Ах как сладок мой упадок

— Эй, пусти меня, да бля… В ответ — только молчание. Потому что у Дани уже нет сил отвечать Ивану снова и снова на одни и те же слова — всё равно в пьяном дурмане забудет через минуту. Так что он только крепче вцепляется в воротник чужой кожаной куртки и тащит силой по переулку от этого проклятого всеми богами подвала. Пошлая неоновая надпись (серьёзно, кто-то ещё такие использует?) мигает и гласит, что это ночной клуб, хотя на самом деле — грязный и дешёвый филиал ада. Дане там было противно, даже в эти жалкие пять минут, пока он искал Ваню, которого в итоге вытащил из-под барной стойки. Ване, очевидно, такое место было как дом родной. Сам воплощённый чёрт прямиком из огненной геенны, вот ему и комфортно. Приткнув едва держащееся вертикально тело к стене на углу здания, Даня дёргано осматривается по сторонам, а потом стягивает рукав с запястья, чтобы проверить время на наручных часах. Одиннадцать ночи, немыслимо. Ваня рядом с ним по-кошачьи шипит на марево ярко-рыжих фонарей, свет одного из которых попадает ему как раз в глаза, когда Даня его дёргает за плечо. — Отпусти меня, блять, я обратно хочу… — Сейчас мы ждём тут такси, я сажаю тебя туда, и ты едешь к себе домой, понял? До квартиры сам дойдёшь. У меня нет на тебя времени, — для убедительности Даня щёлкает у него перед лицом пальцами, но Ваня только отворачивается и прячется за прядями отросших и неопрятных тёмных волос. Его губы под этой «занавесью» широко растянутые в самой блядской неадекватной улыбке, что Даня видел за свою жизнь. И она становится лишь шире, пока её хозяин обрабатывает произнесённые фразы. Слишком долго. Хотя по перегару было понятно, Даня всё же до последнего надеялся, что всё не настолько плохо. Что это просто приклеившийся к его одежде запах. Но нет. Настолько. — Ну брати-и-ишка, — противно тянет этим ужасным голосом, который Даня ненавидит, — а как же семейная помощь? А не хочешь со мной возиться — так верни откуда взял… Сжав зубы, Даня резко выдыхает, на секунду вскинув мученический взгляд в грязно-коричневое небо: на самом деле синее, но всё в рыжих городских облаках. Противное и до одури ненатуральное. Он на это не подписывался. Он тут всего лишь из-за родителей. Ладно, справедливости ради — только из-за мамы Полины. Кажется, она единственная из семьи, кто ещё правда искренне беспокоится за благополучие Ивана. Хотя где это в его жизни «благо»?.. На продолжающиеся попытки Вани невнятно, пьяно заговорить Даня стоически молчит и то нервно поглядывает на иконку заказанной и давно едущей к месту машины такси, то просто откидывает голову назад и закрывает глаза. Они болят адски после сложной рабочей недели напротив холодного экрана с мелким шрифтом программистских таблиц и строчек кода. Их этот рыжий свет тоже режет, как глаза какого-нибудь распоследнего пьянчуги, но Дане это сравнение не нравится. Ваня в итоге тоже замолкает и в конце концов усаживается прямо на асфальт, привалившись спиной к той же стене. На улице дождливое и промозглое начало осени — холодно, а он в кожанке и драных джинсах, которые Даня не видел на живых людях вокруг уже лет пять. А этот вот — ходит и гордится. Дебил. Машина, которая должна была приехать пять минут назад, по-прежнему находится в пути. Чудо, что в такую ночь их кто-то вообще согласился везти, поэтому жаловаться не приходится. Даня бросает короткий взгляд на «брата», убеждаясь, что он хотя бы ещё дышит, а потом снова смотрит вверх. У него квартира далеко отсюда. Как добираться потом домой посреди ночи — отдельная задачка, которую даже его гениальный мозг сейчас попросту не в силах решить. Он так смертельно устал. Нет, недостаточное слово… Как коротко и эмоционально сказал бы Ва… Нет, как сказал бы папа Лёша — «заебался». Именно так. А на грёбаном грязном городском небосводе не разглядеть ни одной ебучей звезды. Зато появляется наконец такси, засвечивая прямо в глаза цианово-белыми фарами, и Даня сглатывает ругательство, отлепляясь от стены. Пока идёт навстречу машине пару шагов, даже не смотрит в сторону Вани — сам встанет и доползёт до края тротуара, не маленький. — Вы такси заказывали? — Да, я, спасибо. По адресу вот