Напряжение

Лу свешивает ноги с не застекленного балкончика. От падения со стометровой высоты ее ограждают холодные металлические прутья шириной с ее запястье. Просунув ноги между ними, она упирается лбом в ледяное ограждение, всматриваясь в темноту июньской ночи, которую разгоняют огни Центра. Пускай с событий на площади прошел почти месяц — последствий осталось столько, что жопой жуй — притом, что силы КС не резиновые. Мартен не вылезает из кабинета, занимается тем, как привести в порядок пострадавшую часть города и остальными делами, которые вслух, ради своей же безопасности, только так и можно называть: «остальные дела». Девушка сама вызвалась помочь инквизиции в расследованиях, в которых маячат манифестирующие псионики; это уже лучше, чем тухнуть в приемной с Гектором или считать стежки на кожаном диване в кабинете Иво. Лу вдыхает холодный влажный воздух полной грудью и, зажав сигарету губами, чиркает зажигалкой. Раз. Другой. — Сука… Она раздраженно кидает яркий пластик, замечая, как тьма под ногами мгновенно принимает его. — Курение убивает, Рид, — инквизитор заходит так тихо, что даже наученная Термитником псионичка вздрагивает; в след за зажигалкой летит и сигарета. — Поверьте, куда раньше меня убьете вы, месье Жонсьер, если будете так меня пугать и дальше, — она даже не предпринимает попытки встать. Девушка не видит его лица — он поодаль, да и к тому же стоит. С таким расположением она бы отлично рассмотрела лишь то, насколько хорошо Марк научился без жены гладить себе брюки. И все равно, она чувствует, что он удовлетворен тем, что сумел ее напугать. — Мы здесь закончили, можете возвращаться к Мартену. Лу глухо мычит, мол, поняла. Поднимает голову к небу, в котором пролетела напуганная стайка птиц. Никак не привыкнуть. — Рид? — Я тут, — снова замолкает, надеясь, хотя бы немного растянуть мгновение. — Побуду в смысле. — Я отправил все сопровождение по частям, тут теперь небезопасно и… Псионичка жмурится, словно ей влепили хорошую пощечину. Как же он любит спорить… Сама не лучше. — Месье Жонсьер, не позорьтесь, мы пережили переворот. Не уж то такой достойный подчиненный самого приора не сможет защитить себя от сторчавшегося мародера? Марк отвечает на выдохе: — Лесть — самое нелепое, что можно от вас услышать. — А вы не обольщайтесь. Я про себя. Она не видит, но знает — сейчас он приподнял бровь, смотря прямо на ее светлую макушку. И ей отчего-то очень захотелось узнать, что она права. Что она уже выучила его привычки. Что… Лу оборачивается, не предполагая, насколько близко Жонсьер успел подойти к ней, пока та выдумывала новую причину остаться здесь. С ним. Инквизитор оказывается прямо за ее спиной, и теперь ее лицо — меньше, чем в метре от его ширинки. Блять. Псионичке хватает едва ли больше секунды, чтобы осознать свое положение и еще одной, чтобы залиться, как школьница, краской. Благо темно. Ущемленная такой детской реакцией гордость скребется о легкие, оставаясь влагой на ладонях. Она вынуждает с необъяснимой злостью задрать подбородок и поднять взгляд на мужчину, который смотрит на нее сверху вниз. На его лицо, которое дышит остатками суровой молодости, падает холодный рассеянный свет. Волосы чересчур ласково гладит ветер, пахнущий едкой краской. А глаза черные — Рид уверена, что даже самые яркие огни не смогут осветить эту тьму. Нечитаемые. Как и сам Жонсьер. И Лу все это е… — Голову свернете, Рид. Его голос звучит сухо. Лу привыкла. Она молча встает, отряхивая синие брюки. Оказывается с ним лицом к лицу, быстро жалеет, ведь когда она сидела внизу, он хотя бы не мог различить ее красных щек. Хочется отомстить за то, что он заставляет ее чувствовать это. Все это. Псионичка не находит ни одного довода, почему этого не стоит делать. — Посмотрите, сзади нормально? — закусывая щеку, чтобы не позволить едкой улыбке показаться на обветренных губах, поворачивается к инквизитору задницей, прекрасно зная, что полы здесь не пачкаются — она может и дура, но не тупая, проверила, прежде чем сесть — а еще лучше понимая, что на похабную провокацию еще более пошлой мужчина не ответит. Жонсьер молчит. Лу поворачивает голову вбок, насколько это возможно, ощущая, как сердце сжимает бешеный ритм. Желание внести смятение хотя бы на мгновение в его выдрессированную службой голову сносит последние опоры терпения. Рид придерживает полы своего служебного пиджака по обе стороны от бедер, приподнимая их. Новый порыв воздуха тянет за собой ее светлые волосы, собранные в тугой