слушай рок, еби рок-звезду

"support rock, fuck a rockstar" уверенно гласила поочерёдно чёрно-красная надпись на белой майке, выведенная рваным шрифтом. и столь же уверенными шагами подошёл блитц к уже собравшемуся отойти столасу, шумно и скрипяще усадил на туалетный столик, сбросив какие-то баночки с косметикой, и обхватил руками бёдра, прижав прочнее, когда губы их соприкоснулись в снова пробующем, весьма аккуратном поцелуе. столас в нём ощутил лёгкую дрожь чужого волнения, и ладони сами поддерживающе легли на щёки, притягивая к себе ближе. углубляя, отвечая взаимным желанием, смакуя едва различимый вкус партнёра среди какой-то дерьмовой, ранее высушенной их общими глотками текилы. столаса было хорошо трахать. и блитц так давно, так долго грезил этим, ожидал этого самого дня, когда сможет наконец прикоснуться так близко, вставить так глубоко, сжать податливые бёдра так крепко, отлизать так сладко, похотливо и мокро. он так хотел взять эту чёртову сову себе, подогнув под себя, дёрнув за длинные перья-волосы и заставив стонать его имя и всю эту едва ли членораздельную какафонию. — ты такой сочный, как ёбаный фрукт. пиздец как хорошо. — у тебя такой, а-ах, извращённый, грязный м-м-мозг!.. — льстишь, это всего лишь хорошее воображение. — сексуальное, тогда уж, — хихикает столас, вновь простанывая от глубокого и скользкого толчка. он так давно хотел его. до этого вечера они почти всё время ссорились, содрогая воздух по совершенно мизерным пустякам. их вторая за жизнь встреча началась с надменного сухого тона столаса и крикливого возгласа-пародии со стороны блитца. — ах, это ты тот самый бес-воришка, прикрывшийся игрой в пиратов и выкинувший половину моего дворца в окно. — ах, это ты тот самый богач-ботаник, который только в книжки свой клювик совать и умеет! — ох, поверь, свой клювик я уже приучился совать и во многие другие места, — презрительно застрекотав и сузив глаза, деловито выдал принц. — та-ак отсоси у моих демонов? — не мог не ухмыльнуться блитц, вздёрнув бровью и качнув бёдрами вперёд, имитируя поступательное движение. — не хочу прикасаться к тому, кто предлагает это каждому встречному. интересно, через сколько ещё таких предложений он у тебя отсохнет? — до очарования язвительно улыбнулся столас во всю мордашку, видимо довольный своей репликой, и в эту же секунду что-то в бесе крупно задрожало, оторвавшись и рассыпавшись вязким, ноющим чувством в груди. — ха, от очередной киски-всем-давалки слышу, — только и хохотнул блитц, проигнорировав вопрос и решив закончить этот срывающий в нём какие-то непонятные рычаги диалог. он хмыкнул, отведя взгляд от напыщенного подростка, явно задетого его последней фразой, но умело скрывавшего это, и подошёл к инструменту, который должен был стать его собственностью на время нахождения в этой группе, собранной, считай, на помойке. откуда и что в ней тогда забыл этот гаденький королевский совёнок, блитц узнал чуть позже. оказывается, принц сбежал от заебавшей его царской рутины, покинул дворец и решил пожить в своё наглое удовольствие, презирая каждый дышащий объект и в особенности самих членов своего огромного, лицемерного королевского семейства, критикующего его за любое "ответвление" в поведении. блитца же приблизительно в это время едва откачал какой-то проходивший мимо житель круга чревоугодия, ободранный гончий-оборванец, с которым очень легко удалось найти общий язык после того, как беса вытошнило всей намешанной кучей таблеток, прописанных нихуя не помогающим терапевтом. блитц быстро и верно сходил с ума. блитц гнил изнутри с каждым днём всё сильнее. вина стягивала сердце невыносимо тяжёлыми, прочными цепями. одиночество