его довезите, я вам сейчас деньги переведу, диктуйте… Только после оплаты Даня понимает. Этот мудак с места не сдвинулся. Не водитель, конечно — прокуренный, но вроде весёлый мужичок, — а этот кутила безработный. Ваня по-прежнему сидит, неловко съёжившись и… Чёрт, да Даня даже отсюда видит, что у него закрыты глаза. Мудак. — Эй, подъём, карета до твоего гадюшника прибыла, — он чудом сдерживается от пинка, когда подходит ближе к телу, слишком похожему на антуражного для этой дыры бомжа. Мёртвого бомжа. И никакой реакции. То есть, совсем. Пьянчуга не просто сидит, а дрыхнет. Блять. — Простите, видимо, я тоже поеду с вами. — Да без проблем, справитесь там с ним? — Конечно, спасибо за беспокойство. В машине немного перегрето встроенной печкой, что для осени шпарит слишком по-зимнему, но Даня прикусывает язык и молчит. Плевать, вот честно. Рядом с ним сейчас самая главная проблема — чуть ли не слюни пускает, прислонённая к дальнему окну, — а остальное на таком фоне не имеет никакого значения. На очередном повороте бессознательное тело отлепляется от стекла и заваливается на ничего подобного не ожидающего Даню почти полностью, и он в первую секунду немеет от этого факта. Ваня — его бездушная в данный момент телесная оболочка — сначала оказывается головой на чужом плече, губами почти касаясь щеки, а потом очень быстро сползает и распластывается на коленях, как кот. Ещё и тяжёлый, тварь такая. И цепляется в полусне, пытаясь издавать какие-то бессистемные звуки. Даня почему-то чувствует себя обязанным объясниться перед разглядывающим их в зеркало водителем, поэтому говорит, когда наконец все возвращаются в вертикальные положения: — Сводный брат, потомственный алкоголик, понимаете. Водитель ничего не отвечает, но и коситься не перестаёт. А Даня не знает, почему его собственный голос прозвучал так виновато и словно в оправдание на суде. Остаток достаточно короткого пути проходит в тишине, которая прерывается только шумом мотора и неразборчивым бормотанием Вани. Оба бодрствующих человека одинаково стараются игнорировать последнее. … Жизнь Ивана Иванова слетела под откос — и это было самым мягким вариантом определения. На самом же деле он просто опустился на такое дно, о котором было мерзко даже думать: алкоголь, игры, наркотики, чужие продажные тела и покрывающий всё это толстый слой грязи всей смыслов и мастей. Он отказывался делать с этим хоть что-то, и спустя пару лет сдались все четверо родителей. Только мама Полина иногда вспоминала и всерьёз беспокоилась из-за своего тревожного расстройства — и в такие моменты звонила Дане, чтобы тот проведал «братика». Он проведывал. Знал все клубы и бары в районе сводного брата, которые становились всё хуже и хуже со временем. Научился издалека узнавать один конкретный пьяный вусмерть голос и различать в толпе определённую высокую фигуру с длинными патлами и слишком худым теперь телосложением. Будто Ваня даже на нормальную еду забил. Даня не хочет знать, чем он питается, потому что ответ точно бы ему не понравился, он просто предчувствует это. Каждый раз у него горло от отвращения сжимается, когда он разыскивает «братца» по этим дырам мироздания, отправляет домой — а через неделю по-новой. Сначала это раздражало, даже злило, но… Возможно, он пропустил момент, когда из беспокойства мамы Полины это переросло в мерзкую, нездоровую и аддиктивную привычку. Познать всю глубину падения того, с кем часть жизни делил одну комнату. Ужаснуться чужой жалкости, сжимаясь где-то глубоко внутри от презрения и отвращения, а потом вытащить тонущего из этого болота силой. Безрезультатно. Каждый раз безрезультатно, потому что Ваня не уставал показывать — ему даром не сдалось такое спасение и он с восторгом утонет снова. И тем не менее Даня всё никак не может остановиться его вытаскивать. Круг Сансары не разрывается, а он продолжает иногда вспоминать, помогать, выталкивать, и снова, и снова, и снова. Никакого выхода из цикла — а судя по тому, как плохо, правда плохо, в последнее время выглядел Иван — это время не за горами. Менее неприятно от этого не становится. Потому что каждая их встреча в итоге заканчивается чем-то таким, от чего Даня старательно