Самоубийца

      Он с усердием пытается открыть глаза, но довольно быстро сдаётся. Потому что, во-первых, повода — и причины — открывать их нет. (Ложь, потому что причина, к несчастью, всё-таки есть) А во-вторых, тело его не особо-то и слушается. Не то чтобы оно и до этого было каким-то мегапослушным: то в сторону само дёрнется, стоит только подумать про родной подзатыльник; то замрёт без команды, как только неприкрытую злость на лице всех трёх братьев увидит — но всё же вело себя явно исправнее, чем сейчас. Потому что сейчас тело не слушалось совершенно — словно его мозгу после десятилетнего использования обычной мышки вдруг игровую консоль подсунули перед важным боем, а он в душе не еб… глубоко без понятия ни что с ней делать, ни как ею играть. А настроек — чтоб себе облегчить задачу и наконец подсмотреть, что там с управлением — с обучающим листом нет. Вот как назло. Сиди и сам разбирайся что и как, и пофиг, что shift в игре вдруг стал использоваться в скалолазания, а не бега, а кнопка R2 вообще работать перестала — довольствуйся, блин, чем есть! Он даже забыл, как закатывать глаза и показывать язык — вот, казалось бы, навыки, которые даже пропить нельзя, а он всё-таки умудрился. Не пропить — забыть. Пить ему нельзя — по крайней мере, не при братьях. Он снова собирает волю в кулак — давай-давай, играть-то надо продолжать, у нас пауза небесконечная, между прочим — и пытается хотя бы открыть глаза. И это, на удивление, со второй попытки всё же удаётся сделать. Он сразу же закатывает глаза — чисто чтобы проверить, не растерялись ли навыки — и чувствует, как голова от этого действия неприятно, но терпимо трещит черепушкой. HP не снимается и ладно — значит, жить можно. Он негромко вдыхает в лёгкие воздух; кажется, будто он до этого вовсе не дышал — настолько трудно даётся обыкновенный вдох. Он щурится, проводит взглядом по комнате — и чуть подвисает, пытаясь сообразить, а где это он вообще находится. Не то чтобы локация какая-то странная или шибко необычная — просто голова плохо варит. И лучше работать, кажется, даже не собирается. Так, это не его комната. Ага, да. Отлично. А чья тогда? Ё-моё, когда он успел так отупеть? Так, реально. Чья? … Совсем мозги отшибло. Ну всё, теперь точно калека. Инвалид. Вот братья обрадуются. … Да чья?! … Ой дура-ак… Лабораторию Дона не узнать — это, конечно, сильно. Даже для него. Он недовольно сопит — ну ладно узнал же всё-таки, значит, ещё не весь мозг потерялся — и приподнимается на руках с кровати. И тут же падает назад. Руки пронзает до того жгучая, разъедающая мышцы боль, что у него на мгновение перехватывает дыхание, а лёгкие сводит судорогой от недостатка кислорода. Он старается выровнять дыхание — руки мелко трясутся, словно в них через иглу ввели весь спектр боли, который он когда-либо испытывал. На его лбу выступает испарина — он стискивает зубы и продолжает послушно, не поддаваясь панике, как учил отец, дышать. Ну и что это за херня? Дыхание выравнивается, дрожь в руках удаётся унять до состояния лёгкого тремора — теперь они ощущаются тяжёлыми, ослабевшими и такими ватными, что даже нужные кнопки не заставят их работать. Что ж, спасибо минутке боли и страдания — его сознание прояснилось до такой степени, что вопроса: «Что за херня?» больше не возникает. Хотя бы потому что он вспомнил, что конкретно под этим словом подразумевалось его же мозгом. Он всё-таки приподнимается — исключительно за счёт пресса, больше никаких рук — и даже садится. И даже совершенно спокойно свешивает с койки ноги. Потому что кроме рук ничего больше не болит — в целом, даже неудивительно. Ему бы, в целом, на эти самые руки взглянуть — любопытно, что же он там сам себе наворотил, времени-то нормально рассмотреть не было — но его намерения прерывает открывшаяся в лабораторию дверь. То ли у него после сна реакция заторможенная, то ли вошедший оказывается слишком быстрым — но прежде, чем он успевает повернуть голову ко входу, перед глазами уже предстаёт знакомая фигура. И прежде, чем он успевает улыбнуться — или же только попытаться, ведь навык «улыбка» он ещё не проверял — его молнией пронзает чужой, необычно громкий и полный злости голос. — Очнулся, наконец? Он замирает — глупое тело замирает — как и всегда, когда братья повышают на него голос. Голова же продолжает работать. Он собирается начать оправдываться, но — упс — он не помнит, что сделал такого, чтобы на него сейчас кричали. Чтобы на него сейчас кричал Дон. Он снова открывает рот — и его снова перебивают. — Даже не пытайся оправдаться, Микеланджело, — голос у Дона едва заметно дрожит. Необычное явление. — Ты и так совершил достаточно! Так, ладно. Раз без оправданий — да что он сделал-то? — тогда надо применять другую тактику. Жалость. — Ну До-он, — Майк тянет единственную гласную как можно дольше — голос выходит хриплым и болезненным, а связки, наравне с руками, чувствуются ужасно ослабшими. Он собирается продолжить что-то в духе: «Ну я же ненарочно» (никогда по-настоящему не прокатывало, но вроде как смягчало), но тут же