сдавливало в узкую клетку с сплошными, тёмными стенами, в которых каждую ночь ему становилось нечем дышать. он находился в тотальном кризисе, в совершенном опустошении и съедающей тревоге каждую секунду своей жизни после пожара и отрешения от каждого родного человека или хотя бы товарища. никто не хотел его видеть. никто не желал выслушать. никто бы и не поверил. никто не пришёл обнять и поддержать. никто не спросил, не попытался узнать. даже физзаролли. даже физзаролли, с которым его связывало непростительно многое, к которому был привязан предельно и слишком серьёзно для того, кто с рождения жил в аду. никому он был не нужен. совершенно официально и безбожно точно. он был один. полностью, безысходно. гадким, разорванным, втоптанным в самую грязь этого мира. ещё яростнее он топил себя в алкоголе, нередко балуясь и наркотой, он скучал по ласке и объятиям от физза настолько сильно, что в итоге нанялся проститутом, подставляя то хуй, то пизду под чужие возбуждения и деньги. он жил в грязи, бедности, позоре и стоковых дешёвках, надевая приличные хотя бы на вид шмотки лишь по своим шлюшьим сменам. чтобы хоть немного смыть с себя стыд и показаться клиентам чуть более чистым. что было невозможно. он неизбежно купался в дерьме, как материальном, так и психологическом. и никакого выхода, кроме наложения на себя рук, он не видел. но каждый раз не выходило. какие-то из товарищей по несчастью, по доброте душевной считавшие, что их опыт более мягкий и не такой уёбищно-суровый, помогли наставить его на путь терапии, но и та его не смогла спасти: он перестал заниматься, боялся раскрыться, не знал, что делать и куда себя деть. от неё становилось легче, но лишь на короткие мгновения, настолько незаметные, ничтожные и нереалистичные, что блитц окончательно перестал понимать, зачем продолжает зарабатывать себе на жизнь и сливать деньги в... в ничто. ведь он стал никем. ничем. вероятнее даже был этим с самого детства. эта мысль губительно осела в нём ядом, плотно укрепившись пеленой, оградившей от реального мира. раньше он понимал, что это не правда. дело было в кэше, даже нет, не в нём. дело было в обществе, в которое все были вкинуты, в котором вынуждены были существовать, выживая. дело было в чужих взглядах, в устрое, в чужом поливании отца говном, в навязывании своих идей и смыслов. но не в блитце. теперь же он казался самому себе источником всех проблем. и он был в этом уверен на все триста процентов, за которые отдавался новой голодной и, должно быть, такой же, как он, одинокой заднице. парень-гончий выследил блитца за попыткой играть музыку на улице за жалкую мелочёвку. бесёнок нашёл на свалке брошенные, никому не нужные кастрюли, спиздил заимствовал вёдра с какой-то стройки, и теперь хлопал по своим "барабанам" то ладошкой, то выструганной ножом палкой. он чувствовал уединение с этими искуственными, мусорными, грязными барабанами, навязывая шумной, слепой к нему улице элегическую оду своей жизни. каждый член этой какафонической компании в равной степени никому был не нужен и одновременно нуждался друг в друге. блитц не мог бы поведать историю своей души без этой музыки; барабаны не могли зазвучать без его движения. это был равноценный обмен, понятный только им и принимаемый только ими. так его выследили, предложив присоединиться к как раз собиравшейся бэнд-группе. и блитцу всё равно нечем было себя занять. его жизнь стала лишь жалким её подобием, кривым, искажённым отражением в разбитом зеркале, осколки которого регулярно тонули в её крови или наркотическом порошке. блитцу необходимо было дышать хоть чем-то, топить себя хоть в чём-то, и музыка стала одним из таких