before we love, we love this feeling, baby

      Ткань толстовки нежно обнимает кожу; взгляд падает на крохотный след от соуса, оставшийся после вчерашнего перекуса. Благодаря тёмно-синему цвету тот едва отсвечивает на кармане, однако ощущение неопрятности заведомо понижает градус настроения.       — Хо, я возьму твой пуловер?       — М-м? — Минхо лениво отрывает голову от подушки. Прищуривается, изучая серый предмет одежды, вытянутый из гардероба, и ложится обратно. — А, ты имеешь в виду кофту. М-хм.       — Кофта — это общее название. Лишняя специфика не помешает.       — Выпендривайся сколько душе угодно, котенок, но кофта есть кофта, — Минхо ухмыляется. Пуловер скользит вдоль спины, враждебно пряча талию за размерностью. Джисон разглаживает складки, а затем обращается к кровати. Создает впечатление задумчивого. — Почему отвернулся от меня? Стесняешься?       — Разве тебе не нравится моя задница? — Джисон ехидничает, перекрещивая руки на груди. Видок у него довольно комичный — он в очевидно большом для себя «Hugo», в боксерах и льняных носках по щиколотку.       Минхо не может сдержать улыбки.       — Очень. Я её фанат, — говорит он, приподнимаясь на локте. — Подойди-ка, нужно кое-что поправить.       Джисон критически осматривает образ, — для него в нём нет очевидных изъянов — и без задней мысли приближается. Вплотную оказывается у Минхо, когда тот, как хищник, сразу же захватывает, утягивая добычу к себе в логово. Джисон на показ бубнит, в реальности прикипая лишь охотнее. Из-за разыгравшегося октября за окном в квартире зябко; а в любимых объятиях тепло и по-домашнему уютно. Джисону, если честно, до детской обиды не хочется их покидать.       — Хёнджин меня убьет, если я снова опоздаю, — в противовес своим желаниям, выдыхает на ухо.       — Ты и так опаздываешь, Джи.       Джисон вытаскивает из-под одеяла запястье, вглядываясь в циферблат фитнес-браслета, а затем с наигранным стоном падает на грудь. Его затылок бережно поглаживают в попытке приободрить.       — Подбросить?       — Бесполезно. На метро будет гораздо быстрее, а то мы ещё в пробку из-за дождя встанем, — Джисон подкладывает ладони под подбородок. — И тебе нет смысла туда-сюда мотаться.       — Кстати об этом, — загадочно произносит Минхо, потягиваясь рукой, свободной от поглаживаний, к прикроватной тумбочке. — Почему бы после встречи сразу не поехать ко мне?       — А ты разве вернешься от родителей?       — Нет, но… — Минхо что-то трудоемко ощупывает в выдвижном ящике. — Вместо того, чтобы тащиться на другой конец города, ты бы мог вернуться сюда.       — И куковать под дверью? — Джисон усмехается.       Его глаза блестят игривым азартом, до тех пор пока Минхо не выуживает находку. Джисон замирает, иступленно изучая пластиковую карту с приклеенным на ней стикером.       — Зачем? Ты можешь просто войти, — Минхо улыбается. Приподнимается на месте, вынуждая и Джисона принять сидячее положение — его ладони по-хозяйски укладываются на чужие, спрятанные под одеялом бедра. — Вставишь в замок и введёшь пароль.       — А если я задержусь, как ты войдешь? У тебя же только одна ключ-карта.       — Это дубликат, — Минхо очевидно волнуется, хоть всеми силами и старается это скрыть. — Я сделал… Я подумал, что неплохо было бы, чтобы у тебя тоже был ключ. Ну, знаешь, если вдруг ты после работы устанешь… А моя квартира намного ближе. Или чтобы поливать цветы во время моего отъезда.       — У тебя нет цветов.       — Но могут же появиться… Ладно, ты меня раскусил, — Минхо смеется. Уверенно вкладывает ключ в ладони Джисона — а у того дух напрочь спирает. — В общем, я не предлагаю вот так сразу съезжаться, но… Мне было бы приятно, если бы ты оставался тут чаще. Чувствовал себя как дома. Или чтобы здесь были твои вещи, хотя бы самые необходимые. Тогда тебе не придется мотаться туда-сюда постоянно.       — Так и скажи, что денег на бензин жалко. Дорогое удовольствие — возить меня на другой конец Лондона, — Джисон глупо шутит. Наверное, даже грубо, учитывая искренность признания, но иначе не может. Минхо понимающе целует в щёку, закрывая пальцы, и не позволяет вернуть подарок. — Хо, это-       — Просто подумай, хорошо? Знаю, ты прежде не жил ни с кем, в романтическом плане, поэтому я не давлю. Но… Считай это своего рода тест-драйвом, трамплином для дальнейшего прыжка. — Минхо целует Джисона в висок. Подбирается к противоположному краю кровати и встает на ноги. — Так, я в душ, а то тоже опоздаю на всё на свете.       — О-очень смешно, — голос слегка дрожит. Джисон старается не подать виду, хоть и смотрит на пластиковую карточку, с каждым мгновением ужасаясь сильнее. Та одним существованием обжигает мягковину ладони. — Погоди, так мне после встречи с Хёнджином ехать сразу сюда? Прямо… Сюда.       — М-хм, — Минхо вытаскивает полотенце из верхних полок шкафа, закидывая на плечо. — Я проверил ключ, всё должно работать. — «О, Боже, он ещё его проверил», в панике думает Джисон, хотя, казалось, кто бы так не сделал? — Но если что, звони мне.       — Хорошо. — Джисон поджимает пальцы на ногах. — Тогда я напишу, как буду у порога? На всякий случай.       — Ты можешь просто прийти сюда, когда захочешь. В этом и смысл. — Минхо выдвигает ящик с нижним бельем, зависая над ним, словно от данного выбора зависит, как сложится день. — Тебе не нужно спрашивать разрешения.       — А если ты будешь с кем-то?       Минхо взирает на него через плечо, сдвинув брови к переносице.       — И с кем, интересно, мне тут быть? — в голосе прослеживаются нотки негодования.       Джисон понимает, что сморозил глупость. Обвинительную глупость, тон которой способен увлечь диалог в неприятное русло. Поэтому Джисон наигранно смеется, надеясь сим жестом сгладить ситуацию. Почесывает затылок в неловкости и вырастает с матраса.       — С любовниками, конечно, — заманчиво подмигивает. Минхо закатывает глаза, отмахиваясь, и возвращается к выбору нижнего белья. — Я подумаю, Хо. Обещаю.       Джисон обнимает его со спины, будто просит прощения. Мимоходом целует в верхние позвонки, шейный отдел, приподнимается на носочках, дабы заглянуть через плечо и чмокнуть в район скулы. Минхо расслабляется. Нежно поглаживает руки Джисона, стачивая грозный вид о влюблённый. Виском прислоняется к уложенной макушке, крепче прижимая чужой торс к спине.       На душе становится трепетно и до мурашек холодно. Джисон втягивает натуральный аромат Минхо, старательно переваривая происходящее — неужели он и вправду собирается принять предложение о том, чтобы, в будущем, потенциально с ним съехаться…?

~

      — Я не знаю, что делать, Хёнджин, — Джисон отцепляется от надкусанной трубочки, падшей смертью храбрых. Тяжело выдыхает; ладони остаются ютиться на напитке. — Это… Я думал, нам просто хорошо вместе, и мы наслаждаемся моментом. Но он отдал мне ключ, и… Наши глупости становятся какими-то серьезными.       — Какой ужас, — Хёнджин театрально кривится. Подносит к губам эспрессо с тоником — по вкусу эта бурда больше похожа на квас — и делает глоток. — Хороший парень предлагает сделать новый шаг в ваших отношениях, куда спасаться?       — Ты не понимаешь, — Джисон расцепляет руки; разводит по сторонам, больно прижимаясь к поверхности ребрами ладоней. — Он по два месяца проводит в Хельсинки. Живет не то, что на два города, на две страны. Когда он здесь, нам хорошо и весело, но долго ли это будет продолжаться? А что если Минхо встретит кого-нибудь в Финляндии? — фальшивая обида вспарывает душу, заставляя красноту прилить к щекам. — Он подумал об этом? В один прекрасный день прилетит, скажет, что у него есть другой. Попросит собрать свои вещи и убираться из его жизни.       — Ты точно также можешь встретить кого-то тут, — совершенно логично подмечает Хёнджин. — От подобного никто не застрахован.       — Это исключено. Я не такой.       — А с чего ты решил, что Минхо такой? Разве он давал повод для сомнений? — Хёнджин отрывается от напитка. Ставит стаканчик на стол, отлепляясь от спинки стула, и наклоняется ближе к другу. — Ты опять тревожно избегаешь, да?       — Нет! Я просто не хочу ничего менять. — Джисон чувствует себя неуютно, будто слова Хёнджина пробираются прямо под кожу. — Так будет проще для нас обоих. Зачем усложнять?       — Если Минхо предложил это, значит, ему действительно хочется построить с тобой что-то серьезное.       — Но зачем? — Джисон непонимающе хлопает глазами. — Может, ему нужно, чтобы кто-то присматривал за квартирой, пока он в отъезде, а семью напрягать не хочется? Это, на самом деле, не лишено смысла…       — Боже, я тебе сейчас врежу, — гремит Хёнджин. — Ты способен мыслить без паранойи? Иногда люди просто хотят быть с тобой, без всякой причины. Вот, например, я; несмотря на то что ты такие сюжеты в голове надумываешь, беспрестанно выбираю тебя своим лучшим другом. — Хёнджин неожиданно жмурится, руку укладывая на поясницу. — Ух…       — Что такое? — Джисон взволнованно придвигает стул ближе.       — Спина. У меня с утра во время секса пару раз в неё стреляло, — Хёнджин массирует напряженное место, пока щеки Джисона багровеют. — Жизнь после двадцати пяти не сахар. Я, кстати, сразу о тебе вспомнил. Тот рассказ про сведенную ногу, когда ты был сверху.       — И мне должно польстить, что ты думал обо мне во время секса?       — Иди в жопу. — Со смешком бросает Хёнджин. Указывает на больное место. — Можешь промять выше? Я не дотягиваюсь.       — Конечно, — Джисон с упором нажимает на точку, чувствуя, как неестественно напряжена мышца под подушечками пальцев. — Думаешь, Минхо воспринимает меня как что-то серьезное? Не просто лондонскую интрижку?       — Думаю, да. Не мог бы ты надавить сильнее?       — Окей, — Джисон предпринимает большее усилие, удивляясь, как охотно разминается прежде каменный участок. — Если честно, я боюсь.       — Да дави.       — Я про Минхо.       Хёнджин издаёт слабый смешок, за что платится мгновенной кармой; он кривится, рукой едва не попадая по ладони Джисона.       — Купи себе матрас для остеохондрозников, зачем мучаешься?       — У меня вообще-то и так ортопедический! И подушка! — Хёнджин делает несколько поворотов в разные стороны; как только слышится странный щелчок, с облегчением растекается по стулу. Джисон отстраняется, понимая, что другу становится лучше. — У нас было не в спальне-       — Не. Хочу. Знать, — членораздельно отмахивается Джисон, возвращаясь на место. С гульпом присасывается к почти опустевшему напитку. Хёнджин ухмыляется. Тянется вперёд, старательно тормоша уложенные волосы, в ответ встречая знакомое ворчание, — Хён!       — Ты такая бука. — Он поправляет выбившуюся из-под воротника цепочку с буквой «J». — Джи, ты не можешь застраховаться от всех плохих сценариев в этой жизни. Так же, как не можешь возводить человечество в страшный абсолют, опасаться чувств из-за какого-то одного типа в твоём прошлом. Минхо — отличный парень, которому действительно важен ты как личность. Это видно по его отношению. Если ты не хочешь или не готов — это один разговор. Но если ты боишься из-за предрассудков или страхов, что тебе снова сделают больно — другой.       Джисон открывает крышку стаканчика, намереваясь закинуть в рот пару кубиков льда. Хёнджин его останавливает, заставляет поднять взгляд на себя.       — Просто подумай: не упускаешь ли ты что-то прекрасное из-за того, кто о тебе даже не вспоминает?       Джисон приминает нижнюю губу. Слова друга бьют хлеще отрезвляющей пощёчины; он побеждённо отставляет стакан со льдом, перекрещивая руки на столе. Падает в них подбородком.       — Ты прав. Если честно, мне нравится Минхо. Очень. Нет, я даже влюблён в него…       — …но?       — Но это сложно.       — Чувства сложны лишь тогда, когда их намеренно усложняют. — Хёнджин задиристо поддевает нос собеседника. — Просто позволь всему идти своим чередом. Не бросай камни в ручей намерено, в надежде его перекрыть.       — Это… на удивление очень в точку. — Джисон часто моргает. Отводит слетевшие на лоб пряди, волосинками дискомфортно попадающие в глаза. Мыском кроссовка принимается нервно постукивать по ножке стула. — Я не хочу, чтобы всё испортилось. Кажется, сейчас всё идеально, и легко, и комфортно, и… Безопасно. Если Минхо проснётся в один из дней, и скажет, что нам пришёл конец — для меня это не будет сродни концу Света. Но если я привяжусь сильнее… Хён, я просто не хочу проходить через всё то же самое. Ты меня потом не соберёшь.       Хёнджин заботливо обхватывает чужие плечи.       — У вас уже не может быть всё по-прежнему. Минхо уже хочет большего. И если ты понимаешь, что не доверяешь ему достаточно для продолжения, то не терзай обоих. — Джисон напрягается. — Послушай, я бы всё-таки рекомендовал тебе не саботировать собственное счастье. Ты заслуживаешь быть любимым. И любить. А вы с Минхо как чёртовы пазлики — например, он всегда следит за вещами, которые ты, растяпа, оставляешь и тут, и там. А ты такой дотошный до здоровья и его проблем с желудком, что он давно бы без тебя окочурился.       — Ага, прямо третья история из топ-пяти романов современности.       — Книжные романы на то и книжные, что любовь там одухотворённая и высокопарная, завязанная на пылких признаниях. В реальности громче слов звучат действия. — Хёнджин заводит отросшие пряди назад. — Хорошие отношения — это ба-ла-нс, дорогой мой. Между практичной и словострастной любовью.       — Может, сладострастной?       — Словострастной. То есть основанной на признаниях, — Хёнджин театрально выдыхает, точно устает от объяснения аксиом дилетанту. Кивает в сторону витрины, где фирменные моти кружатся по радиусу стеклянного купола. — Твоя драма заставила меня проголодаться. Купи мне парочку вот этих штук. Считай, это оплатой за сеанс психолога. И себе возьми, а то так похудел, что смотреть тошно.       