заходится в негромком, саднящем кашле из-за пересохшего горла. Дон подлетает к нему с такой скоростью, что Майк даже со своей отменной реакцией не успевает следить за его движениями. Он отходит к столу, берёт стакан в руки — Майк с жадностью припадает к спасительной жидкости губами — и терпеливо поит брата до тех пор, пока вода в стакане не иссякает полностью. — Смотри на меня, — его аккуратно, но твёрдо хватают за плечи. В чужом голосе подозрительная смесь страха и волнения, и Майк честно смотрит брату в лицо, ожидая увидеть в нём то же, что и услышал в голосе. Но на лице Дона лишь злость вперемешку с болью. Майк не на шутку пугается — злость ещё ладно, но боль-то откуда? …Майк что, успел кого-то из родных убить? Да ну нет. Нет. Нет же? Это ж как он кнопки должен был перепутать, чтоб до такого докатиться. — Ты вообще понимаешь, что натворил? Дон внезапно начинает говорить тише, почти шепчет, но плечи сжимает сильнее — становится немного больно. Майк сглатывает образовавшуюся вязкую слюну — ему снова жутко хочется пить, но жажду он игнорирует. Есть дела поважнее. — Нет?.. Решает тыкать все варианты ответа наобум и тут же об этом жалеет. Дон отпускает брата из рук — его голос снова становится пугающе громким. — Ты ещё и не понимаешь! Отлично, просто отлично! — Майк вздрагивает: он впервые видит брата настолько злым на него. — Прекрасно! Это именно то, что я бы хотел услышать после десяти часов непрерывной работы, спасибо, Майк! Он разворачивается настолько резко, что Майк пропускает момент, когда брат направляется к выходу из лаборатории. Сердце испуганно колотится — он всё ещё не может понять, что сделал не так. На какие кнопки надо жать, чтобы получить подсказку?! — Эй, Дон-бой, — Майк пытается приподнять руку, но быстро оставляет это дело. У него самого голос дрожит не меньше братского. — Постой! Прости меня, я больше не буду, честно! Извиняться не пойми за что — отличная тактика, ага, как бы эффект бабочки потом не словить. — Я тебя расстроил, да? Сильно? Ну прости, я правда не знал, что это тебя так сильно заденет… — Это нас всех задело, Микеланджело. Голос Лео — какой-то слишком бесцветный, прямо сквозящий ледяной яростью — доводит до болезненной дрожи в и так страдающих руках. Дон выходит из лаборатории и оставляет брата на растерзание двум овчаркам. «Овчаркам» — потому что фантазии, чтобы подписать квест на выживание как-то по- другому, просто не хватает. — Сдохнуть захотел, дебила кусок?! Раф рявкает быстрее, чем Майк вообще успевает прийти в себя. Он надвигается стремительно, как подгоняемая ветром грозовая туча — появляется желание свернуться в комочек и закрыть уши. Но — упс! — руки всё ещё не двигаются. — Ты, конечно, всегда был тупым, но чтоб совсем безмозглым оказался — этого даже я подумать не мог! — Раф останавливается в нескольких метрах от него, но ближе отчего-то не подходит. — Как ты вообще до такой хуйни додуматься мог! Кусок идиота! Раф дышит до того часто и гневно, что воздух вокруг заметно нагревается на пару градусов выше. И вдруг охлаждается. «Ну всё, пиздец», — думает Майк, когда Лео подходит и встаёт рядом с Рафом. Потому что теперь комната остывает и начинает стремительно замерзать под чужим взглядом. «Не то слово», — твердят чужие глаза, но что-то мощнее слова «пиздец» Майк вспомнить не может, поэтому всё же оставляет всё как есть. — Это было самое глупое действие из всех тобой совершённых, Микеланджело, — Лео одним лишь взглядом протыкает его панцирь морозными иглами. Господи, где кнопка паузы. — «Глупое»?! — Раф наконец перестаёт сверлить Майка взглядом, но только лишь для того, чтобы бросить недовольный взгляд на старшего брата. — Называй вещи своими именами, Лео, это было самое идиотское и детское решение из всех возможных! Он снова бросает на Майка взгляд, полный раскалённой магмы. Он делает два шага вперед и оказывается перед братом вплотную — у Майка сердце уже не колотится: остановилось, тоже, видимо, позабыв управление. Shift теперь не «бежать», shift теперь — «расплакаться». Но он честно сдерживается. — Это, по-твоему, ахуенное решение проблемы, да?! Именно то, которое мы заслуживаем! Так ты считаешь?! — его голос срывается на шипение сквозь зубы — это, однако, не скрывает того, с каким придыханием он говорит — будто дышать не может. — Да, правильно, идите вы все к чёрту со своими чувствами, а я сделаю так, и ещё так, и ещё вот так..! Раф, кажется, пытается замахнуться, чтобы отвесить ему здоровенный подзатыльник — Майк молча смиряется: пусть делает что хочет, лишь бы орать прекратил — но внезапно останавливается. И так и не бьёт. В дверях снова появляется Дон. И Майку снова хочется сжаться. — Десять часов! — Дон, кажется, на грани настоящей истерики. Для него это не то чтобы несвойственно — невозможно в силу характера. — Почти полное отсутствие крови и пульса, а потом ещё неделя комы! Я что, сраный волшебник, чтобы вытаскивать тебя с того света?! Он всё ещё ни черта не понимает. — Неужели ты не мог хотя бы немного подумать не только о себе, но и о нас?! Крики и