку и разворачивается до того, как передумывает, она проклинает этот чертов участок, что кулер стоит в другом конце здания, что ей придется покинуть Диму больше, чем на несколько минут, — она уверена, что найти кружку в этом беспорядке будет нелегко. Пчёлкина не дает себе разрешения развернуться и бросить быстрый взгляд на Диму, потому что знает, что если позволит, то никуда уже не пойдет, будет сидеть у Диминых ног, просить прощения и просить потерпеть до дома, где она сможет налить воды, не отрывая от бледного лица и светлых волосы взгляд, — так, что Юля рвется в другую часть участка, так и не разворачиваясь. У кулера стоят несколько человек, рядом стопка с пластиковыми стаканчиками, и Юля облегченно выдыхает, она нервно топчется, пока все нальют воды и уйдут, она делает то же самое, не смотрит ни на кого, не поднимает голову, — её заставляет остановиться и вздрогнуть легкая и мягкая рука Зайцевой. — Прости, не хотела тебя пугать, — у Ксюши синяк на руке разливается пятном, в глазах горечь и боль, косички сбиты, и неглубокая царапина на щеке, — Юля кивает, осматривает одежду, она испачкана, но цела. — Как там Дима? Пчелкина поджимает губы, ведет плечами, опускает взгляд на пластиковый стаканчик в своих руках наполненный водой, у неё в голове паническая мысль о том, что надо вернуться к Диме как можно скорее, что нельзя оставлять его одного, ведь он вполне себе может умереть, — но Ксюша стоит напротив, мнется на одном месте и бросает затравленный взгляды из-под ресниц. У Юли нет ни единой причины ей хамить или не отвечать, Зайцева была той, о ком очень тепло отзывался Дубин. — Он будет в порядке. Сейчас нет, но обязательно будет. Ксюша облегченно выдыхает, кивает, улыбается так широко, как хватает сил, и Юлю отпускает, та ей невероятно благодарна. Дойти до Димы без приключений все равно не получается, Юля спешит как может, защищает стаканчик с водой, обходит всех по широкой дуге, чтобы никто больше не попытался её замедлить, не попытался заговорить, у нее уже сбилось дыхание от панического страха, — но выскочивший прямо перед ней человек, чуть не сбивает с ног, вода в стаканчике опасно плещется, Юля готова разразиться гневными речами в ту же самую секунду, когда поднимает голову и сталкивает с убитым, потерянным и опасно дрожащим лицом Игоря. Гром хватает её за плечи, обводит взглядом, впивается в каждую деталь, в каждую линию, у Юли останавливается дыхание, — Игорь дрожит так сильно, что его дрожь передается ей, у него глаза на мокром месте, ещё мгновение и слезы побегут по щекам, у него подрагивает нижняя губа, которую он старательно закусывает, дыхание поверхностное, прерывистое. Игорь делает несколько громких, резких вдохов-выдохов, смотрит Юле в лицо и пытается найти ответы на свои вопросы. — Ты в порядке? Юля кивает, у неё язык приклеился к небу. — А… Дима? — Игорь имя произносит одними губами, так, что только прочитать можно, он боится услышать ответ, боялся всю дорогу до участка, все то время, после того, как увидел перечёркнутую фотографию Димы, — Гром не был уверен, что справится, когда услышит, что Дубин и вправду мертв, что он был убит погаными дронами, по его, Игоря, вине. Юля приподнимает подбородок и легко кивает куда-то Игорю за спину, — ему поворачиваться страшно, у него сердце обливается кровью, он дышать нормально не может, не думать ни о чем, кроме улыбающегося Диминого лица на огромном экране. Гром помнил, как в тот момент у него все внутри оборвалось, когда сердце пробило пол и свалилось в Неву, которая без зазрения совести утопила его чувства, его душу, его веру в счастливое будущее, — прибывшие после всего медики буквально шантажировали его, чтобы оказать первую помощь и наложить бинты, у Игоря сбивалось дыхание, горели руки от желания сорваться в участок, увидеть все своими глазами. Слова медсестры о том, что, если он позволит себя обработать, то скорая подвезет его, возымели эффект, и Гром забрался в карету скорой помощи, молча позволял вертеть себя туда-сюда и ни слова не сказал, всматриваясь в узкие окна на двери, силясь понять, где находится. Дима сидел в кресле, опустив голову на грудь, нездорово бледный, тусклый, уставший, руки сложенные на коленях, казались непривычно маленькими, — Юлины плечи под Игоревыми ладонями дрогнули, и они оба пришли в себя. Заглядывая Пчелкиной в глаза, Гром знал ответ на единственный важный для него вопрос, — Игорь опускает тонкие Юлины плечи и делает в направлении Димы большой, огромный, резкий шаг, он почти срывается на бег, хотя их разделяет не больше двадцати метров. У Игоря неистово дрожат руки, когда он опускается на колени перед креслом, когда опускает горячие, израненные ладони на сложенные руки Дубина, они бледные, не такие белые, как лицо, ледяные и совершенно сухие, — Игорь сглатывает, сморит снизу вверх на Диму, который прерывисто дышит, слегка свистит, который морщит брови от боли, но который вполне себе живой. — Дима, — Игорь чувствует, как срывается голос, ощущает каждым сантиметром своего тела, что, если Дима не откроет глаза как можно скорее, он начнет плакать, умолять и хвататься зацепляться за истощенное тело Дубина. — Родной. Гром ладонь к лицу напарника подносит, по щеке гладит, треплет, так чтобы не сильно, но ощутимо, — Юля стоит за его спиной, Игорь отчетливо чувствует её взгляд, знает, что она закусывает губы, держит в руках стаканчик с немного расплёсканной водой, как она наблюдает за ними, готовая в любой момент вмешаться, прийти на помощь, если кто-то не сможет найти слова. Игорь молчаливо ей благодарен, он нервно ждет, пока Дима найдет в себе силы открыть глаза, пока медленно проморгается и осознает реальность, пока не восстановит дыхание после особенно резкого вдоха, — Дубин перехватывает Игореву ладонь, сжимает замершими пальцами и выдыхает, всматриваясь в искорёженное лицо. — И-игорь, — у Димы голос слабый, хрипящий, но такой приятный, родной, обволакивающий теплом и уютом, словно они сейчас и не в полуразрушенном участке, а дома в выходной, когда спешить никуда не нужно, когда можно валяться, придавив этого гиперактивного мальчишку полежать лишние полчаса, — Тебе в больницу надо. Гром усмехается, но в его усмешке нет ничего веселого, нет радостного и забавного, Юля за ним возмущенно втягивает воздух, и Игорь с ней полностью согласен. — Родной, это тебе в больничку надо. Дима вяло качает головой, тянется вперед, напрягается всем телом, задерживает дыхание, жмурит глаза, хватает Игоря за шею, упирается своим лбом в его, застывает, пытаясь нормально дышать, они впитывают тепло друг друга, они соприкасаются носами, — у Димы пальцы водят узоры по Игоревой коже, и Гром не хочет сдвигаться ближайшую вечность. — Поехали домой. Игорь не может ничего возразить, он только кивает, и помогает Диме подняться. Юля оставляет так и не пригодившийся стаканчик с водой на ближайшем столе, и из участка они выходят плечом к плечу, поддерживая друг друга.