вариантов. не спасением, но одной из открывшихся дверей. просто она не вела ниже, в подвал; и не поднимала его наверх по лестнице. она оставалась на том же уровне личного ада, позволяя продолжать неровно дышать, существовать, подавать себя миру относительно живым. ходячим мертвецом, несвежим мясом, выкинутым травиться люмпенам и всем желающим с ним поразвлечься. блитц не ожидал встретить в группе этого столаса. столас сам никак не ожидал, уже позабыв о бесёнке, который вызвал в нём столько эмоций в раннем детстве. и он никогда не смог вернуться бы в то состояние беззаботности и отсутствия ответственности. потому и решил самостоятельно отрезать себя от нынешней недожизни на извечной привязи. паймон вяло, но убедительно произнёс лишь: "он вернётся. нагуляется, устанет от этой мерзкой и несправедливой жизни и вернётся". и столасу было плевать. столас обозлился, обиделся, вызывающе накрасился, как первый гот, звонко хлопнул дверью, стырил крупную пачку и сбежал. и ни секунды он ни о чём не жалел. он хотел лишь попробовать вновь пожить. попробовать впервые стать свободным и ни от кого независимым. вкусить бунтарство, доверившись грубому порыву встречного ветра. и блитц в какой-то момент оказался этим порывом, ветрено снёсшим крышу. дожди в аду идут не настолько часто, но иногда всё же проливаются на землю самым настоящим потопом. группа убегала от него с выступления, таща все гитары на себе. в чехлах, но погода для них всё равно неблагоприятная, и приходилось бежать в ближайшее укрытие со всех ног. парни скрылись в какой-то недавней заброшке, но свет смог таки включиться с четвёртого раза. они смеялись, толкая друг дружку и пытаясь стряхнуть воду с одежды, часть которой мокро сбрасывалась на пол, расстекаясь лужами. столас затряс головой. с намокших перьев скатывались капли, и блитц успел заметить их, бегущих по груди мокрыми блёстками. а затем брызг с головы запульнул прямо ему в глаз, и блитц взвизгнул, нападая на хохочущего принца. как вдруг всё погрузилось в темноту, и смех столаса также неожиданно сменил гамму. выдернув из горла высокую ноту быстрого испуга, и вот руки сжались плотнее на бесовских. блитц вздрогнул. за стенами здания сверкнула незримая им молния и слышимо затрясся в своём басе гром. блитц почувствовал, как тело рядом опустилось на колени. руки потянули блитца за собой, ладонь резко, но трепетно накрыла щёку, и чарами столаса его притянуло близко-близко, соединив взволнованные мелодии их дыхания в одно. столас целовал просяще, блитц — сломленно и, казалось, с такой же мольбой. но ему.. понравилась эта неожиданная решительность и первый шаг. шаг к тому, что он сам всё равно собирался когда-то начать. руки легли на мокрые, такие же, как у него самого щёки, только не гладкие и скользкие, а мягкие и пернатые, потягивая на себя ближе. проскользнули в перья у затылка, зарываясь, касаясь слишком близко, проваливаясь до самой тёплой-тёплой кожи. столас издал какое-то слишком уж наслаждающееся урчание, и блитц окончательно убедился в том, что каждая совиная нотка, срывающаяся с голосовых связок столаса, натягивала барабанную кожу вдоль его живота и разбивалась по ней крупными мурашками. он оттянул назад за перья, чтобы выдохнуть и набрать побольше воздуха в лёгкие. столас понял, действуя аналогично. его пальцы скользнули вниз, срывая со струн души блитца новые капли желания, сжались сквозь мокрую ткань на напрягшемся прессе, и бес стал наклоняться обратно, пока резко не ослеп от вернувшегося в помещение света и никчёмной, никому из них сейчас не нужной действительности. они застыли, внимательно смотря в глаза от безысходности. не отрывались, пока кто-то из ребят