хвост, выбивая короткие пряди спереди. Девушка уже чувствует, как кожа головы болит от неудачной прически. Молчание Жонсьера бесит Рид. Когда она уже начинает разжимать одну из ладоней, грубое касание на правой ягодице обжигает даже через толстую ткань формы. Тихий сука омут, в котором Марк Жонсьер давно должен был захлебнуться, оказался ему по колено. Блять. Блять. Блять. А дальше-то что… Она не придумала пути отступления на случай, если месье инквизитор пойдет олл-ин с гребаной парой десяток. Мелковато. Но Жонсьеру неожиданно и подозрительно своевременно стало похер. Лу едва ли успевает вздрогнуть, когда он кладет ладонь целиком. Лишь резко развернуть голову от плеча обратно — теперь она смотрит прямо перед собой, не находя сил, взглянуть на мужчину даже мельком. — Ну? Чисто, месье Жонсьер? — она сама слышит, как голос дрожит. Дура. Но и отступить уже не может. Что ей?.. глаза в пол и: «Ой, извините, отпустите, пожалуйста». Марк сжимает ее ягодицу, выбивая смятый на губах протест, сумевший воплотиться лишь в глухом выдохе. Да понятно, что ты тоже упрямый, еб твою мать. Что делать будем? Посмеемся? У тебя же ущербное чувство юмора. — Чисто? — ирония стекает с его слов громким шепотом. — Да вы вся в побелке, ровно, что из героинового притона вышли, Лу. Лу. Ты сейчас блять серьезно? Лу. Ее имя, намеренно четко ударившее о слух, действует на псионичку как призыв действовать. Она подается бедрами назад. Инквизитор, слегка замешкавшись, убирает руку, и Рид упирается ровно в пах мужчины. Нарочно небрежно. И прежде чем Марк успевает сказать что-то, поворачивается к нему лицом, не оставляя расстояния между телами. Пахнет ночью и его хорошим одеколоном. Внутри что-то холодеет. Жонсьер отстраняется ровно на шаг, сжимает губы, хотя взгляда не отводит. — Что? Не по уставу? — она чувствует острую горечь, когда понимает, что не может осмелиться назвать его по имени с той же простотой, с которой перешел эту черту он. Марк молчит. Лу криво улыбается. Теперь ее очередь ставить все. — А трахаетесь вы тоже, когда приор скажет? Девушка уверена, если бы он мог ее ударить — даже не размышлял бы. Жонсьер, приблизившись, сжимает ее щеки правой рукой так сильно, что у псионички екает сердце от испуга. — Вы забываетесь, Рид. — Только с вами, месье Жонсьер. Молчат глаза в глаза. Секунду. Две. Инквизитор целует ее грубо, сухими губами, не разжимая ледяных пальцев; Лу неудобно отвечать на поцелуй, она хватается за его руку своими обеими. Она ощущает, насколько тверды и уверены все движения Марка, когда он все же выпускает ее лицо и кладет обе ладони обратно на ее ягодицы, и ей становится жутко оттого, что внутри что-то безумно ликует. Рид бесстыдно жмется к нему, толкаясь на встречу, обнимая за шею. Он сжимает ее бедра, девушка коротко мычит ему в губы, запускает холодные подушечки пальцев за ворот его формы. Когда на мгновение отстранившись Лу замечает, как блестят от слюны испачканные в розовой помаде губы Жонсьера и как потемнели его и без того черные глаза, она успевает сделать ровно три рваных вдоха-выдоха. Она облизывает губы, уже ощущая, как под нижней саднит от легкой небритости Марка. Проводит пальцами - все в помаде. Приехали, блять, конечная. Но она его хочет. Сильно. И притом давно. Как будто бы после всего пережитого вместе, нажитое напряжение переросло в банальное желание. Да и он не святой, на просто нелюбимых коллег так быстро не встает. Ну или Жонсьер извращенец. Хотя это не взаимоисключающие факты. Пускай. В любом случае им достаточно просто переспать. Один раз. Рид не привыкла жалеть о содеянном, впрочем, это никогда ее не спасало. Лу снимает свой пиджак, кидает прямо на холодный пол, дрожащими от возбуждения пальцами начинает расстегивать рубашку. Не выходит. — Что вы… — Да помогите же, мать вашу, Жонсьер! Как же она зла. На него, на себя, на этот ебаный балкон, на ветер, который заставляет ее длинные волосы оказываться прямо во рту, приходится выплевывать. Зла за то, что не смогла разобраться с этим влечением к Марку раньше, чем это перерастет в секс на исполнении. Даже сейчас было бы проще снова найти Фокси и переспать с ним во второй раз. Чем так. С чувствами?.. А инквизитор, похоже, слишком хорошо понимает, что она ощущает. Подходит ближе и вместо того, чтобы избавить ее от этой гребаной рубашки, сжимает ее замерзшие ладони в своих так крепко, что Лу больно. Хорошо, что колец никто из них не носит, было бы больнее. В этот раз первой целует она, касаясь его языка — Марк