Туда-сюда

Почему он ездит на гитару куда-то в бездну этого большого города? Метро есть рядом — на том спасибо. Занятия почти ночью, слава богу, что ментам Дазай не кажется несовершеннолетним. Он выглядит сейчас настолько разбитым, каким может быть только взрослый человек. Но Осаму считает, что в свои пятнадцать он уже ощутил весь "вкус" взрослой жизни. Глаза пустые. Темные и пустые. Безжизненная топь, пустое болото. Что-то совсем одинокое. Ведь умирают всегда в одиночестве? Но что бы то ни было, Осаму едет домой. Или в дом? Точнее, в квартиру. Он не назовёт эту съеденную жестокой жизнью хрущевку домом. Ничто не могло сделать ее уютной. Даже сам шатен считал себя там лишним. Эта попытка создать уют рисованием звёздочек на чехле гитары была жалкой. Очень жалкой. Настолько, что Осаму сейчас сидит и этим пустым взглядом прожигает несчастный инструмент. Тяжело и одиноко. Телефон в кармане толстовки пиликает, но Дазай переключает на беззвучный, продолжая слушать музыку. Даже если это и был Фёдор (или ушедший Чуя). Хотя это было больше фоном, чем полноценной музыкальной композицией. Что угодно, лишь бы не слышать дурацкие мысли. Да, он не нужен. Да, его вновь оставили. Капюшон толстовки натягивается на кудрявую и уже далеко не светлую голову, мысли склоняют эту же самую голову на поручень. Там, в этой голове, хаос. Мысли летают, сплетаются в тяжелое серое облако с белым шумом, с которым пытаться бороться басы песни. Ни слов, что могли бы сместить фокус, ничего нету. При взгляде на собственные красные кеды, возникла новая мысль, что их стоило бы помыть, но быстро исчезла в потоке остальных мыслей. Хорошо, что поздно. Людей нету совсем, а грязная желтая лампочка, которая мерцала под потолком, лишь помогла утонуть в себе, закрыться ото всех на крепкие замки. Осаму уже не видел ничего, не различал, что там за вакансии на рекламе магазина. Ему просто хотелось вернуть время назад и дать себе по лицу, когда он согласился на ту авантюру. Насморк заставляет Осаму всё-таки отмереть и шмыгнуть носом. Этот человек разбил его на миллионы мелких кусочков, которые уже не склеишь. Дазай безвозвратно потерял себя. Утопил в болоте отчаяния, утонул в следующей песне. Замарал любимую серую толстовку, любимые чёрные широкие джинсы, замарал остаточек души этим событием. Больно. Но через две станции — переход на другую линию. Поэтому шатен нехотя пытается собрать кусочки себя в какой-то пакет, чтобы просто встать. Темнота в глазах не собирается спадать, а гитара служит единственной опорой в вагоне метро. Уже выход, а Осаму хочет скинуться под поезд. Но знакомый силуэт в чёрной олимпийке и белой шапке-ушанке заставляет всё-таки передумать и подойти, растворяясь в объятиях. — Ушёл? — Сегодня он ушёл. Сказал, что я как сломанная игрушка. И брошенный котёнок. — Позволь починить тебя и приютить. Ты всё равно ещё будешь шляться ночью по всяким сомнительным местам. А так хоть под моим присмотром. — Не хочу, — Осаму очень хотел, но слабость показывать не хотелось. Ему не хотелось рушить так долго создаваемый образ сильного человека. Но тревожность кричала, переходя в панику, что нужен кто-то рядом. — С меня сигареты и печенье. — Лаки страйк? — Белый. Как ты любишь. — Пошли тогда. Если я буду плакать, ты виноват. — Хорошо. Достоевский как всегда молчалив. Но даже так видна забота о друге. Видна она в мелочах — то, как Фёдор укрывает дрожащие плечи своей олимпийкой. Перехватывает инструмент и достаёт Осаму за руку из болота самобичевания и отчаяния. И достаёт так легко, будто бы сам шатен тоже так мог. Одно только касание, только мягкое сжатие руки уже помогло справиться. Уже собрало Осаму в более целые осколки, ведь он ощутил, как замёрз. И насколько тёплыми казались холодные руки Достоевского. Вновь метро, вновь та же песня на вечном репите, но уже наушники на двоих, одиночество на двоих. Два пятнадцатилетних подростка. Оба одиноки в компании, но уединённые вдвоём. Казалось, лучше картины и не найти. И Осаму вновь включает вибрацию на телефоне, прижимаясь немного ближе к Достоевскому, чтобы получить ещё капельку тепла. И Фёдор понимает, что Осаму реально брошенный котёнок, когда укладывает эту бренную головушку на своё плечо и лишь вздыхает, поглаживая мягкие кудряшки. Мысли носятся туда-сюда, от чего хочется лишь вздыхать. Дазай не помнит, как они поднялись на общественный балкон восьмого этажа, где и жил Фёдор, но он помнит всю внешность брюнета, все его действия во время пути. Казалось, и не нужен никто. И сердце собирается по кусочкам вновь. Любоваться профилем курящего Фёдора кажется незаконным. Но зажигать предложенную сигарету о сигарету Достоевского кажется как нельзя правильно. Выдыхать дым ему в лицо — тоже. Держаться за руки, пытаясь насладиться этой внезапной пустотой в голове и безмятежностью в сердце — и подавно. В глазах Осаму топь постепенно рассасывается, возвращая на место звездное небо, где еле горят тухлые звёзды. Но Достоевскому это дороже жизни. Этот Осаму, разбитый, донельзя разбитый, но склеенный тишиной и сигаретами, склеенный музыкой и вагоном метро, шоколадным печеньем и объятиями, дорог душе и сердцу. Хочется вычеркнуть всё плохое, забрать себе его печаль, но невозможно. И Фёдор лишь стряхивает перепел после очередной затяжки, немного откашливаясь. — У тебя горбинка на носу. И родинка под левым глазом. И глаза под светом красивые, будто крови туда налили, — как-то по-неправильному влюблённо шепчет Осаму, делая последнюю затяжку и выкидывая окурок с балкона. — Умеешь ты делать комплименты, — с некой шутливой укоризной шепчет Достоевский в ответ. — Угу. Знаю, — немного виновато лепечет шатен, пряча глаза и глядя куда угодно, но только не на Федю. — Тогда у тебя кудряшки мягкие. И глаза на звездное небо похожи. А когда улыбаешься, у тебя ямочки появляются. Влюбляться сразу после ухода близкого друга — неправильно. Метаться туда-сюда от мыслей "что же будет" и "я люблю Федю" — тоже. Но жаться к тонким и обкусанным губам кажется правильным, бегать руками от шеи к спине и обратно тоже вроде правильно. Фёдор тоже так считает, ведь решается ответить на поцелуй, прикрывая глаза и выкидывая окурок. От них несёт табачным дымом и шоколадным печеньем, но это оказалось правильно. В конце концов, Накахара уже оставил шатена. Метаться туда-сюда незачем. Можно наконец-то утонуть в болоте одиночества с Фёдором. И прожить эту гнилую жизнь в панельках хоть с каким-то удовольствием.