Джисон дружелюбно посмеивается.       Мозгоправный монолог Хёнджина остро отпечатывается на подкорке, отодвигает нависшее грозовое облако из сомнений и даже как-то… Воодушевляет? До тех пор пока чёрные лапища предубеждения вновь не душат; Хёнджин говорит о многом из личного опыта. Но ему проще. От таких как Хёнджин никогда не уходят — он идеал, харизматичный, с конвенционально приятной внешностью и замечательным характером. Чувством стиля. Сколько Джисон себя помнит, это Хёнджин всегда выбирает, убегает, разрывает связи, если чувствует абьюз или пропажу заветной искры. Когда на рынке ты в роли покупателя — всегда легче.       «До чего мелочное сравнение».       — Возьму тебе черничный и карамельный. Себе фисташковый. И чайник чая — один на двоих, улун. — Джисон по привычке пытается засунуть руки в карманы, не сразу вспоминая, что одет не в толстовку. На нём прекрасная кофта его прекрасного бойфренда. Так почему же Джисону до сих пор сложно поверить в искренность и глубину намерений Минхо? — Что? Я тоже знаю тебя как облупленного.       — Сейчас расплачусь, — Хёнджин безымянными пальцами собирает несуществующие слезы. — Давай, дуй за десертом. А потом у меня есть небольшая идейка, куда мы сможем заскочить перед моим свиданием.

~

      Джисон ставит пакеты на стол. В одном из них — ужин из индийского ресторанчика, в который они с Минхо всё не успевают попасть, а на другом — нарисована эмблема французского хозяйственного магазина. Находиться в квартире Минхо без самого Минхо до жути неловко; Джисон судорожно проверяет ключ в картхолдере и успокаивается, осознавая, что не оставил тот в замке. Потерять нечто столь ценное, ещё не дав официального согласия — вполне в его духе.       Джисон бредёт к стене, примыкающей к столешнице, где между плитой и раковиной располагаются выключатели. Время не позднее — всего семнадцать ноль-ноль, однако сумерки уже во всю господствуют в помещении. Джисон щёлкает выключателем; благодаря разошедшемуся свету видит, что в дальней части гостиной, на сушилке, висит постиранная толстовка. Неужели Минхо успел закинуть её в машинку, пока собирался? Неужели ему настолько претит мысль о том, что Джисон берёт его вещи? Или он просто — заботливый бойфренд и пытается сделать приятное?       Голова взрывается от столкновения нежности и обеспокоенности. Наверное, лучше бы снять пуловер и отправить в машинку, остаться в сменной футболке; таким образом, он ненароком не разозлит Минхо. Хотя вдруг, наоборот, этот жест будет расценен вульгарно? Мол, «я одалживал одежду от безысходности, находиться в ней дольше положенного — нет ни малейшего желания». Ох, чёрт. Хёнджин был прав, когда говорил, что основная проблема Джисона в том, что он умеет думать.       Хан решает дойти до дивана, дабы успокоиться, привести себя в чувства, однако останавливается где-то на середине. Кажется, по приезде он разувается как попало. А вдруг разбрасывает свои саломоны по всей прихожей? Это происходит на автомате — как закрытие двери ключами или выключение утюга после глажки, потому мозг совершенно не запоминает. Джисон выдыхает, берет путь в коридор, намереваясь проверить кроссовки на опрятность — ну, конечно. Один ботинок лежит у края, а другой — по центру входного коврика.       — Иисусе. — Он присаживается, предпринимая попытку вместить старенькие вездеходы на полку. Правды ради, Минхо тоже не образец для подражания; наверное, будет грубо и неуместно поинтересоваться, почему он не убирает сезонную обувь по коробкам…?       Звук открывающегося замка будоражит. Когда дверь отворяется и на пороге вырисовывается фигура Минхо, Джисон вскакивает на ноги, представая перед хозяином квартиры в роли преступника.       — Я ничего предосудительного не делал, — неожиданно встречает «гостя». Джисон поднимает раскрытые ладони в оправдательном жесте. — Просто пытался найти место для кроссовок.       — Эм… Хорошо, — Минхо растерянно растягивает губы. Вручает в руки собеседника шоппер, заботливо целуя в щёку. — Привет, котёнок.       — Угу, привет. Это отнести в твою комнату?       — Нет, на стол. Мама передала яблочный пирог, — слова Минхо приходятся Джисону в спину.       Он ретируется из коридора с позором, жмурясь, бранясь, отвешивая самые нелицеприятные выражения. Ему бы собраться с мыслями и не вести себя столь подозрительно, однако чем сильнее он пытается сохранить самообладание, тем меньше адекватности в нём остаётся. Джисон включает воду в раковине; яростно намыливает руки, точно вместе с грязью планирует смыть и разыгравшееся чувство стыда. Это ненормально — бояться настолько, до застревающего кома в горле. Ничего ещё толком не произошло, но из нутра уже пропала былая лёгкость.       — Хорошо посидели с Хёнджином? — спрашивает Минхо, ласково обнимая со спины. Джисон вздрагивает, абсолютно упуская момент, когда к нему успевают подобраться. — Прости, я не хотел тебя напугать. Всё в порядке? Ты какой-то задумчивый.       — Д-да, — Джисон запинается. Спасительно выбирается из объятий к полотенцу, висящему на дверце духового шкафа. Уступает обескураженному Минхо место у раковины. — Как… Как твоя поездка к родителям?       — Отчим был слегка не в настроении, но в целом всё прошло довольно по-семейному. Мама наконец-то распробовала салмилак. — Минхо быстро споласкивает мыло с рук, а затем перекрывает кран. Сушит кожу естественным способом, стряхивая капли в алюминиевый поддон. — Почему ты напряженный?       — Я не напряжённый.       — Это из-за того, что я сказал утром? — Минхо заходит с козырей. Джисон округляет глаза от точности догадки; в полете отправляет полотенце в бойфренда, дабы отвлечь его. Выходит плохо — Минхо, благодаря своему вратарскому прошлому, ловит наметившуюся в «девятку» подачу. — Только не ври, что это не так. Ты даже на мои сообщения начал отвечать иначе.       Минхо расстроен — и это просачивается в каждое его действие; даже вытирание рук и то выглядит разочарованным. Джисон ощущает себя последним человеком, идиотом, издевающимся над чужим сердцем. В нём просыпается нездоровый эгоцентризм — он видит, сколько боли приносит своим тревожным поведением, однако всё равно идёт напролом.       — Зачем я тебе здесь, Хо?       Минхо недоумевающе хлопает ресницами.       — В смысле?       — Зачем тебе всё это — потенциальное сожительство, усложнение наших взаимоотношений… — «…я?» так и остаётся замятым, неозвученным, но Минхо всё равно улавливает смысл меж строк. Джисон невербально закрывается, перекрещивает руки, вскидывает плечи. — Разве не лучше оставить всё как есть?       — Если ты не готов-       — Нет, я не… — Джисон прерывается. Набирает полную грудь уверенности, заглядывая собеседнику прямиком в обескураженные аметисты. — Не в этом дело. Ты точно хорошо подумал? Я не какой-то там хомяк, которого можно завести, а потом сбагрить к родителям, потому что стало слишком тяжело, или ты просто наигрался со мной. Я живое существо, с живыми чувствами. Которое может испытывать привязанность, которое будет болезненно, тоскливо, самоуничижительно переживать наш разрыв, когда ты в один день очнёшься и заведёшь себе кого-нибудь другого. Например, мышь, шиншиллу или крысу.       — Я на дух не переношу грызунов, — спокойно констатирует Минхо, из-за чего сердце Джисона болезненно рвётся на части. Неужели для него это шутка? Иначе почему относится к столь изъедающим темам несерьёзно? — Джи, отлипни, пожалуйста, от подоконника и подойди сюда.       — Но…       — Просто подойди сюда, ладно?       Джисон оглядывается по сторонам. Глаза раздражаются от непрошенных слёз, вырывающихся из-за скопившегося гнета. Он не заплачет, нет; ему противна сама идея о том, чтобы его жалели. Особенно Минхо — тёплый, домашний, породнивший Минхо, прижимающий к себе, стоит Джисону очутиться вплотную. Широкие руки смыкаются за спиной; от него пахнет знакомым Dior и, кажется, мятно-ягодной электронкой.       — Ты для меня не хомяк, Сон-ни. Не какая-то там игрушка, — утешающе произносит Минхо, поднося пальцы к завившимся из-за дождя прядям. — И моё предложение не безрассудное. Оно более чем обдуманное. Хорошо обдуманное. — Он слегка отстраняется, опуская взор на поцелованные пунцом щеки. Джисон украдкой смахивает слезу — Штирлиц никогда не был настолько близок к провалу. Большой палец Минхо повторяет движение, деликатно дотрагивается до оставшейся дорожки; ладонь ласково устраивается вдоль челюсти. — Я бы никогда не предложил нечто подобное, если бы не был уверен в том, что хочу этого. На сто процентов. Знаю, может показаться, будто меня ничего не тревожит, но у меня тоже есть переживания. Например, вдруг, когда я снова улечу, ты решишь, что больше не можешь жить в таком ритме? В Лондоне полно достойных кандидатов, которые могут составить мне конкуренцию.       — Это бессмысленные переживания, — Джисон качает головой. Цепляется за расстёгнутый кардиган со скандинавским узором. — Я не из тех, кто легко переключается. Особенно, если отношения переросли во что-то серьёзное.       — А почему ты считаешь, что я — да? — Минхо приближается. Джисон сильнее стискивает чужую накидку, слыша в речах те же мысли, которые ему пытался ретранслировать за обедом Хёнджин. — Почему ты считаешь, что я не разделяю этого — верности. Желания построить с тобой что-то серьёзное?       «Потому что разве кто-то хочет?», врывается в рассудок жестокой правдой. А если хочет — действительно ли надолго? Джисон запутывается окончательно. Он не слышит себя, не понимает, что может ответить; ему диафрагму сдавливает испугом. Минхо смотрит испытывающе, выжидающе; от столь пристального разглядывания невидимая аллергия высыпает на шею. Джисон заводит пальцы к затылку, опускается ниже, безжалостно заглушая раздражение.       — Послушай, я… — он запинается, когда мизинцем сдирает кожу до крови. Рука Минхо тут же сходит ниже, обесточивая нервный приступ. Пальцы Джисона оказываются перехваченными, направленными к чужому шейному отделу, как если бы ему сказали: «не причиняй себе боль; если необходимо, лучше сделай больно мне». — Хо…       — Просто ответь мне на один вопрос, ладно? — голос Минхо спокоен, даже в какой-то степени деликатен и нежен.       Для Джисона цивильное выяснение отношений в новинку. Он же ведёт себя безобразно, как маленький, шипящий, напуганный зверек, — с которым вообще-то не хочет ассоциироваться — а его по-прежнему не задвигают. С размаха не бьют по плечам, приказывая не ныть и прийти в себя, не обвиняют в неспособности собраться с мыслями и отключить тревогу. Джисон лишь чувствует, как ему массируют крестец, дабы успокоить, подарить ощущение безопасности. И в этом весь Минхо — в мелочах и внимательности. Всегда. Джисон будто никак не может к этому привыкнуть. Что ему не нужно выслуживаться, надевать маски, защищаться, и в физическом смысле тоже. Джисон ведет себя как безумец — ждет грозу в ясном небе, с зонтиком и в резиновых сапогах по колено, пока остальные расслабляются на пляже в знойный летний день; потому что однажды попал под ливень и промок до нитки.       — Джисон, — «нет, не нужно». Назови как прежде, отчаянно молит Хан, надеясь, что они не преодолевают точку невозврата. — Отбросив всё, что тебя так пугает в сожительстве… В сухом остатке, ты бы этого когда-нибудь хотел? Со мной.       Это либо сделает их как никогда крепче, либо уничтожит. Взгляд Минхо до душевного всплеска мягкий и всепонимающий; Джисон уверен — даже если сейчас скажет «нет» или «пока нет», они обязательно что-нибудь придумают. Однако Хан вдруг осознает, что не спешит отказываться. Не хочет обжечься, потерять десятилетие в нестоящих отношениях, а заодно и себя в разрушающем ощущении подавленности — да, но это не про Минхо. У него здоровый тип привязанности, адекватное мировоззрение; а ещё столько душевного спокойствия, настоящего отдыха Джисон ни с одним человеком не испытывал. Внутри ничего не взрывается фейерверками, не бурлит, не скручивает, не щекочет от крыльев пресловутых бабочек, но зато каждый раз он находит в Минхо свой дом. Знает, что не страшно пропустить звонок или сообщение; не страшно быть собой — растрепанным по утрам, дурашливым, эмоциональным, иногда до занудства невыносимым; не страшно говорить о том, что ему не нравится, боясь оттолкнуть, получить или быть униженным.       С Минхо всегда весело, умиротворенно, лёгко, и коннект в постели у них замечательный — Джисон прежде и не знал каково это, когда удовольствие доставляешь не только ты, но и тебе. Когда вы много общаетесь о важных вещах, о допустимой грубости, лубрикантах, контрацепции или о частоте близости; да и вообще, когда вы не замалчиваете, придумываете, а говорите-говорите-говорите. Хану страшно потерять царящую в воздухе эйфорию, испортить современную сказку; но теперь он понимает, они бы всё равно не продержались на поверхности.       Хоть Минхо иногда и создает впечатление чудаковатого раздолбая, на деле он — ответственный молодой человек. Который подходит к жизни гораздо серьезнее мнительного и гипертревожного Джисона. Минхо было бы мало чего-то беззаботного, милого, неподкрепленного обязательствами; он знает себя и знает, что его естество жаждет нечто большего, нежели просто хорошего секса со свиданиями.       — По поводу страхов, я не… — у вечно болтливого Хана катастрофически заканчиваются слова. Сокрушительное осознание давит. — Я…       — Это «нет»?       — …Да.       — Хорошо, — отрезает Минхо, останавливаясь. На лице мелькает непримиримое расстройство, тусклая улыбка дотрагивается до губ. Безапелляционно ранит душу. Он слегка отстраняется, собираясь предоставить собеседнику необходимое пространство; Джисон готов зарядить себе оплеухой по лбу за то, что между черепушкой и языком у него не переводчик, а пьяный халтурщик.       — Это да, — мгновенно исправляется Хан, приближаясь к чужому носу. От переживаний его дыхание становится шумным и прерывистым. — Я… Я просто придурок. У меня столько всего в голове сейчас вертится… А ты, должно быть, слишком сильно обожаешь мой зад, раз поощряешь мои эмоциональные качели. Я просто… Я — да.       Джисону кажется, что глаза Минхо в моменте загораются ярче, чем распавшиеся на небе салюты в честь четвертого июля. Нет, к черту видеокарточки от партнеров из-за океана — ничто никогда не блистало для него так, как влюбленные аметисты человека, которого выбрало сердце.       — Джи, ты уверен?       — Предупреждаю, я — компромиссный, но требовательный, — Джисон не может сдержаться. Облизывает нижнюю губу от волнения, — но да, Минхо. Я уверен, — и Хану чудится, будто у него земля сейчас уйдет из-под ног. Их сожительство боязно до трясучки, но в то же время… Весьма заманчиво? Джисон не хочет торопить события; однако глядя на Минхо, он понимает, что ничего другого в данный момент не желает. — Вообще, лучше бы ты подумал над стопроцентной уверенностью. У меня уже есть парочку моментов-       — Запомни, пожалуйста, куда ты хотел с ними прийти, — несдержанно перебивает Минхо. Опускает голос на пару тонов, непривычной хрипотцой будоража естество.       — А? — Джисон недоумевает. Его вторую руку без спроса поднимают, закидывают на плечи, пока на устах собеседника играет ухмылка.       — Расскажешь мне, на что я подписался позднее, — Минхо не оставляет пути к отступлению; Джисон и не хочет. Кончиком носа трётся о чужой кончик, приоткрывая рот. — Сейчас я ужасно хочу тебя поцеловать.       И Минхо действует сразу же. Инициирует, жадно вминаясь в губы. Прикипает сильнее, сцепляет пальцы у крестца, бережно окольцовывая, пока Джисон с неистовой охотой отвечает. Даже более приветливо, чем следует — нет, после разорвавшейся в мыслях бомбы Минхо не отделается робкими прикосновениями. Джисон в плане физической близости гораздо ненасытнее — неосмотрительно тянет на себя, прогибается, позволяя больше. Прося больше. Язык проскальзывает внутрь рта, кофта-пуловер задирается о металлическую бляшку ремня с коралловой змеей. Ладони ютятся на чужих щеках. Несмотря на рвение со стороны, Минхо по-прежнему ведёт, по-прежнему двигается размеренно и обдуманно. Джисону сия хладнокровность чужда — он человек-эмоция. Его рассудок — одно сплошное пламя; он в бесконечном огне — бодрящем и изничтожающем.       Минхо словно раскаляется о партнера, чувствует, как вскипает окостенелая страсть в жилах. Направляет дальше, к столу, предпринимая попытку избавиться от верха с фейковым рядом пуговиц. Джисон помогает ему стащить шерстяную вещь и остаться в приглушенно-синей футболке, упирается ягодицами в деревянный бортик. Минхо его целует вновь, на этот раз более бесстыдно и запальчиво. С причмокиванием, оттягиванием нижней губы — будто с легкой насмешкой над разнеженным парнем. Впрочем, паясничать прекращает довольно скоро, не пересекает грань; расставляет ладони по бокам.       Склоняется. Нависает.       Джисон вскарабкивается на ближайшую поверхность, разводя колени, и приглашает к своим массивным бедрам. Он чертовски чувствителен из-за происходящего, — из-за вороха переживаний и осознания нового, будоражащего нутро начала — возбуждение нарывает катастрофически; ещё немного и Хан пересохшими губами огласит заветное: «у меня встал».       Взыгравшее томление требует эмоционально разрядки, а член в штанах заветной стимуляции. Минхо остается без футболки, сбрасывая вещицу на кухонный кафель. Джисон оголяется следом, бережно откладывает одолженную кофту вбок. Издает рваный вдох прямиком в губы Минхо, когда холодные пальцы расстегивают джинсы и скользят ниже, под резинку брендового нижнего белья.       — Хорошо, что ты помыл руки, — неожиданно, даже для себя, мыслит вслух Джисон. Округляет глаза через секунду после сказанного, внутри умирая от кринжа. Минхо не может удержать смех; лбом скатывается в изгиб между шеей и плечом, щекоча кожу воздухом из легких. Старается обходить свежие царапины.       — Топ десять секс-фраз, которые нужно произносить, чтобы завести мужчину, — он ехидно подтрунивает. Целует в ключицу, бредёт чуть выше, к плечу, пока пальцы Джисона теряются в янтарных прядях. — Боже, я так рад, ты не представляешь.       — Моей шутке?       — Тебе. — Минхо кончиком носа оглаживает кожу под скулой. Поднимается до щеки, пока ладони Джисона переходят на рельефные руки и ровную спину. — Когда будешь готов, мы поговорим о том, что тебя так сильно беспокоит. Обязательно.       — Да, обязательно, — Хан виском прижимается к чужому виску, без остатка растворяясь во всепоглощающей влюбленности. — Но сейчас меня беспокоит кое-что другое.       Минхо слету улавливает намёк; предпринимает крайнюю попытку к продолжению, которую Джисон очень даже поддерживает. На этот раз Хан первым целует, перехватывая контроль. Минхо сдается без боя: делает резкое движение тазом, имитирует фрикцию и блуждает по столу, намереваясь зацепиться за что-нибудь. Внезапно, его пальцы сбивают твердую преграду — внушительный стук оглушает кухню. Джисон испуганно вздрагивает, плотно вминаясь в Минхо, что обвивает его тело в защитном жесте. Занятые иным делом шестеренки поначалу не смещаются в сторону осмысления, зато потом…       — …Оу. Пожалуйста, скажи, что это не контейнеры с далом.       — Это не контейнеры с далом, — вторит Минхо, оценивая обстановку за плечом. Шебуршит пакетом. — Но здесь земля.       «Азалия!».       Хан неохотно отстраняется, оборачиваясь на растение, павшее жертвой похоти. Хоть азалия и небольшого размера, менее хрупкой или толерантной к встряске она не становится.       — О, так это… Цветок? — Минхо явно не понимает. Поднимает горшок, проверяя растение на наличие поломанных веток — хвала Флоре, азалия отделывается испугом. — Насколько я могу судить, он в порядке.       Джисон скатывает пакет, в котором транспортировалась азалия, и ставит уже свой вердикт горе-флориста: пострадала только грязь.       — Да, цветок перенес землетрясение.       — До этого мы ещё не дошли, котёнок, — Минхо подмигивает. Собирается продолжить шутку, когда неожиданно подвисает на полпути. Это забавно — лицезреть как на человека с достаточно выразительной мимикой снисходит озарение. — Секунду… Ты купил цветок из-за нашего разговора, не так ли?       — Что-то вроде того, — Хан смущается. Приподнимает плечи вверх, точно пытается спрятать голову в них. — Я не совсем знал, что ответить на подаренную ключ-карту, но… По правде говоря, это Джинни придумал. Сказал, что так у меня будет меньше соблазна поддаться своим страхам и сказать «нет»; я даже завидую, что эта идея пришла не в мою голову.       — Пора бы мне угостить Хёнджина и его парня барбекю. — Минхо приветственно дотрагивается до листочка и возвращается к собеседнику.       — Но цветок-то выбирал я! Гуглил все эти дурацкие значения, даже заколебал консультанта, — Джисон безобидно вскипает. Берется жестикулировать, на моменте «я» указывая на грудь, прямиком в поблекшую от времени «blessed».       — И что же азалия означает? — интересуется Минхо. Поправляет Джисону растрепанные пряди, чередуя безымянный палец с указательным.       — Азалия символизирует человека, который довольно долго раскрывается, выжидая нужные условия. Говорят, иногда процесс бывает утомительным, даже скучным, но те, кто видел его… То есть, её первое цветение отмечают, что оно того стоит. Сами бутоны символизируют преданность. Верность, нежность… И любовь.       Джисон смущенно отводит взор в сторону, будто вещать вслух нечто столь образное — преступление. Он не знает оценят ли его романтизм по достоинству; то, что не осудят — очевидно, но… Не слишком ли это слащаво и приторно? Люди не всегда радушно относятся к сантиментам.       Минхо в момент отходит, сдвигая вместе колени Джисона, и просовывает руку под ними. Хан не успевает накрутить себя или перепугаться, когда его бережно отрывают от стола, прижимая к груди.       — Хо, что ты-       — А на что это похоже? Любить тебя собираюсь, — Минхо несдержанно оставляет на щеке след от губ, — пока мы всю кухню не разгромили. А то чечевичный суп с землей — такое себе удовольствие.       — Если ты думал, что я буду верещать и отказываться, то ты просчитался. — Джисон важно прищуривается. — Я вообще-то люблю, когда меня носят на руках. Особенно в спальню.       — И как часто тебя на руках носили в спальню, котенок? — Минхо игриво вскидывает брови.       — Эм.. Бывало, — Джисон тушуется, саботируя себя же низким смешком. — Хотя если честно — ни разу.       — Значит, буду делать это чаще.       Джисон отпускает все предрассудки, сокрушаясь, каким же трусливым паникером предстает с утра. Эта тревога, трущаяся о стенки черепной коробки, — всего лишь кучка надуманностей, не имеющая ничего общего с реальностью. Хан едва на корню не губит абсолютно всё, что способно нанести урон, даже если оно и включает собственное потенциальное счастье. Настолько боится обжечься, что напрочь забывает — так и заледенеть сердцем недолго.       Но, может, и нет ничего рискованного в том, чтобы иметь серьезные отношения с правильным человеком…?