Аналгезия

      Странно ведь это все: и его в кровь ободранные руки, и спрятанные под совершенно неудобным пиджаком следы жандармских розог, и немноголюдные улочки Таммерфорсе, залитые дождем.       И его побег, комичный и наполненный нелепостями до верхов: вышел, дурак, в сибирскую глушь в одном легком пальтишке. Еще и заблудился по пути. Побродил по морозу, пока силы были, а как пальцы закоченели окончательно, свернул в соседний поселок. Просидел у питерских ссыльных пару лишних недель, отогрелся как следует и только тогда поплелся снова.       Прошедшие дни казались теперь чудом, хоть приятного на тех нетоптанных лесных дорожках осталось чертовски мало. Но оттчего-то врезалось в память, как слепило не согревающее северное солнце, как выл ледяной ветер, как качались под его напором жухлые верхушки елей, и, если б не покрывшаяся инеем одежда и трясущиеся от холода губы, все это можно было назвать истинно красивым. Да и всерьез надеяться на то, что сбежать из заключения второй раз подряд будет настолько просто он не мог…       Тем не менее, сейчас шагал не по промерзшей земле Иркутской губернии, а значит, поводов для грусти тоже не находилось.       Финляндия встретила гостя хмурым небом и грозным рокотом грома. Иосиф шел, петляя по незнакомым переулкам, тщетно пытаясь отыскать нужное здание. Глухие капли эхом отскакивали от укрывшихся дорожной пылью домов. Опаздывать не хотелось. Не для опозданий он так отчаянно рвался сюда, изо всех сил стараясь уложиться в срок.       Первое знакомство состоялось заочно. Небольшое письмо, а после — нежданный ответ на его наивные, восторженные речи и глупые, вычурные эпитеты.        Знал бы, думал, прежде чем делал. «Горный орел». Надо ж было до такого досочиняться.       А тогда писал, совершенно не надеясь получить обратную связь. Просто поддался чувству. Тому самому, о котором хотелось кричать на весь мир, с горящими глазами говорить всем и каждому, с трудом заглушая нарастающеее где-то внутри волнение.       Слова ложились на бумагу легко, постепенно складывались в единую мысль, исполненную преклонения перед живым умом. Ленин открыл ему глаза. Указал истинный путь. Иосиф верил: отныне рабочим всего мира предстояло идти под знаменем этого гениального человека, который сумел так просто, четко и лаконично объяснить то, что каждый замечал, но не в силах был истолковать. Потому ли, что не обладал такой проницательностью, потому ли, что не имел желания просвещать безграмотное население…       Все те пространные размышления вмиг забылись после того, как ответное письмо оказалось в его руках.       Долгое время не верилось, что это на самом деле произошло.       Ведь не могло, просто не могло быть, чтобы Ленин, несомненно, занятый огромным количеством работы, обратил внимание на письмецо обычного бакинского пропагандиста, коих, наверняка, приходило десятки с разных уголков России… Да не просто обратил — потратил время на ответ!       Владимир о том никогда и не вспомнит. Не подумает даже, сколь много значило оно для совсем еще молодого революционера, отбывавшего свою первую ссылку в далеком Солвычегодске.       Письмо было совсем коротким, содержало в себе небольшую благодарность и некоторые советы по дальнейшей работе с населением, но отчего-то жгло руку, отчего-то заставляло перечитывать каждую строчку снова и снова, и, кажется, наполняло сердце доселе небывалой уверенностью.       Лежа за печью в маленьком домике бедной крестьянки, Коба тогда и решился на свой первый побег.       С тех пор прошло более двух лет.       Нужный адрес был найден, тяжелые дубовые двери строго встречали его на пороге, обрамленные белым камнем, слегка промокшим и оттого потускневшим. Готовилось заседание.       В девятнадцать лет примерный ученик, семинарист Джугашвили прочел статьи, публиковавшиеся под псевдонимом «Тулин». В пух и прах раскритиковав Жордания, ссылаясь на эти работы, он сказал мальчишке Капанадзе, одному из немногих своих друзей:       Я во что бы то ни стало должен его увидеть       Уже тогда Иосиф не верил в бога. И все слова поседевшей матери, что безо всякой надежды повторяла она, из раза в раз замахиваясь огрубевшей ладонью над его обезображенным оспинами лицом, давно уж остались позади. Выцвели, уйдя в небытие вместе с нелепыми предрассудками, коими так усердно старались напичкать неокрепшие детские умы. Рясе священника он предпочел потертую куртку рабочего, а лирическим стихам о красоте родной Грузии — прокламации. Бога никогда не было. А Ленин — был. Поэтому Иосиф с ним и остался.       