отвечает сразу, кладет руку на ее затылок и не позволяет отстраниться. И этого хватает, чтобы забыть о мыслях, не думать, доверится желанию. Их губы размыкаются с влажным звуком, когда Жонсьер задирает ее рубашку и, мельком поцеловав в шею, обводит грудь ладонью по границе лифчика. Свободной рукой касается бедра и тянет на себя, Лу читает в этом приглашение, поэтому уткнувшись обеими ладонями в плечи мужчины, приподнимается на мысочки, чтобы в следующее мгновение повиснуть на нем всем телом. Марк подхватывает ее под ягодицы и улыбается одними глазами. А Лу высокая. И тяжелая. — Что? Не тот возраст уже, месь… — Заткнись, Рид. Они ударяются зубами, когда он раздраженно ловит ее губы. Жонсьер почти без труда пересекает балкон, переступает порог и доходит до пыльного дивана в гостиной. Оказавшись на ногах, Лу садится на диван и небрежно тянет инквизитора прямо за брюки к себе. Хватается за металлическую пряжку ремня, но передумав, прижимается раскрытыми губами к ширинке, ощущая, насколько возбужден Марк. Он судорожно выдыхает и грубо прерывает ее, схватив за собранные волосы прямо у основания хвоста — Рид цыкает от неприятного ощущения — оттягивает, вынуждая псионичку высоко поднять подбородок. Смотрит долго, жадно — только в глаза. Лу улыбается. Широко, словно вот-вот рассмеется ему в лицо. Жонсьер разворачивает ее к себе спиной — Рид упирается вытянутыми руками в худой матрас дивана. Инквизитор задирает ее одежду, проводит всей ладонью по спине от лопаток до поясницы с нажимом. Девушка прогибается. Лу не по себе и одновременно с этим, она понимает, что именно этого они оба так давно хотели. Отпираться поздно. Как бы Жонсьер не притворялся ханжой и не отчитывал Рид при каждом случае, псионичка была готова поставить всю месячную премию — он дрочил на нее каждый вечер с тех пор, как распрощался с милой женушкой и трахаться стало не с кем. Она удивляется тому, насколько громким может оказаться звук ударившейся об пол пряжки, однако в следующий момент, когда Марк стягивает с нее брюки сразу с нижним бельем — это кажется сущим пустяком. Лу хочется развернуться, взглянуть на него такого — в форме и без брюк, поцеловать еще раз, мазнуть губами по щеке. Но больше этого она хочет его, поэтому позволяет брать ее так, как того, желает он сам. Жонсьер тянет ее на себя, сжимая талию успевшими нагреться руками. Когда он входит в нее, псионичка едва не падает коленями на диван, но мужчина держит крепко. Не дает ей привыкнуть, сразу начинает двигаться в нужном ему темпе. И Лу это безумно нравится. Нравится, что они полуодетые. Что и ее, и его ноги сковывают спущенные форменные брюки и нижнее белье. Что и она, и он делают это без нежности, только с желанием, с надеждой, что вместе с оргазмом пройдут и чувства. Рид не стонет — лишь сдавленно мычит, а Марку будто только это и надо, поэтому натягивает ее волосы на пальцы левой руки, правой — надавливает на плечи, и Лу оказывается до самой груди на пыльной обивке дивана. Упираясь горящей от возбуждения щекой в грубую ткань подушек, она все еще различает в тишине пустой термитниковской квартиры сильно сбитое дыхание инквизитора и тихое хлюпанье. Жонсьеру удается выбить из Рид первый стон, когда он находит пальцами ее клитор. — Блять… — Не выражайтесь. — Да пошел… — так и не высказанное местоимение «ты» переходит в протяжный громкий стон, потому что мужчина входит до основания, продолжая стимулировать. Лу судорожно накрывает его руку своей, направляя, пока Жонсьер вдалбливает ее в дешевую обивку. Диван безбожно скрипит, а макияж псионички с той стороны, которой она прижимается к мебели, уже давно стерся. Рид чувствует небольшую лужицу слюны под щекой. Марк кончает первым, ему хватает еще три толчка, но пальцы не убирает, ощущая, что девушке осталось недолго. Жонсьер жмурится, когда чувствует, как она сжимается. Лу приподнимается на локтях, едва оборачивается. — Неплохо для старика. Продержались целых…сколько? Не засекала. Секунд пятьдесят было? Не многовато ли уверенности, когда в тебе все еще его член? — Не плохо для той, которой хватило пятидесяти секунд. Тихо. Да еще и темно к тому же. Только пыль видно, которая блестит на свету фонарей. Лу осмеливается перевернуться и посмотреть в лицо Жонсьеру. Внутри все обрывается и падает, разбиваясь к чертовой матери. На его лице, на которое попадает полосатый от жалюзи свет, ни следа безразличия — лишь искреннее участие и…привязанность? Ей хочется поцеловать его. Снова. — Пиздец… — И не говорите, Рид.