гам мешаются между собой, голова после долгого сна плывет от количества звуков. — Это эгоизм, Микеланджело! Слишком много диалоговых окон, пожалуйста, прекратите! Говорите по очереди! Выключите озвучку, убавьте громкость, да хоть что-нибудь, пожалуйста… — Как будто бы мы в первый раз тогда тебя отругали! — Неужели нельзя было обсудить всё по-взрослому, а не вести себя как малолетний ребёнок? Он чувствует, что вот-вот расплачется. На него ещё никогда так не орали. Что бы он ни совершал, что бы ни говорил — никогда. — Там вообще пульса не было! Никакого! — Зачем ты сделал это?! — Чётко по вене. Чётко. По. Вене. Глаза Майка изумлённо округляются. Чего? Он опускает взгляд на свои онемевшие руки — они перебинтованы. Он чуть сжимает пальцы в кулаки — и чувствует на коже рук свежие швы, перечёркнутые в сознании несколькими минутами ранее из-за сильнейшей боли. Руки перебинтованы, плоть зашита. Вены расхерачены. Им же. И это, как бы, правда — он это признаёт. Но ведь… Он поднимает удивлённый взгляд на разозлённых братьев. «Ты вообще понимаешь, что натворил?!» «Сдохнуть захотел, дебила кусок?!» «Это, по-твоему, ахуенное решение проблемы, да?!» «Это эгоизм, Микеланджело!» «Чётко. По. Вене.» Они подумали, что он..? О. Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Его уголок рта дёргается в нервной усмешке. Вот оно значит как. Интересно. Неловко. Зато сюжет квеста наконец-то начал проясняться. — Ребят… Голос выходит уж больно забитым и еле слышимым — но братья мгновенно замолкают, будто единственное, чего они ждали всё это время, это его слов. Так, сейчас главное не облажаться и выбрать правильный вариант ответа. — Я могу всё объяснить… Ага, конечно. Мимо, как обычно. — О-о, нет, — Майк слышит нервический смешок Дона, но не видит его. — Мне никаких объяснений не надо, я достаточно насмотрелся. Раф и Лео хмуро переглядываются. — Мы прекрасно знаем твои объяснения, — Лео, спасибо на этом, больше не кричит, но голос его теплее не становится. Зато на лице Рафа появляется та самая боль, мелькнувшая у Дона ещё в самом начале. И Майк — ну наконец-то — понимает, откуда она взялась. — Нам нужна правда, Майк. И ему братьев, честно, жалко. Но он правда никогда в жизни и подумать и мог, что когда-нибудь доведёт их до такого состояния. У него, видимо, всё-таки талант — выводить и доводить. — Да, я понял. Правда, — Майк опускает взгляд, стараясь привести мысли в порядок, и надеется, что братья не расценят это действие как-то… иначе, — А-а, она вам, ну… не понравится. Он слышит сзади судорожный вздох Дона — Лео и Раф мрачнеют, но молчат. — Я бы даже сказал, что она вам очень не понравится… — он наконец поднимает на братьев чуть растерянный из-за произошедшего взгляд. — Присядете? И все трое, как по команде, садятся — Майк поджимает губы. Ох ты ж… Вот это он напортачил, конечно. Теперь будет тяжело оправдаться. Тем более, если все оправдания — чистой воды правда.

***

      Да идут они все лесом. Слово «на хуй» Майк в последний момент стыдливо мысленно заменяет на что-то более приемлемое, потому что, ну, во-первых, на чей это, собственно, хуй, он каждого второго отправляет — реально, на чей?! — а во-вторых, негоже братьев куда попало посылать, даже если они бесят сильно. Даже если они быть посланными на хуй заслуживают. Он недовольно цокает и всё же сквозь зубы выдыхает — думать про братьев уж совсем плохо не получается даже в минуты сильной обиды. Куда-то их там посылать — тем более. Майк-то что: Майк подавится, но все равно простит — а стыдно за сказанное ему потом до конца жизни будет, даже если всё высказанное — чистая и заслуженная правда. Майк и сейчас давится в незримо мелких остатках собственной гордости, но мысленно — а другого никому и не надо — уже всех и вся прощает. Хотя всё ещё считает, что наехали на него совершенно несправедливо и абсолютно не за что: каким это образом он должен был узнать, что клан Фут сегодня объявится именно в районе Бруклина?! Да, он там патрулировал за десять минут до того, как туда явились братья — но футы-то припёрлись на тридцать секунд раньше их! Ну столкнулись братья с футовцами буквально лбами, ну провалилась миссия в очередной раз — он-то как должен был за десять секунд до катастрофы ситуацию спасти?! А предотвратить?! У него, как бы, навык ясновидения не вкачен, уж извините. Вот только его прощать никто не собирался, да ещё и отдрючили так, будто он лично футовцев под милую руку притащил — поэтому Майк послал всех лесом и ушёл, чтобы все свои мысли в лицо братьям не высказать. А то потом до конца жизни жалеть будет. … Но всё-таки — а не пойти бы им всем на… Майк невесело вздыхает и прикрывает глаза. Так, хоть у кого-то навык всепрощения и безграничной любви должен быть в характере вкачен. Иначе эта семья точно по швам затрещит, лопнет и больше не соберётся. Ему стоит вернуться домой и даже если и не просить прощения, то хотя бы сделать вид, что ничего не было. Братья напоминать не станут — прошло уже. Забыли. Причем, уже точно забыли — он плавал уже, знает, что они лишь в