И поклялся самому себе, что выбранный путь не предаст. Что сделает все возможное, чтобы оказаться достойным. Достойным стоять в одном ряду с человеком, которого никогда не видел воочию, но от которого даже через десятки, если не сотни километров, чувствовалась живая энергия и непреклонная уверенность в своих действиях. Это заражало. Не могло не заражать мальчишку, наконец увидевшего, ради чего теперь стоит бороться.       Детская мечта на глазах перерастала во вполне достижимую цель, доказывая тем самым, что все это время он трудился не напрасно.       Темный коридор, отделяющий измученного долгой дорогой странника от оживленной толпы, был преодолен в мгновение ока.       Глаза против воли сомкнулись, наткнувшись на белые стены, в свете лампы полыхающие неукротимым огнем. Он прошел вперед, стащив с плеч промокшее пальто, осмотрелся по сторонам, и, наткнувшись на пару-тройку безразличных лиц, неспешно поплелся в самый дальний угол.       Делегаты оживленно спорили, кажется, не обращая внимания на происходящее вокруг.       — А я смотрю, заграница встретила вас не слишком ласково?       Курнатовский возник за спиной внезапно, небрежно покачивая в руке небольшую стопку листов.       Иосиф приветливо кивнул в ответ.       Они встретились, когда Виктор вернулся в Грузию из Сибири, где отбывал ссылку в компании Ильича и его новоиспеченной супруги. Для юного пропагандиста, не так давно вырвавшегося из лап духовенства, он стал настоящим проводником в мир подполья.       И пусть его колючая язвительность нередко коробила Иосифа, с ранних лет приученного к совершенно другой манере общения, товарищу действительно было о чем рассказать.       Узкие улочки Тифлиса были истоптаны вдоль и поперек, когда Кобе донесли одну простую, и вместе с тем поистине революционную мысль: газета. Появлением на свет «Брдзолы» рабочие Грузии были обязаны их дуэту.       В Иосифе был виден потенциал. Он проявил себя талантливейшим организатором. О забастовках в Батуми, Тифлисе и Баку скоро узнала вся Россия. Работа была налажена и исправно продолжалась даже в моменты, когда лидеры движения по каким-либо причинам не могли координировать ее напрямую.       Конечно, это дало свои плоды. В том числе, не самые прелестные. Зачинщикам беспредела пришлось здорово поплатиться за совершенные грехи. На грузинских социал-демократов была объявлена настоящая охота.       Курнатовский покинул Россию после того, как в тюрьме убили его ближайшего соратника Ладо Кецховели.       С тех пор они не виделись. За время разлуки Коба и сам успел побывать в заключении, бежать из нескольких ссылок, на собственной шкуре ощутив всю прелесть телесных наказаний, голода и морозов, бушевавших в необъятных просторах Сибири.       Когда-то Курнатовский говорил ему:       — Там могут покалечить на всю жизнь.       В тюрьмах били. В Батумской тюрьме били особенно жестоко. Орудовали и кулаками, и тяжелыми солдатскими сапогами. Несколько ударов пришлись по голове. Рассекли губу, разбили нос и бросили на холодный пол как тряпичную куклу. Густые кудрявые волосы свисали со лба кровавыми патлами. Это могло убить. Могло сломать, но не сломало. Не сломало, потому что он привык к подобному с самых ранних лет. И пусть было больно, пусть старые раны на теле не заживали: кровоточили, гноились, пока поверх них наносили очередные, его это не сломало. Он не издал ни звука, плотно сжав губы.       Гул толпы постепенно утихал, призывая собравшихся обратить свое внимание на сидящих в центре комнаты делегатов. Видя бегающий взгляд друга, Виктор иронично усмехнулся, слегка нахмурив брови.       Он искал его. Натыкался на говорливых мужчин с выразительными лбами и запотевшими пенсне, на совсем молодых парней в опрятных пиджаках и рубашках. В ответ неодобрительно посматривали внушающие уважение старики с длинной седой бородой и миловидные дамы, курящие сигары в разных углах. Все это было не то.       Достаточно лишь раз прочитать текста, написанные ленинской рукой, чтобы подсознание все дорисовало самостоятельно. Иосиф искал великана. Искал человека невероятной на вид силы, внушающего страх всем присутствующим одним лишь своим появлением.       Искал, но не находил. Знал, что найдет, и потому не сразу обратил внимание на чужую руку, трясущую его плечо, пальцами давящую на многочисленные синяки.       — Вы туда, туда глядите, — и чуть шею не свернул, пальцами схватив его за подбородок — Старик. Умище, конечно, колоссальный.       Высшей похвалы от этого человека добиться было невозможно.       Постепенно его взор, проходясь по цепочке силуэтов, добрался до самого конца. Иосиф замер, глядя вдаль, и даже руки Виктора с лица не убрал. Теперь он видел. Наяву видел, ради кого проделал этот путь.       Видел низкий рост, коренастое телосложение, пугающую улыбку и удивительный, пробирающий до мурашек блеск карих глаз. Слишком многое видел, путаясь в собственных мыслях. Совсем не так он представлял себе лидера партии.       Иосиф не заметил, как Курнатовский наконец отпустил его, принявшись, по своему обыкновению, ехидно насмехаться над всеми вокруг.       Шло обсуждение.       Как обстоят дела по восстановлению партии?       Армия может пускать в ход оружие…       Меньшевики обрубают кропотливо возводимые нами мосты.       Неужели мы боремся за одну цель?       Голос Ленина звучал спокойно, но между словами отчетливо сквозило неуловимое возбуждение. Слова были тверды, он нисколько в них не сомневался. Энергия, исходящая от них, тревожила. Ленин ощущался концентрированным сгустком хаоса, и так это разнилось с теми сказочными картинками, мелькающими в голове Кобы все прошедшее время, что он невольно пугался.       И все же, взгляда отвести не мог.       Интуитивно он понимал, почему вокруг этого человека сплотились теперь социал-демократы. Все мечты о сильном и непобедимом богатыре, ведущем за собой целую армию, разрушились, на глазах превратились в пыль, столкнувшись с реальностью. Но сила, та незримая сила, способная поднять и побудить к решительным действиям миллионы, отчего-то никуда не исчезла.       Она действительно была накоплена в этом небольшом человеке, ничем не выделяющимся в оживленной толпе.       Потому молодой человек и терялся. Слушал, не двигаясь с места, и спешно сморгнул морок только тогда, когда режущий взгляд поднялся на него в ответ. Ленин заметил. Не мог не заметить этого безотрывного наблюдения. Вопросительно поднял брови, рассматривая неизвестного человека, отчего-то так заинтересованного в его персоне.       Коба спешно отвернулся, отвлекая внимание на неумолкающего Курнатовского.

***

      Виктор был упертым. Этого не занимать.       И плевать ему, что Иосиф, вообще-то, пытался отвлечься. Пытался обдумать. Пытался уничтожить ступор, накрывающий от этих переглядок. Он наблюдал все это время, впитывал каждое движение, боясь, что его заметят снова.       Виктор был очень упертым.       И потому уже на всех порах тащился к Ленину, чуть ли не под руку ведя друга за собой, как маленького ребенка. Ведь тот даже по сторонам озирался совсем по-детски!       Непутевый ты, Сосо.       По артериям патокой текло странное волнение. Знакомиться почему-то не хотелось. Молча уходить — и того меньше.       — Товарищ Ленин, — в образовавшейся тишине голос Виктора прогремел как приговор.       Ленин хмурился. А увидев их — улыбнулся едва заметно, добродушно так. Узнал.       — Рад видеть, товарищ Курнатовский, — поприветствовал, на него самого при этом уже не глядя: смерил строгим прищуром стоящего позади незнакомца. Коба решился было глянуть в ответ, и тут же пожалел. У того во взгляде — металл.       А он и растерялся окончательно, не понимая, стоит ли говорить что-либо, когда услышал:       — Разрешите представить, товарищ Коба. Мы с вами обязаны ему многочисленными забастовками грузинских пролетариев, — и эта постоянная насмешка казалась сейчас настоящим спасением.       Коба протянул руку, глухо пробормотав в усы жеваное приветствие.       Чужие глаза бесстрастно скользнули вниз.       Кожа — в ранах, костяшки — сбиты. Пальцы худые, бледные.       Ленин с секунду молчал.       Иногда чужое молчание резало слух.       — Товарищ Коба! — вспомнил.       Поспешно протянул ему руку в ответ. Сжал ладонь, каким-то чудом не задев при этом ни единой царапинки, подошел ближе, вторую руку заботливо кладя на плечо.       — Это хорошо, что удалось приехать. Пройдемте, нам с вами нужно поговорить.       Иосиф, признаться, не ожидал.       Молча поплелся следом, к выходу, позади оставляя самодовольно ухмыляющегося Курнатовского и еще пару тройку задержавшихся делегатов.       Знал: Виктор видел в нем свой проект, и теперь чувствовал, будто бы содеянное представляет к оценке мастера, прося похвалы за тяжкий труд.       