старается убежать даже внутри собственной беспокойной головы. И это… … Даня понятия не имеет, в каком из карманов Ваня носит ключи, но дверь его квартиры оказывается вообще не заперта — и за это Даня хочет его удушить. Плевать, что оттуда и так тащить нечего, он всё равно должен был её запереть. Там тот же хаос и та же захламлённость, как и в предыдущий раз, когда Даня тут был, и он определённо не хочет об этом вспоминать. Это было ужасно, и он хочет забыть. Сбежать отсюда, как только… В тот момент, когда Даня готов сбросить совсем обмякшее тело со своего плеча на продавленный диван, немного присыпанный какими-то бумагами с одного угла, конечно, ему не дают это сделать. Стремительная потеря равновесия — и вот это уже Даня спиной чувствует этот самый диван, а сверху над ним восседает довольный Ваня, усмехающийся как полоумный. Полоумный, но определённо не упившийся до белочки — глаза только с лёгкой поволокой алкоголя, и в них куда больше мстительности и явного триумфа. Притворялся, чтоб его. Значит, опять началось. Даня хочет провалиться сквозь землю, чтобы уйти отсюда любой ценой. Прямо сейчас. Если бы не эта полная, опустошающая вымотанность, копившаяся в нём несколько последних недель, он бы просто скинул его на пол одним движением и ушёл. Сейчас — нет сил, и он не может даже двинуть чёртовой ногой. Но потом он чувствует прикосновение настойчиво царапающих пальцев к кожаному ремню брюк и ощущает, как всё дыхание мигом покидает лёгкие. — Хочешь, отсосу? — торжествующе спрашивает Ваня, будто продолжает какой-то старый оборванный разговор. Не было никакого разговора. Никогда. Ни разу из всех. Нет. — Мы братья. Даня произносит это не ему — потолку, потому что он дико устал и хочет успеть домой до часа ночи. Завтра выходной, но он не намерен проводить тут ни секунды лишнего времени. Он хочет наконец выспаться и хоть немного обрести равновесие. Ну и когда это Ваню останавливало чужое нежелание. Ему похуй на всех и всё, кроме себя. Он ёрзает, увереннее устраиваясь на чужих коленях, продолжает нагло и провокационно скрести ремень, подцепляя его самыми кончиками пальцев. — Ну не кровные же, вообще не родные. Прекрати быть таким наивным девственником, небось сам уже забыл, как собственный член выглядит, за всеми этими строчками кода и бухгалтерией. Могу помочь. По-братски. На последних словах он склоняется ближе, не давая Дане спасительной возможности пялиться в светлый потолок с трещинами. Тогда Даня закрывает глаза, потому что это всё, что он сейчас может. — Ты омерзителен, — от души говорит он ровно, когда раскрывает глаза и с холодной уверенностью смотрит прямо Ване в лицо. В лицо своему кошмару. Им нахуй не нужны слова, и именно поэтому вместо ответной переубеждающей тирады Ваня просто сдвигается немного выше по его телу — и Даня шипит снова, потому что это неприятно. — И у тебя на это стоит, — уверенно кивает вниз Ваня, а потом тон его голоса становится совсем греховным: бархатным и медовым настолько, что горячий спазм продирает всё тело под ним. — Мне повторить это? Наши родители были бы в ужасе, если бы увидели то, чем мы сейчас тут занимаемся. Чем ты занимаешься. Что позволяешь мне делать. Как позволяешь касаться тебя тому, кого полжизни называл братом. Здесь, — он залезает горячими руками под рубашку, проходясь по напряжённому животу и выпирающим рёбрам. — И здесь, — его чёртов язык лижет где-то под ухом, спускаясь немного на шею, но не доводя движение. Даня умирает, прикусывая губу, задерживая дыхание и этим давя любой звук, но так быстро пытка не прекращается. По его челюсти отчётливо скользят приоткрытые острые зубы, вдавливаясь и немного царапая кожу в намёке на опасность, и Даня правда хочет умереть на месте. А Ваня не останавливается, продолжая своё извращённое издевательство. — А представь, если бы у нас был в самом деле один отец, — с безумным огоньком фанатика пошло шепчет он совсем близко, опаляя раскалённым дыханием подбородок. — Если бы в нас текла одинаковая кровь, хм? Ну разве это не стало бы ещё более возбуждающим? Даня пытается выбраться из-под него, правда пытается, но Ваня только смеётся, крепко сжимая его руки своими и придавливая всем