моменте на него злятся. Так что пора брать приставку в руки, сниматься с паузы и возвращаться домой — пяти часов отсутствия вполне достаточно, чтобы остудить чужой пыл после провала и не вызвать новую вспышку самим фактом долгого и бесцельного скитания по улицам. Майк встаёт с края крыши, зябко ведёт плечами — после прошедшего ливня на улице холодно и мокро, а небо всё ещё такое тёмное, будто вот-вот снова польёт — обходит лужу и наконец собирается вернуться в душную, но тёплую канализацию. Но слышит в переулке странный шум. И останавливается. Побочный квест — проверить переулок. В целом, выполнять его необязательно — он либо пустая трата времени, либо активный призыв приключений на свою задницу — да и задерживаться на улице дольше уже просиженного не хочется, он и так околел до чёртиков. Но когда это он отказывал своему любопытству? Майк незаметно, с явной осторожностью, положенной любому уважающему себя ниндзя, подходит в краю, наклоняется вперёд и заглядывает в переулок. И тут же прячет голову. Сраный клан Фут! Опять он! Ну неужели нельзя хотя бы денёк обойтись без этих неадекватов?! Майк снова заглядывает вниз — ну, если уж начал погружаться в болото, то сразу с головой нырнуть надо — и внимательно смотрит. Несколько футоцев в середине переулка о чём-то негромко переговаривались, периодически восклицая нервные проклятия. Ещё двое стояли у стены и держали в руках толстую, короткую цепь. А на цепи… О. Мутант. Майк недовольно вздыхает — как же клан Фут уже задолбал. Когда они вообще успевают столько мутантов производить?! Только он с братьями одного убьёт, как сразу другой появляется — у Шреддера там что, сраная фабрика?! И мутант этот явно для них приготовлен — а братья, как назло, трубку могут не снять: спасибо всем, кто додумался бросать все приходящие от Майка сообщения сразу в «Спам». И как прикажете теперь важные новости сообщать? Голубиной почтой? Да, он любит присылать смешные картинки — но это же не повод добавлять его пожизненно в чёрный список! Он снова сосредоточивается, всматривается в темноту. И удивлённо моргает. Стоп… цепь? Да ещё и к мутанту прикреплённая? Зачем? Ещё понятно, если б собаку на привязи держали — но мутанта! С учётом того, что после мутации испытуемые обычно особо не деградировали, а большинство, напротив, прокачивалось и в физическом, и в умственном плане, то такое решение было вдвойне странно. Может, конечно, этот немного буйный — но тогда Рафа тоже стоит только на привязи держать (неплохая идея, нужно будет запомнить). Так что мутант, по-хорошему, вообще должен данный отряд возглавлять, а не на коротком поводке сидеть. Но этот, видимо, исключение. Огромный гибрид летучей мыши, пса и человека — да кто вообще додумался до такого извращения — молчит даже тогда, когда один из футовцев острожно тыкает его своей катаной. Он выглядит ужасно: тупая плоская морда летучей мыши со вздёрнутым носом, собачья пасть и острые когти на трёх парах конечностей, одна из которых представляет собой кожаные крылья, а две других — человеческие руки и собачьи лапы. Глаза его закрыты — он в целом будто бы неживой. Просто стрёмная фигура из воска. Очень стрёмная фигура из воска. Летучая собака породы хомо сапиенс, ха-ха. Смешно, если б не так отвратительно. Футовец с катаной отходит назад и снова начинает о чем-то перешёптываться с первым. Капец, и эту бездарность клан собирается против черепах использовать? Может, они его, напротив, утилизировать собрались, а? Иначе тяжело сказать, зачем эту страхолюдину вообще на свет выперли — тут такая смесь из говна и палок, что даже Майку откровенно не по себе от того, что эта тварюга с ним одним воздухом дышит. Если она, конечно, вообще живая. Сами футовцы выглядят растерянными не меньше — им что, не рассказали, как с этой штуковиной работать? М-да, организация деятельности у клана на высшем уровне, Майк одобряет и относится с пониманием (капец они идиоты). Так, ладно, ничего интересного, видимо, уже не произойдёт — зря только время потратил, проторчав здесь около получаса. «Пора сворачиваться», — думает Майк и тихонько отползает от края крыши, чтобы наконец свалить домой, потому что он окончательно продрог. «Пора сворачиваться», — думает главный фут и подаёт команду своим. И фут, и Майк застывают, когда слышат у входа в переулок тяжёлое, надрывное дыхание и, кажется, синхронно оборачиваются к источнику звука. Между двух стен, шатаясь, стоит человек. — Пом-моги-ите, — доносится до Майка сиплый, дрожащий голос, и он, совсем забывая обо всякой осторожности, выглядывает из-за крыши больше положенного. — По-омогит-те. Даже с высоты крыши Майк видит, как незнакомца ведёт в разные стороны, словно надравшегося пьяницу — но человек перед ними не пьян. Он серьёзно ранен. Он очень серьёзно ранен. И прежде, чем Майк успевает что-либо подумать по этому поводу; прежде, чем главный фут успевает что-либо ответить и как-либо среагировать — двое футовцев, стоящих до этого у стены, выкрикивают что-то нечленораздельное, цепь со звоном ударяется об асфальт. И мутант, совершая