Клятвы дурака

Ардберта будит чувство тревоги: глухое и назойливое, оно приходит из прошлого, из предыдущей жизни, когда он еще не потерял все, и сейчас кажется почти чужеродным. Ардберт медленно открывает глаза. На улице ночь — он так и не может привыкнуть к ней окончательно, хотя уже провел на Оси столько времени. Библиотека окутана тьмой, и только круглая луна неподвижно застыла в широком окне. Ее свет разливается по полу и краю кушетки, и в нем Ардберт видит невысокую фигуру. Элидибус. Тревога накатывает с новой силой, накрывает волной с головой. Что-то не так — в линии плеч, в повороте головы, в том, как тонкие пальцы сжимают край кушетки. Затопленный холодными лунными лучами, с перламутровыми в ее свете волосами, с ненормально бледной кожей, Элидибус сейчас кажется болезненно хрупким. Словно тонкий осколок льда, готовый в любой момент треснуть и растаять в слишком грубых руках. Слова застревают в горле, во рту становится сухо. Ардберт тянется к плечу Элидибуса — коснуться, развернуть к себе, спросить, все ли в порядке, — но в последний момент останавливается. Кажется, будто даже осторожное прикосновение может нанести непоправимый вред. Он колеблется мгновение, затем пододвигается и садится рядом, спуская ноги вниз. Каменный пол холодит босые ступни. Ардберт наклоняется, заглядывая Элидибусу в лицо. — Они кричат… — тихий, бесшумный шепот. Губы у Элидибуса белые, и весь он белый, словно сейчас рядом с Ардбертом не живой, хоть и бессмертный, чьи стоны он совсем недавно ловил поцелуями, а лунный дух — из тех, о которых в детстве рассказывали сказки, что они появляются только в полнолуние, а потом исчезают, будто их никогда и не существовало. Лицо Элидибуса обращено к окну, и в широко распахнутых глазах отражается луна. Это не взгляд Элидибуса-Асциана, холодный, пренебрежительный и отчужденный. Не глаза старца-юноши, полные бесконечной усталости — то, как Элидибус иногда позволяет себе смотреть, когда они наедине. — Они кричат, — повторяет он и обхватывает себя руками за плечи. — Так кричат. Всегда, всегда, всегда… Его немигающий взгляд не отрывается от луны, и Ардберту кажется, что холодный свет размывает невысокую фигуру, крадет у реальности, и еще немного — и Элидибус растает, исчезнет, ​​развеется бестелесным маревом. Ардберт сгребает его в объятия, прижимает голову к своему плечу — не смотреть, Элидибус не должен туда смотреть, — а сам обращает свой взгляд к луне. Тюрьма для неблагих богов, так он говорил? В памяти всплывает океан непроницаемого мрака, пожирающий тонкую белую фигуру. «Я тебе его не отдам. Не позволю его отобрать». Луна светит ровно и безразлично, словно ей нет дела до стремлений и клятв дурака, уже проигравшего свой собственный мир.