весом своего тела. Вместо успешного побега получаются только жалкие трепыхания, и Даня ничего не может с этим поделать. Он был бы рад ничего не слышать из его слов — но он слышит. И ему противно, поэтому он с ненавистью плюёт в чужое лицо: — Я бы вскрыл себе вены, если бы во мне было хоть что-то от тебя. Отпусти! — Ой ли? — Ваня с лёгкостью игнорирует его просьбу и сосредотачивается лишь на том, что ему нужно. — Теперь ты куда больше похож на меня, того меня, какой был в детстве. Ну, помнишь детство — одна общая комната на двоих, кровати в шаге друг от друга и чертовски плохая звукоизоляция без личного пространства, а родители совсем близко и спят бдительно… — он с причмокиванием гурмана погружается в воспоминания, а Даню пронимает ледяная дрожь и лихорадочная горячка. — Никогда не думал об этом? А я думал. Или ты считал, что всегда дрочил совершенно беззвучно? Наивный братец… Но сейчас мне это нравится намного больше, чем тогда. Я наконец могу делать это своими руками. Как в подтверждение своих слов, он всё же справляется с кожаным ремнём, и теперь Данино тело определённо не принадлежит ему. Он дёргается снова, но слабо, безрезультатно, и злость на властность в чужом голосе оседает в его костях. — Заткнись, — только и может враждебно прошипеть он, прежде чем захлебнуться от совершенно нового вида прикосновений. Ваня обводит его член сквозь бельё, даже не пытаясь пока — пока — снять одежду, и Даня думает, что в прошлый раз он успел сбежать до этого. Он ведь знал, что на этот раз Ваня попытается снова. Почему тогда позволил этому свершиться? Наверное, по его лицу слишком хорошо заметно, о чём он думает. — Не нравится? Тогда вернёмся в прошлое, ха-ха… — лисьи ухмыляется Ваня, и его глаза хаотично искрятся. — Когда ты был чертовски слабым и приторно нежным мальчиком, которого мог бы сломать каждый случайным движением или словом: родители, Петров, даже Яна или Эля… Но больше всего это хотел сделать я. Бредил этим. Тем, чтобы одной ночью перебраться на твою кровать. Скинуть одеяло. Заткнуть рот одной рукой, а второй перехватить запястья и зафиксировать так, чтобы ты даже не мог подумать о спасении. В ответ на это Даня напрягается снова, пытаясь противостоять этому — потому что, чёрт, это всё было давно, а теперь, в настоящем, он почти такого же роста, как Ваня, и точно не уступает ему в силе, — но тем не менее спустя полминуты его руки и правда прижаты к возвышающейся подушке над их головами и вновь недвижны. — Я бы врезал тебе, если бы ты только попытался, — в его тоне яд тысячи змей и ярость семейства тигров. — О нет, не смог бы… — Ваня без улыбки касается кончиками пальцев его щеки, плавно гладит, а потом вдруг жёстко впивается в подбородок и не отпускает. — Ты тогда не высыпался из-за контрольных и слишком уставал, слишком крепко спал, чтобы быстро проснуться и понять, что происходит. А я за это время уже успел бы стянуть с тебя нижнее бельё и вылизать тебе шею — до сих пор слабое место, правда? Чтобы проверить, он наклоняется ближе, и Даня дрожит. Господи, за что. — Заткнись, заткнись, заткнись, замолчи… — сбивчиво льётся из его рта нескончаемым потоком, и где-то глубоко в душе он продолжает убеждать себя, что это от злости, от возмущения, от протеста. Только из-за них он так пытается уклониться от чужих губ, которые с силой прикусывают и оставляют кровоточащие засосы — по крайней мере таковыми они ощущаются. Кровоточащими, неуместными и чертовски больными настолько, что это невозможно игнорировать. — Ты бы растерянно простонал, ещё не до конца проснувшись, не понимая, что ты чувствуешь и почему, и этот звук непременно прошёл бы сквозь дверь, прямо в сторону комнат родителей… — Ваня прикусывает мочку его уха, а Даня слишком тяжело дышит, и всё равно на секунду у него замирает дыхание. — Как думаешь, кто быстрее среагировал бы? — продолжает змей-искуситель. — Я думаю, мама Полина, она всегда плохо спала и часто вставала по ночам… Представь: она слышит невнятный шум, похожий на вскрик, встаёт незаметно, чтобы не разбудить отца, а потом так же тихо идёт в своих мягких тапочках к нашей комнате и прислушивается. И знаешь, что она слышит? — Сдохни, Ваня, — это всё