стремительную атаку, вгрызается незнакомцу в глотку. Что за… Чёрт. Человек даже не кричит — не успевает. Майк ошарашенно смотрит на то, как мутант своими собачьими клыками по перимерту вспарывает чужое брюхо, человеческими руками вырывает внутренности и зарывается курносой мордой в ещё живого человека. А может, в труп. И начинает с жадностью пить чужую кровь. Майка от этого зрелища почти вырывает — как хорошо, что блевать нечем — у футовцев, кажется, реакция схожа. Круто, так оно ещё и вампиризмом занимается. Брызги от кровавой расправы летят на главного футовца — тот, не обращая внимания, достаёт катану и медленно идёт к мутанту. Остальные следуют его примеру. Майку впервые в жизни хочется им помочь — такая кровожадная тварь жить не достойна ни при каких обстоятельствах. Мутант внезапно оборачивается на соклановцев — и Майк с некоторым удивлением понимает, что глаза у него не закрыты. Их попросту нет. Мутант принюхивается — все замирают, ожидая его дальнейших действий. Тварь на пару мгновений будто зависает — все лишь сильнее напрягаются — и бросается на главного футовца. Тот предпринимает попытку отбиться, но чужая пасть распахивается до того широко, что просто накрывает собой тело и перекусывает его надвое. Трое других футовцев разбегаются в разные стороны. Ебануться. Майк подскакивает с места, достаёт нунчаки и бросается в переулок — побочный квест превращается в основной. Он нападает на мутанта сверху — в момент, пока тот наслаждается трапезой — и с размаху бьёт его по голове, сразу же отскакивая в сторону. Существо от удара бьётся мордой об асфальт, размазывает чужие внутренности по переулку — Майка снова почти выворачивает — вскидывается и необычно медленно поднимает голову. — Эй, ты, у-уро-одец, — над противниками издеваться нельзя, но Майк пренебрёг этим правилом после первого же спарринга с Рафом. — Может, ты и меня сожрать хочешь, а-а? Специально говорит нарочито громко, чтобы его, ну, если б не увидели, то хотя бы услышали — но тварь не двигается с места и даже не смотрит в его сторону. Голову, значит, подняла. Но не смотрит. И даже не поворачивается. Ага. Су- — Так ты ещё и глухой?! — кричит Майк в надежде, что всё-таки ошибся, но мутант даже не дёргается. Лишь снова принюхивается, склоняется над трупом и начинает с явным удовольствием лакать кровь. — А-а, ну спасибо. Действительно глухой. Ну не может же эта тварь вообще ни на что не реагировать? Ну не может же? Майк нервозно вбирает в лёгкие воздух — да еб всю футовскую мать, почему именно он? — и на напряжённых ногах подходит к мутанту вплотную. Если даже сейчас не отреагирует — это фиаско. Майк тычет пальцем в его макушку. Бьёт кулаком по голове. Пинает морду. Это фиаско. — Ебануться можно, да как тебя такого дефектного вообще в производство допустили, а? Ты ж бесполезный абсолютно. Мутант продолжает пить кровь — Майк продолжает тыкать ему в рожу. — Ясно, пора вызывать братьев. Я без понятия, что с тобой делать. Мутант ворчит, нюхает тело, облизывается — Майк всё-таки надумывает дома хорошенько проблеваться — и разворачивается, направляясь к первой своей жертве. Внутренности остаются целыми (относительно, да), зато крови в трупе — ни капли. Реально, летучая собака-вампир породы хомо сапиенс. Майк достает черепахофон, ищет хоть один нужный номер — так, звонить сначала Лео, Рафу или Дону? — но слышит со стороны мутанта жалобный скулёж и удивлённо оборачивается. Тот стоит перед лужей. И тупо трясёт свою случайно намоченную лапу. — Ну ты совсем дурак? — Майк не сдерживается от едкого замечания. — Ты через эту лужу три минуты назад перемахнул и даже не заметил. Такой огромный, а воды боишься, серьёзно? В тебя что, ещё и кошку поместили для прикола? Мутант окончательно отряхивает лапу и уходит к первому бедолаге, которому максимально не повезло оказаться не в то время не в том месте, причём дважды — Майк наконец находит номер Лео. Если уж он ему не ответит, то рассчитывать больше не на кого — палец тянется к кнопке вызова. Шестое чувство всё же дёргает Майка ещё раз оглянуться. Мутант стоит подозрительно тихо. Майк замечает, что он принюхивается. Тупорылая морда поворачивается в сторону от трупа, Майк переводит взгляд туда же — пару секунд смотрит на кирпичную стену дома, пытаясь вспомнить, а что, собственно, в этом квартале есть интересного или необычного. Поджимает губы, смотрит на труп, потом на мутанта. Вампира-мутанта. Снова смотрит на стену. Карта локации в его голове наконец прогружается. Банк крови. Мутант бросается с места так быстро, что Майк даже не успевает испугаться такой внезапности. Зато успевает рефлекторно схватиться за цепь, которую футовцы-охранники так беспечно не смогли удержать. От сильного рывка Майк падает и пару метров проезжает на платроне, прежде чем переворачивается, упирается ногами в асфальт и наконец привстаёт. Тварь тянет его вперёд с такой силой, что стоит ослабить работу мышц, и сухожилия в плечах порвутся с необычайной лёгкостью, а вместе с ними оторвутся и руки. — Не-ет, дружок, ты туда не пойдёшь, — Майк