насмешливо не спросил, чем это они там заняты. блитц неторопливо поднялся, не разрывая контакта, сглотнул и резво отвернулся, часто моргая. — пойду прогуляюсь, — выпалил он, подрываясь к двери. — ёбнулся?? там жуткий ливень!! — крикнули вслед, но бес только пожал плечами, бросив: — плевать, я же без гитары. это было глупо, ничтожно, лишено любой логики, но это было намёком и призывом. столас вскочил с места, отрешённо направившись следом. — идиот, перья сильнее намокнут. белая футболка промокла до нитки, она просвечивала красной кожей и ожогом посреди торса, липко и плотно прижималась к прессу и торчащим не то от холода, не то от возбуждения соскам. блитц игриво заполз на стоящую рядом скамейку. от неё — взобрался на стол. развязно развернулся к столасу, поманивая пальцем и раздвинув ноги, обёрнутые чулками в сетку на подтяжках. дождь припустил, казалось, лишь сильнее. вода стекала по гладкой коже, делая её ещё более скользкой. и столаса притянуло, как магнитом. — давай без этой никчёмной лирики. макияж блитца поплыл окончательно, чёрная звезда, остро подчеркнувшая глаз, разлилась слезами по коже, и столас ладонью размазал её сильнее. блитц выглядел как панда. весь отбелённый, со смывающейся левой частью лица и чёрным кругом под глазом и на щеке. — без лирики? не ты ли любишь её больше всего на свете? — блитц рвано выдохнул, когда ладони спустились и прикоснулись к видимым, перекатывающимся под тканью мышцам. пальцы зажали соски. — серьёзно, блитц? — столас озорно наклонил голову вбок и растянул влажные губы в улыбке. и блитца повело, как кота под мятой. ноги сами сцепились за бёдрами с пышной юбкой в фиолетово-чёрную клетку. хвост обвил талию, натянув на себя. из-под клювика слетело что-то очень мягкое на субтоне, и блитц куснул губу. — не-а, ноль процентов серьёзности, — выдавил бес из себя, поигрывая пальцами с запутавшимся от воды пушком на груди. — обижаешь. я думал здесь все сто. — все сто будут, когда ты запоёшь тенором. мне. лично, — жарко ухмыльнулся блитц, заглаживая перья на голове назад. они скользили легко и до одурения приятно. блитц и не представлял, что это ощущение может быть похоже на массаж. он бы всё отдал за то, чтобы просто без конца водить руками вдоль чужих мягких пёрышек. и это даже не звучало романтично, потому что всё, что у него было — это старая жвачка в заднем кармане джинсов, пара купюр, презик, кучка звенящей мелочёвки, прилипший к карману кожанки, оставшейся внутри, лоллипоп и какое-то бешеное желание сделать столаса ещё мокрее. больше.. у него не было совершенно ничего. и столасу было нужно лишь последнее и, возможно, предпоследнее. ему хватило бы по уши, ведь по них же он и был влюблён в этого бесёнка, слишком верно предполагавшего, что столас будет стонать под ним на самых высоких своих способностях. ведь он будет. — ох, блитц! он встанет перед ним в догги стайл, потому что ему нравится. потому что его разворачивают, ставя на колени и прижимая щекой к поверхности, и потому что столас распалённо вздыхает и в облегчении, что не придётся больше смотреть глаза-в-глаза, хрипит: "да, так, пожалуй, даже лучше". ему нравится, нравится сейчас прогибаться, стонать, находить чужую руку в ожидании того, как ему её заломают назад, заставив рыдать лицом в простынь, ломая взлохмоченные перья на груди и щеках о постель. его шлёпают по заднице, толкаясь глубже, и кончают внутрь под тяжёлый, но облегчённый рык. блитц выходит из текущей их общей спермой клоаки, горячо сжимающейся-разжимающейся, недовольной таким быстрым концом. — блитц... — некий привкус огорчения отражается от стен, оседая между рёбрами принца. это было глупо. произносить его имя с