Подобное напрягало, но Коба и не думал возникать.       Вымокший двор окутал уже поздний вечер. Владимир шел неспешно, видимо, стараясь таким образом продлить их разговор. Приходилось шагать в ногу. Все же, Иосиф был выше.        Его интересовало все: настроение рабочих, успехи меньшевиков на Кавказе, выпуск газеты, репрессивная политика государства в отношении социал-демократов, и многое другое.       Голос Ленина звучал звонко, громогласно, даже когда тот отвечал совершенно спокойно — оратором он был прирожденным — жесты использовал сплошь размашистые, при том, что в речи лишнего не было вовсе. Сухие факты. Четко, ясно, исключительно по делу.       Иосиф сам невольно старался подражать этой щепетильной манере, на ходу выкидывая лишнее из собственных рассказов, словно находился сейчас на докладе, а не на прогулке под звездным небом. Как только это ему удавалось? Вот так просто заставить его подстроиться, не говоря ни слова…       Капли с деревьев изредка срывались под воротник. Вдалеке виднелись очертания гостиницы. Владимир поднял на мгновенье голову, всматриваясь в рассыпанные по темному полотнищу звезды.        Иосиф слегка дрожал от холода, от окружающей их сырости, но виду не подавал.       — Что же, как добрались до Финляндии? Я слышал, вас арестовали накануне, — житейские темы он умело переплетал с подробными наставлениями о дальнейших действиях.       — Пришлось бежать, — просто отозвался Коба, не замечая, как Ленин чуть заметно повернулся, опустив взгляд. Отчего-то вспомнились чужие шрамы, покрывавшие всю руку вдоль и поперек.       Неизвестно, сколько таких красовалось на теле…       — Там били? — неожиданно для самого себя спросил он.       Фонари разгоняли окружающую мглу.       Иосиф замялся. Ответил не сразу, но не потому что хотел спрятать сокровенное…       — Всех революционеров там били.       … а потому что не было сейчас времени на сочувствие и сожаление. Слишком страшно настоящее для скорби о прошедшем. Он, если б умел на том прошедшем концентрироваться, неизвестно до чего б додумался — может, и до петли на шее.       И Ленин всю жизнь придерживался точно такого же мнения.       Смиренно кивнул, промолчал. Утаил в глубине души, что его в ссылке не трогали вовсе. Кормили исправно, позволяли даже матери приезжать к молодоженам. И никаких бесчинств не творили. Ни в тюрьме, ни в Шушенском.       Многие его товарищи в то же время в ссылках погибли, и воспоминания о переломанных в труху судьбах давили от мысли, что на их месте должен был оказаться он.       До гостиницы, в которой остановился товарищ Коба, оставалось несколько шагов.       Ленину думалось — так не должно быть. Думалось, когда-нибудь они с ужасом вспомнят о раскроенных несправедливой жестокостью годах. Только вот — с кем? С Кобой? Этому грузинчику, впервые вырвавшемуся из Отчизны в мир большой политики, не стоило знать всего.       Вот только других больше не было.       А хрупкий на вид мальчишка — был. И в своем лице он вновь предстал в образе угнетенного народа, за честь и достоинство которого боролись они. Те, кто этих лишений не знал отродясь.       Каждый чувствовал свою вину за привелегии.       Отчего-то не хотелось прослыть трусом.       Мы считали, что тюрьма — это санаторий       Ленин ничего о нем не знал. Не знал, что Иосиф, несмотря на все пережитое, трусом прослыл. В ссылках к нему никто не приезжал, в родной Гори никто не ждал.       В последний раз он побывал дома, когда был отчислен из семинарии.       В глазах матери виднелась лишь злость. Он опозорил ее.       Мама, за что ты меня так колотишь?        Пытаюсь выбить из тебя все плохое, сынок.       В глазах Иосифа виднелось скрытое пеленой усталости уважение.       Иосиф тоже ничего о нем не знал. И не хотел. Просто шел, задумчиво смотря вдаль. Никакая боль уже не была страшна. Он понимал, ради чего следовало терпеть.       Тяжелая ноша свалилась сейчас на каждого. Они устали на долгие годы вперед, даже не приблизившись к заветной цели.       Ленин был идолом, кумиром. Что ж, он таковым и остался. Только вместо выдуманного, карикатурного, появился настоящий. Живой. А с ним появилась надежда. Не призрачная. Реальная.       Кто знает, возможно, они не встретятся больше. Приходилось довольствоваться малым.       Мать считала его грешником. Он считал себя верным учеником.       И это было важнее любых шрамов.