скрипит зубами от напряжения. Сильная тварюга. — Тебе туда нельзя-а, малыш… Мышцы сводит от боли и давления — цепь до цветущей на коже синевы сдавливает руки и пережимает сосуды. Оттащить назад? Не получится — Майк кое-как удерживает его на одном месте, о чём-то другом и говорить не следует. Отпустить? Значит, подвергнуть людей в больнице опасности — мутант наверняка почуял кровь какого-нибудь неотложного раненного пациента, которого срочно привезли для переливания, и не успокоится, пока всю жидкость из людей не высосет. Позвать на помощь? Кого, блин? Братья прибудут в лучшем случае минут через пятнадцать, он столько не продержится даже в своих лучших снах. Попытаться убить на месте? Для этого надо, чтобы тварь не рвалась в противоположную от него сторону. Отвратительный квест — пожалуйста, добавьте в игру сраную кнопку «пропустить»! Майк выдыхает сквозь зубы — остаётся только отвлекать. Но как? Майк смотрит на обескровленный труп незнакомца, смотрит на футовца, окраплённого и чужой, и своей кровью. И идея приходит сама собой. Безбашенная, сумашедшая, безрассудная и попросту неадекватная при любых обстоятельствах идея. Но Майк её в своей голове одобряет — потому что, как бы, больше делать-то и нечего. Он сильнее упирается ногами в землю, выпускает цепь из одной руки — напряжение на вторую становится почти невыносимым: таким, что вероятность остаться в конечном итоге без руки становится ощутимо реальной. Мутант, чувствуя, как ослабевает хватка, начинает рваться вперёд сильнее. Майк тянется свободной рукой к поясу, достаёт из ножен кунай — отражение его острого лезвия опасно мелькает в луже — и подносит к второй руке. Сосуды на ней рельефные, вздувшиеся от оказываемого на них давления — Майк подносит лезвие к локтю, целится в вену. Кто бы мог подумать, что он в своей жизни когда-нибудь решит заниматься подобным пиздецом? И в одно резкое движение вспарывает вену от локтя до кисти. Кровь начинает течь по руке, ударяет в нос, пульсирует, щекочет — Майк старается игнорировать эти странные, новые для себя ощущения, перехватывает цепь в другую руку, выставляет вперед окровавленную плоть и кричит, даже зная, что его не услышат. — Эй, ты! Смотри, что у меня есть для тебя! Кровь стекает по руке на асфальт и мешается с лужей — тварь оборачивается на резкий, раздражающий рецепторы запах, принюхивается и раскрывает пасть. Майк выпускает цепь из рук и начинает медленно отступать — тварь, снося в сторону трупы, с визгливым рёвом бросается на него. Да, пиздец — это не то слово. Он, цепляясь здоровой рукой за перила, взбирается по раздолбанной пожарной лестнице на крышу — мунтант в один взмах тяжёлых крыльев взлетает на неё следом. Майку хочется стартануть с места не хуже любого спринтера и бежать так быстро, чтобы тварь не догнала его ни при каких жизненных обстоятельствах — но он сдерживается. Ждёт, пока мутант снова бросится на него. И только после этого начинает бежать. За ним тянется кровавый след — в любой другой ситуации Майк бы душу продал, лишь бы стереть с камней такое напомнание о своём пребывании. Но это ситуация отличается от рядовой, не так ли? Мутант, ведуемый лишь запахом крови, оказывается быстрым, но не особо резким. Он, взлетая на крыльях в воздух, нападает сверху под оглушительный аккомпанемент звона цепи на шее — но движения его оказывается до того легко прочитать, что спустя несколько таких выпадов Майк еле заметно расслабляется: так ладно, жить можно. И даже останется время, чтоб подумать. Так, возвращаясь к старому вопросу: и что теперь, собственно, делать? Окей, он сделался приманкой — вынужденная мера — но теперь-то что? Позвать на помощь всё ещё можно — нужно — но по необъяснимой для себя же причине Майк этот момент как можно дольше оттягивает, как будто черепахофон на поясе ему только больше проблем доставит, а не избавит от них. Он снова уворачивается от когтей монстра и уходит в сторону — как можно дальше от больницы. Хотя всё ещё логичней вызвать братьев прямо сейчас — мгновенно они, конечно, не прибудут, но всё же лучше, чем ждать, пока они сами отправятся на его поиски. Мысль здравая, ага — поэтому Майк её игнорирует и цепляется за другую, потрясающе тупую и откровенно невменяемую. Мутанта же можно утопить. С учётом того, как это не-пойми-из-чего-собранное существо отреагировало на обыкновенную лужу — реально можно: оно либо плавать не умеет, либо в воде тает, словно сахарное. Проблема одна: ближайший водоём — пролив, если быть точнее — у Бруклинского моста, до которого минут двадцать бега. При обычном физическом состоянии Майку пробежаться туда обратно — раз плюнуть; но вот еле заметно трясущая рука таких гарантий вот вообще не даёт. Да и идея утопить хомо сапиенснувшегося мышепса-вампира звучит немного неадекватно, словно тот, кто до неё додумался, находится в лёгком таком отлёте от реальности. Но блин, он уже вскрыл себе вену — адекватностью или согласованностью с реальностью здесь, знаете ли, уже и не пахнет. Только кровью. Он притормаживает, уворачивается от атаки — на