такой окраской... разочарованный в себе, столас глубже прячет лицо в дешёвой подушке своего арендодателя. он просто не смог сдержаться... и не понял, что в блитце сейчас отбивались абсолютно такие же ритмы. сердце билось, выводя колющие удары на рёбрах. бес наклоняется и, недолго думая, целует в мокрую клоаку. горячую, мягкую, такую влажную. он мысленно ругается оттого, насколько это чувство оказывается неожиданно волшебным. они оба мысленно ругаются. столас содрагается, поджимая колени и напрягая бёдра. едва сдерживает звонкий стон, очень тихо мыча в своё уже промокшее в слюнях и слезах подушка-спасение. — переворачивайся, — приказывает блитц довольно мягко и под слова проводит пальцем по податливым, умоляющим о прикосновениях складочкам. пиздец какой-то, говоря откровенно. пиздец это — столас и всё его охуительное тело. столас послушно опадает спиной на скрипнувшую постель. — смотри не помри, ладно? блитц раздвигает бёдра, проскальзывая тельцем между ними и опускаясь пока что на томно дышащую грудь. перья взбились и некоторые поломались, но блитц понятия не имел, что стоит с ними делать. столас как-то рассказывал о всех этих процедурах, которые приходилось делать со старыми или сломавшимися перьями, но он не смог запомнить ни слова, отвлекаясь на мысли о том, сколько сможет подпортить, если у них случится секс. случился. но блитц и думать забыл о пересчитывании помятых пёрышек. он лишь зачарованно смотрел на общую картину: на потерянный, затуманенный взгляд и сбившуюся до запретно привлекательного ужаса причёску принца. — я серьёзно, — ухмыляется он, нападая на клювик с поцелуем. ему всегда говорят, что он очень хорош со своим языком. — и, эм. я такое говорить дважды не буду. ни за что. даже не проси. никогда. напрягай свой слух как следует, ты мне очень нравишься, и повторяю, больше ты этого не услышишь, всё, я закончил, — бес вновь наклоняется к нему, оставляя долгий, вязкий поцелуй на губах, не позволяя столасу ни слова, ни поражённого вдоха вставить. блитц здесь вставляет сам и сейчас успевает заметить, как проявляются белые зрачки в глазах, как высоко поднимаются брови, замирает грудь под ним и подрумяниваются белые щёчки. и от этой реакции он только горячее воспаляется, тогда с трущегося о впалый живот члена сбегает новая липкая капелька. действие алкоголя это или мощность искренних чувств, но блитц в самом деле выпаливает эти слова, и довольно сдержанно, в совершенно непривычной для него манере. возможно, это лишь заслуга крупного отчаяния, поселившегося в душе и удушающего его изо дня в день. но после того, как столас однажды не сбежал, увидев его, распластавшегося на полу и блюющего от бессилия и всепоглащающего страха, а затем трясущегося в ужасе, что его слабость заметили и в такой опасной близости рассмотрели, — блитц проникся. глубоко и искренне проникся и привязался. потому что столас остался рядом, поддержал во время поглотившей паники, крепко сжал руку с его разрешения и поцеловал в лоб, обняв, потому что лишь единожды в детстве он получал подобный жест от своей матери, с которой не виделся более, кажется, никогда. просто блитц похоронил себя. ему уже не было страшно признаться. страшно было услышать ответ. ответ о взаимности. ведь любить мёртвых равноценно лишь колкой, острой боли внутри, стягивающей органы и вырывающей рвоту из горла. любить мёртвых легче — вот только совершенно бессмысленно, безрезультатно, от этого слишком пахнет чёртовой гнилью и лютым холодом. но он всё равно хочет, чтобы его любили и желали. и он всё равно не верит, что его могут. блитц спускается поцелуями, рисует узоры на шее, кусается в плечо и зарывается носом в