Ники, помоги мне!

Николай в строгом монаршьем кабинете буравил взглядом лист со списком вынесенных вне разрядов мятежников. Суд постановил им приговор — четвертование. Конечно, император понимал, что это средневековая дикость, но, с другой стороны, подобный исход покажет его твёрдость, сродни твёрдости Петра Великого. Первым среди осуждённых был указан Павел Пестель — человек, который когда-то был для Николая солнцем, а ныне же вызывал лишь ненависть. Николаю было до омерзения противно вспоминать, что с ним творил этот мерзавец, прикрываясь словами о любви, а на деле руководствуясь холодным расчётом. А ведь Николай верил ему — раскрылся, впустил в свое сердце и душу, позволил грешным страстям возобладать над разумом, ведь искренне внял «высшей любви». А для Павла их любовь была не больше чем игрой. Раз Пестель был с ним жесток, почему Николай должен проявить милосердие? Николай представил, как будет выглядеть предложенный судом вариант казни. Занесенный топор, реки крови, отрубленные конечности. Жуть. Затем император представил, что на эшафоте будет лежать Пестель. Не чересчур ли жестокое наказание? «Итог все равно один — смерть, а как она придёт, не имеет значения» — подумал Николай. Вновь прошелся взглядом по ненавистной ныне фамилии. — «Может в процессе мучений ты поймёшь, какую боль причинил мне, мерзавец!» — прошипел император. Гнев захлестнул Николая Павловича, и он оставил на листе подпись, утвердив приговор вынесенным из разрядов преступникам. К первому же разряду император проявил "милосердие", заменив казнь через отрубание головы ссылкой в Сибирь, и то лишь ввиду большого количества княжеских фамилий. «Горите вы все в аду! Особенно ты, Пестель!» — выплюнул император и захлопнул папку с проклятыми документами. ~~~ От кровавой казни остался лишь сухой отчёт, который Николай проглядел за минуту. Кивнув, он вернул документ молчаливому, даже подавленному Бенкендорфу, чьё мрачное настроение не осталось незаметным для Его Величества. — Что же вы, Александр Христофорович? Наконец-то избавились от главных мерзавцев! — сурово проговорил император, в первую очередь думая о Пестеле. Бенкендорф кивнул, тихо ответил: — Вы правы, Ваше Величество… — Бенкендорф замолчал, отвёл взгляд. — Я до сих пор слышу их крики… Николай хмыкнул. — А Пестель кричал? — Он держался дольше всех, но в итоге тоже. Интересно, что после палач сообщил, что Пестель вплоть до третьего удара не переставал бормотать одно имя — Ники, Ники. Кто бы это мог быть? — Не знаю, — показательно спокойно проговорил Николай, а внутри всё похолодело. — Наверное, Никита Муравьёв, — поспешил выдвинуть предположение, чтоб отвести в сторону всякие подозрения. — Наверное, — согласился Бенкендорф. — Разрешите идти? — Да, идите — отрешенно ответил император. — Честь имею. Николаю было не по себе. «Ники, Ники» — отдавалось в ушах сиплым голосом Павла — «Ники, помоги мне!» — услышал Николай как на яву. Император судорожно поднялся, бросил взгляд на золотой шпиль. За окном как ни в чём не бывало плыли лодки по голубой Неве, в солнечном свете парили вольные белоснежные чайки. Ничего словно бы не изменилось… но случилась кровавая казнь. «Ники, Ники» — не отпускал голос Павла. Николай зажмурился, закрыл уши ладонями. — Хватит меня мучить, мерзавец! Я ненавижу тебя! — крикнул Николай. Голос утих, остался лишь гул в ушах и тяжёлое дыхание императора. Павла больше нет, и теперь Николай свободен от его лжи, от собственной слабости, что затащила во грех, от проклятой любви. Николай поправил волосы, вновь взглянул на шпиль, словно ища ответы, что делать дальше. А дальше… жить без него. Править Россией, давить свободолюбивые идеи, держать страну в железном кулаке. И слышать по ночам зов Павла: «Ники, Ники, помоги мне!»