мгновение ему кажется, будто взявшаяся из неоткуда тошнота вновь подступает к горлу от слишком резкого уворота — и меняет курс на Ист-Ривер. Но перед этим вновь достаёт кунай. — Боюсь, что начинаю тебе надоедать, — выдаёт он артистично высоким и нарочито весёлым голосом, — но я, к несчастью, совсем не могу позволить тебе от меня уйти. Он приставляет холодное лезвие к уже раненой руке — сердце замирает, но не от испуга. От чего-то другого. Он сам едва не смеётся с собственных действий — за пять минут беготни крови из его руки стало выходить меньше. И это плохо — как же, если не количеством крови, ему служить хорошей приманкой? По вене больше не идёт — не имеет смысла. Делает три длинных разреза поперёк. Боли становится больше — радости становится больше. Радость, естественно, прибавляется оттого, что кровь начинает идти сильнее и монстр продолжает следовать за ним. Только поэтому. Только! Поэтому! Они бегут по крышам — Майк методично ведёт монстра к наиболее отдалённой и тихой части Ист-Ривера, мысленно надеясь на то, что, во-первых, им навстречу не попадётся какой-нибудь разлитый бидон с литром крови; что, во-вторых, преследующая его тварь все-таки не умеет плавать; и что, в-третьих, он сам в случае чего всё-таки выплывет, а не останется на дне пролива. Как именно ему утопить тварь Майк всё ещё не придумал — но лишних сил, чтобы всё-таки обдумать план действий заранее, не находится. Он несётся так быстро, насколько позволяет его заметно продрогшее ещё час назад тело — он и впрямь замёрз, сидя на холодной мокрой крыше — и уставший, несколько перегруженный мозг: та ссора с братьями мимо него всё-таки так легко не прошла, как бы он ни пытался себя в обратном переубедить. Он в целом много в чём себя пытается честно переубедить — не получается, правда. Не потому, что плохой врун — потому что мозг в собственных оправданиях других убеждает, а себе не очень-то верит. Пульсации, исходящие от руки, настойчиво стучат в висках, качество с 1080р падает до 480р, FPS заметно снижается — терпимо, но неприкольно, когда к такому дерьму не привык — конечности будто теряют всякую внутреннюю опору. Да ну нет. Нет. Мутант, будто почувствовав что-то, как-то сразу звереет, становится резче, ловчее и быстрее обычного. Да как так-то. Нет, мутант движется с прежней скоростью — ни сильнее, ни резче он не становится. Это Майк замедляется. Идиота кусок… Он что, неправильно рассчитал свои силы? До моста ещё, по расчётам, четверть пути — на деле до него добрая половина. И вся чёртова жизнь опять идёт не в его пользу. Молодец, Майк! Умница! Поэтому-то его к вычислениям сложнее умножения и не подпускают — для этого хоть немного ума надо иметь. Ума и, видимо, здравого смысла. Проблема не добежать себя оправдала — потеря крови сказалась в самое неподходящее время. Майк продолжает бежать — но теперь явственно ощущает, что это абсолютно бесполезно. Ну нет, ну почему именно сейчас?! Беспроводная приставка разряжается, но игра на паузу не ставится — не положено. Перед глазами плывёт и тонет в так и не показавшихся водах Ист-Ривера — картинка тормозит настолько, что становится страшно двигаться вперёд. Майк пропускает момент, когда твари всё-таки удаётся повалить его на крышу. Или же он сам падает, спотыкаясь о собственные ноги — такая, казалось бы, важная деталь превращается в полнейшую, глупую мелочь, когда сердце начинает биться с бешеной даже для мини-марафона скоростью: он устал после бега? Это потеря крови так сказывается? Сердце стучит с таким гулом, что отдаёт глухим эхом в черепной коробке и запечатывает в болезненной вибрации остатки мыслей. Лёгкие, кажется, перестают работать и замирают — Майк насильно заставляет их прийти в движение, приносящее в груди нестерпимое жжение и лишь большее ощущение, что он задыхается. Он садится на колени, опирается руками в крышу и, не сдерживая мучительный вой, падает снова, поджимая к себе руку, теперь больше походящую на разорванный голодным зверем кусок чей-то плоти, чем на дееспособную конечность. Он сам её расхерачил, да, он помнит. Он помнит. Да. Он не хочет поднимать голову — по шарканью цепи о крышу понимает, что тварь стоит перед ним. Мутант не нападает — потому что бежать добыча уже не способна. Потому что бежать больше некуда. Ему кажется, что он задыхается — он уверен, что умирает. Квест провален. Ему отвратительно это режущее горло чувство, отвратительно давление в голове и слабость во всём теле — такая, что конечности живыми совсем не ощущаются. Он чувствует себя больным — но не физически. Потому что на физическом уровне проблема есть — он прямо сейчас из себя эту проблему представляет. Он чувствует себя больным. Но он ведь не болен. Он здоровой рукой достаёт кунай — вторая, трясущаяся от боли, ужаса и предвкушения, берётся за нож. Его телу больно — по-плохому больно. Так, что сводит судорогой и заставляет сжаться в комочек. Он чувствует себя больным — но не из-за боли. Из-за чего-то внутри него, что заставляет его скитаться по крышам по пять часов кряду, прежде чем вернуться домой. Из-за