грудь, просто вдыхая столаса глубоко в себя. поцелуи щекочут живот, и столас несдержанно слабо подталкивается тазом вперёд, выдыхая вперемешку со смехом. — блять, хочу сожрать, поглотить тебя всего, — обжигающе шепчет блитц в плывущую волнами под ним кожу. столас мягко стонет, невесомо накрывая тыльной стороной кисти клюв. — блитц, я так и хочу, очень хочу, чтобы ты проглотил меня всего, не оставив от меня ни кусочка. хочу, чтобы мы стали одним целым, слились в одну большую энергию и остались единственными во всём этом мире. чтобы ты и я... — о, дьявол грешный, хватит, прекрати, я понял! в следующий раз ебёмся с кляпом. перья на груди буйно всколохнулись, и их хозяин довольно проурчал. блитц понял, что влип, влюбившись в него сейчас только сильнее. ему позволяли делать всё, что он пожелает. принимали полностью. просили о большем. с физзом было... иначе. но ведь к чёрту физза. сейчас он последнее, о чём нужно думать. физз — предал его, сбежал, обиженный и разгневанный. и это ранило, ведь блитц теперь верил, что эта реакция была как нельзя правильной. — так я у тебя во всём первый? — руки нежно и медлительно льются сладкой балладой по длинным, изящным ногам, коготками поддевая чёрную сетку, плотно стягивающую бёдра. она чуть не рвётся, а столас продолжает негромко урчать, как бы грамотно, интуитивно аккомпанируя. у них своя гармония, начавшаяся с полной разрухи, обтёсанная временем, бьющимися о стены барабанными палочками, сорванными голосами-струнами с баса. но они полюбили, поймав волну друг другу и научившись играть общую, сочащуюся душой музыку. — мн-хх, и надеюсь последний. — так, может, уже хочешь расстаться со мной? валяй, такой королевской особе делать с нищим и бездомным неудачником совершенно нечего. можешь запихнуть денег в трусы и свалить к хуям, вот только знай, у меня лёгкая, пока что лёгкая, зависимость и я, как самый жалкий подонок, буду продолжать таскаться за тобой и залезать под хвост, вот же ж блять, — выдыхает блитц, всё это время смотревший внимательно в глаза напротив, и, неловко смаргивая, опускается с укусом на бедро. — б-блитц!.. — столас прерывается на звонкий стон, прежде чем продолжить. но он вновь не успевает ничего сказать. блитц исследует его бёдра языком и губами, слишком щекотно, горячо, непривычно и волнительно. и это ощущается так, ведь это их первый раз. для столаса — и правда первый раз во всём. в любви, в обоюдности, в сексе, в мнимой свободе. это лишь поначалу он строил из себя холодную, презрительную суку, явно перетрахавшуюся с доброй частью жителей ада. но он оказался более сломленным и гораздо менее опытным, что и смог с лёгкостью разглядеть в нём имп. разглядеть и поглотить, полюбив и прижав к себе. столас громко ухает, понимая: сейчас в нём буквально переворачивается вселенная. он жмурится до ярких звёзд в глазах, когда блитц на пробу ведёт языком по чувствительной коже, неглубоко проникая внутрь. он закрывает рот рукой, впиваясь в своё запястье и пытаясь не сводить ноги вместе. ведь блитц толкается дальше, и его раздвоенный язык скользко ласкает разработанные уже давно стенки, его мягкие губы обжигают и разрывают низ живота в уже спешащем накрыть тело оргазме. блитц отрывается только на мгновение, чтобы самодовольно бросить и вернуться к делу: — я ведь уже побывал там, что за бурная реакция? шершавость языка горячо щекочет складочки, проталкиваясь внутрь. блитц руками разносит жар по коже, доставая языком сильно чувствительной точки, вызывает колкие мурашки на копчике. они пробегают по позвоночнику, столас выгибает спину и откидывает макушку назад, вжимаясь в подушку. утопает в скольжении языка где-то там, внизу, в толкающейся навстречу тёплой и влажной клоаке. блитц чуть отстраняется, зацеловывая её и слегка оттягивая, вновь прислоняется близко-близко, заставляя столаса сгорать. это так интимно. так близко и горячо. принц чувствует себя на открытом блюде, поедаемым медлительно, сокрушающе, с полным, растягиваемым наслаждением. его впервые так любят, так сжимают между пальцев кожу на ногах, разрывая чёртову сетку когтями и разливая кровоподтёки, пачкающие перья. он сам виноват. он сам дёргается и извивается под движениями умелого рта, сам взволнованно приподнимает грудь, не контролирует вздымающиеся трепетом перья и дрожит каждой клеточкой своего тела. — блять, блитц!.. — жалобно-скуляще тянет он на высоких нотах и стискивает голову блитца, неаккуратно проскользя пальцами у основания рогов. вызывая в бесе дрожь, бегущую вдоль самого члена. блитц, горячо и мокро толкаясь в него ещё пару раз, вынимает язычок с пошлым хлюпаньем и заменяет его двумя пальцами, легко входящими и с характерным чавкающим звуком скользящими теперь внутри. столас стал только горячее, он изредка обхватывает пальцы плотнее, и по телу проходится крепкая судорога. он течёт, как последняя сучка, и блитца мажет с него конкретно, блитц прижимается губами, сцеловывая и сглатывая брызгающие капли. он быстро ведёт языком по верху туда-сюда, даря ощущения более сильные, нежели щекотка, хотя объяснил бы столас их именно этим термином. несдерживаемая, убийственная щекотка. руки беспорядочно то хватаются за покачивающуюся голову партнёра, то несдержанно комкают одеяло под ними. — блитц, блитц, стой, ах! столас вновь берёт его за макушку и понимает, что если посмотрит вниз и вдруг столкнётся с бесом взглядами — не выдержит и просто взорвётся. блитц непослушно продолжает вылизывать его, время от времени приглушённо мыча от удовольствия. и в какую-то секунду бес понимает, что столас наколился до своего предела. ведь в какую-то секунду его стоны постепенно начинают понижать свой тембр, с тенора погружаться в баритон, чтобы в итоге потонуть в низком басе. чтобы сдавить воздух вокруг них гортанным стоном, сверкнуть магическими искрами и успеть напугать блитца до чёртиков возникшим мелким пламенем, колюще окутавшим его тело и руку и губы блитца. он мигом отрывается от клоаки, видя, как та сжимается и разжимается, рефлекторно толкаясь наружу в ожидании продолжения. блитц дрожаще простанывает-прокашливается, не понимая, что произошло. столас, слегка изменивший внешние черты на более грубые, животные, дикие, дрожит всем телом, громко и всё с таким же глубоким, низким, проникновенным голосом кончает, заливая одеяло под собой густой, вязкой спермой. попадает ею на дрожающую ладонь блитца, опаляя и всё продолжая биться в конвульсии. тонкая лампочка на потолке лопается, осколки обваливаются, хрустя и звеня, но столас вовремя ловит их телекинезом, отодвигая в сторону от кровати. блитц оборачивается к туалетному столику, замечая, что огоньки, очерчивающие всё зеркало, отчаянно мигают, то загораясь, то наоборот потухая, в зависимости от самого голоса столаса. — блять, чё за хуйня происходит? — бес обеспокоенно осматривает опять столаса и невольно берёт его за свободную, обессиленно трясущуюся руку. сжимает, пачкая освободительным соком, натёкшим с принца. волнуется, что пламя вновь возгорится. но столас наконец успокаивается, меняет форму, свет перестаёт мигать, лампы едва не взрываются от перенапряжения. только в последний момент трещина звонко раскалывает стекло на окне, оставляя там след. теперь навсегда. — ах, блитц, блитц... — пытается принц восстановить дыхание и крепче хватается за его руку. блитц взволнованно ожидает ответов, бегая по