чего-то, что заставляет его замирать и дёргаться каждый раз, когда ему кажется, что на него злятся. Из-за чего-то, что заставляет его молча прощать. Он медленно — израненная, трясущаяся рука не подчиняется — вспарывает кожу вдоль по здоровой руке и даже не смотрит, задел ли сосуды. Да похуй уже. Всё равно сдохнет, так хоть быстрее. Перед глазами вспышки, в голове грохот ломающихся шестерёнок — но дышать становится легче. Осознанно причинённая боль на удивление отрезвляет сознание. Мутант чует кровь и разевает пасть — Майк всё же находит в себе силы, чтобы закатить глаза в последний раз, потому что, ну, он действительно идиот. Он закатывает глаза. И чувствует на своём лице влагу. Ну вот, королева драмы впервые в жизни разревелась по делу. Какая неожиданность. … Нет. Нет. Не разревелась. Майк удивлённо распахивает глаза, когда вновь слышит грохот. Это не в его голове — это с неба. Это гром. Молния. Ливень. Мутант медленно пятится назад, но поздно — дождь стеной настигает его и колотит с такой силой, что тварь взвывает от боли и ужаса и бросается бежать, словно ещё пара лишних секунд, и вода убьёт её на месте, превратив в лужицу из органов. Ха-ха. Ха-ха-ха-ха. ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА. Майку больно не меньше — ливень хлещет его по телу, его знобит, в нём кровь мешается с водой и, разливаясь красными лужами, переливается через края крыши. Ему пиздецки больно — и вместе с этим настолько же хорошо. Отчего хорошо — не понятно. Но главное, что всё-таки хорошо. У него появляются силы взять в одолеваемые неистовой слабостью руки черепахофон и набрать первый попавшийся номер. Гудков он не слышит — лишь гуляющий по городу неистовый ветер и вторящий ему ливень. Только недавно ведь дождик был и вот опять. Он не слышит, поднял ли кто-нибудь трубку, поэтому просто молчит. А может, молчит потому, что разговаривать уже не в состоянии. Кто знает. На другом конце что-то говорят — зато он молчит. И ему даже не больно.

***

      Майк заканчивает свой рассказ. Не без некоторых упущений — не стоит упоминать, куда он там братьев посылал — и, конечно, не без совсем маленьких добавлений про то, как он перед почти смертью во всех грехах раскаялся (нет); но говорить всё же заканчивает. Рассказ в своём основном посыле — без придирки к мелочам — абсолютно правдив. Серьёзно. Без шуток. Всё так и было. Он даже может поклясться, если понадобится. Братья сидят молча и это, как бы, чуток напрягает. Ну так, капельку. Потому что он уверен, что ему не поверят — потому что никогда не верили, с чего это вдруг жизнь должна с ног на голову перевернуться? Подобной хернёй — стоянием на башке — в этой семье только Майк повсеместно и занимается. И чуда, естественно, не происходит. Дон как-то особенно безнадёжно вздыхает — его всё ещё жалко: зашивать полумертвого младшего брата с подозрением на самоубийство явно не прикольно. Вот вообще не прикольно. — Ты думаешь, мы поверим в этот… — Раф так и не заканчивает предложение по двум причинам: во-первых, матерится он только когда злится, а без мата это предложение ну вообще никак не закончить. А во-вторых, он не зол. Майк в принципе не понимает выражение на лице брата — в многолетней практике по выживанию в условиях тяжёлого братского характера такое, кажется, впервые. Настолько яркая эмоция — особенно в глазах — а Майк её считать не может. Вообще. Капец. Реально, что ли, он все навыки растерял, раз даже Раф для него стал тёмным лесом? Лео хмурится — Майк ожидает, что он продолжит ругаться. Но снова промах. — Мы ожидали услышать другое объяснение, Майк. Голос его спокойный, но явно чем-то сильно расстроенный, даже разочарованный — Майк поджимает губы. Не поверили. Естественно. — Но это правда, ребят. Кляну-… — он осекается, когда Лео поднимает руку в останавливающем жесте, не предвещающем ничего хорошего. Швы сами собой начинают чесаться — Майк не совсем понимает из-за чего, но чувствует подступающую к горлу паническую тошноту. Да что опять не так, а?! — Больше один никуда не выходишь, — Майк замирает и пытается подобрать отвисшую челюсть. Ему же послышалось, да? Да?.. — Только с кем-то из нас. Да ну нет. Эй-ей, погодите! Не смешно! — Н-но я ведь..! — он запинается от растерянности. — Я… — И это не обсуждается. Лео разворачивается и выходит — следом за ним уходит и Донни. Майку хочется потянуться к ним руками, чтобы вцепиться им в ноги, насильно остановить и всеми правдами и неправдами — но убедить братьев отменить это глупое и странное решение. Но руки не слушаются, и Майку остаётся лишь потерянно смотреть им вслед. Мысль о том, что он больше наружу один никогда не выйдет вызывает в нём не протест. Панику. Раф остаётся сидеть на месте и, кажется, даже не думает двигаться с места — будто так и было запланировано с самого его прихода. Майк тупо глазеет на брата. Да они издеваются над ним. Да, они просто издеваются над ним. Брат смотрит на него в ответ. — И всё-таки, — вдруг негромко начинает он. — Зачем ты это сделал? Майк пару раз глупо моргает. И заливается хохотом.