его лицу сузившимися глазами. — блитц, я так тебя обожаю, это лучшее, что случалось со мной в жизни! такого красочного, космического оргазма я никогда себе даже представить не мог. я даже не знал, что такое существует! ох, блитц, ты просто невероятный, неземной, я не верю, что это правда, нет, я-я, я, я даже чувствую, что с каждой секундой влю... — блять, остановись нахуй! — орёт блитц, срочно затыкая этот сумасшедший поток. хвост обвивает тело. он вовсе не хочет это слышать... он всё бы отдал за то, чтобы слышать это всю свою жизнь. руки обнимают тело, когда малиновый взгляд обеспокоенно цепляется за его волнение и нескрываемое к себе отвращение. — что... что, блять, случилось? я-я испугался даже, сука, если это какая-то колдовская херня твоей хуйэтии, то ты мог бы и предупредить, чёрт возьми... пальцы вгрызаются в кожу плечей, желая скорее скрыть его отсюда, просто позволить ему самоуничтожиться. — блитц... блитси, — неожиданно произносит столас, вспоминая прозвище, которое придумал ещё в детстве, но так никогда и не произнёс, забыв до сегодняшнего дня. блитц застывает, поражённо смотря на столаса, но ничего не отвечая. тот, в свою очередь, сам моргает удивлённо, светя белыми продолговатыми точечками. — извини меня. это и правда... связано с колдовством, в какой-то степени. я могу принимать другую, более древнюю демоническую форму. и сейчас, в порыве нахлынувших на меня эмоций... прости, я едва сдержался. сам не ожидал, что придётся вдруг это контролировать. потому и не говорил ничего. я не знал, что надо. — з-забей, — шипяще отвечает блитц, немного разжимаясь. он пододвигается, плюхаясь рядом и отворачиваясь в сторону. — я устал. просто не трогай меня. шоу окончено, — всё ещё напряжённо произносит он, даже не надеясь сейчас уснуть. не выйдет. настроение испортилось моментально, и столас совсем не понимал, в чём дело. он сделал что-то не так? но что же? но это был очередной проёб. блитц снова испугался, что сделал что-то не так. что по его ошибке вновь страдает другой человек. а в итоге — он просто настолько посвятил себя другому, настолько чертовски сильно и глупо распереживался, что опозорился. стал каким-то мелким, жалким ничтожеством. ведь произошло нечто настолько обыденное для столаса, что блитц попросту опустил себя лицом в грязь самолично. с мыслью "я ничтожество" он сворачивается клубочком, оплетая себя сверху хвостом и прижимая колени к груди. навязчивые мысли съедают, и меньше всего он сейчас желает оставаться здесь со столасом. чтобы вновь не видели его жалкое существование, его слабое место, его не склеиваемое ничем больше на свете сердце. пока не чувствует тёплые руки на своих боках. пока не вспоминает, что барабаны не могут полноценно существовать без баса. что вдвоём — они основа и опора всей мелодии. столас прижимается к нему со спины, пролезая между рогов и игнорируя шипы. они просто упираются в перья на его груди, в один момент напрягаются, становясь прочнее и острее: это блитц удивляется, пугаясь, и готовиться к защите. а потом вдруг они ослабляются, наклоняясь к спине и становясь мягче. столас выдаёт мягкую улыбку, обнимая крепче, ближе, теплее. и он тихо, мягко шепчет согревающее и одновременно уничтожающее блитца на мелкие кусочки. и всё же напоминая о гармонии и идеальном сочетании их мелодий. — вообще-то, ты мне тоже нравишься. может, это мне стоит говорить тебе не убегать от меня? и блитц больше не хочет никуда убегать. он не хочет, чтобы этот момент когда-нибудь заканчивался, чтобы его тело перестало подавать мурчащие сигналы, чтобы столас покидал его со своим теплом и принятием. он не хочет, чтобы существовало что-то, кроме них двоих.