ещё правда, но лишь потому, что у Дани не хватает дыхания на более длинные фразы, и он задыхается. — Возможно, и это, — удовлетворённо мурлычет над ним Ваня, в паузе считывая плотно прижавшимся языком и зубами пульс у сонной артерии. — Только на несколько тонов выше, намного протяжнее и умоляюще. Так умоляюще, что у неё не осталось бы сомнений, чем мы занимаемся за тонкими незапертыми дверями посреди ночи. Стимуляция со всех сторон усиливается в невыносимом, выматывающем ритме, и Даня только и может, что отчаянно выгибаться, но теперь едва ли можно сказать, что так он пытается сбежать. Он пытается скорее догнать — догнать собственное удовольствие, пока ему это так щедро предлагают. Если бы Ваня ничего не говорил, Даня уже давно потерял бы разум. — Не мы… — открещивается он в горячке, — только ты… Даня ничего не видит, закрыв и зажмурив свои прекрасные светлые глаза, а вот Ваня смотрит и смотрит постоянно, впитывая каждую чёрточку извивающегося под ним тела. Такой сильный и уверенный перед всеми — и такой слабый и нуждающийся под ним. Точно все эти слова про счастливую законопослушную жизнь — ложь. Потому что вот он, настоящий Даня: обессиленный, измученный и готовый ради долгожданного оргазма на всё, даже если продолжает огрызаться, а полчаса назад едва ли не ногой готов был пнуть. Поэтому лицо Вани расчерчивает горделивая, плотоядная и угрожающая всему живому на грёбаной планете ухмылка. — Нет, Данечка, мы, — продолжает нашёптывать он. — Потому что ты не сопротивлялся бы. Тогда — точно нет. Ты был очарован мной, признай. С первой встречи, с первого взгляда. Я был твоим бисексуальным пробуждением. Ты бы ни за что не отказался от моей «руки помощи», если бы я правда предложил это тогда. Такой же молодой, свободный и открытый, такой же неопытный, несмотря на лживые слухи. Ты бы разрыдался в моих руках сразу после первого же оргазма и признался бы в вечной любви. — А ты? Даня резко закрывает рот, как только понимает, что он только что произнёс. Но слова свои назад он не берёт. А вот Ваня над ним вдруг замирает, теряя всю свою уверенность. Даня вглядывается в лицо брата и его отведённые далеко в сторону глаза. Возбуждение уходит так же стремительно, как пришло, — и он вдруг ощущает снова весь неприятный груз чужого тела, которое до этого отдавалось в пользование слишком многим людям. Снова возвращается ощущение болезненного омерзения от самого нахождения здесь. Всё так неправильно и ужасно. Ваня продолжает молчать, и всё становится только хуже с каждой новой секундой его безответности. Даня чувствует, как ему жжёт уголки глаз и вместе с этим словно вскрывают грудную клетку грязными руками без скальпеля. — Что бы ты сделал в ответ тогда, Ваня? — повторяет он севшим, бесцветным голосом без веры хоть во что-то. Он всё ещё молчит, не смотрит в глаза. Не может сказать ничего на этот вопрос, и поэтому ответ повисает в воздухе сам, до рези очевидный, до перелома прямолинейный. Безумная, наивная и надуманная надежда в Даниных глазах медленно затухает, меняется, переплавляется внутри него в отверженную обиду и настоящую ненависть. Ему слишком больно оттого, что на мгновение он правда допустил мысль, что этот избитый, выжженный изнутри жестокий человек может хоть что-то ему ответить. Нахуй надежду. Просто нахуй. — Подонок. Когда же ты наконец сдохнешь, — льётся тяжёлым ядом и кровоточащей болью с его искусанных чужими зубами губ. Теперь все его мышцы снова напряжены, и на этот раз поддаваться ему больше нечему. Он встанет и уйдёт, опозоренный и не нужный никому здесь. — Только от твоей руки, солнышко, — дрожаще отзывается оставленный позади на диване Ваня, но теперь его кривая ухмылка в этом тоне не просто раздражает — Дане хочется убивать, когда он её даже просто представляет внутри своей головы. Перед глазами — какая-то вспышка, а следующую секунду он сам себя не слышит. Со стороны эхом отдаётся: — Настолько хочешь, чтобы с тобой общались как со шлюхой? Так получи это! Но это говорит не он, а кто-то другой… Резко перед глазами оказывается снова несчастный старый диван, но теперь на нём хрипит и извивается Ваня — от крепкой хватки на горле, от второй руки, которая срывает с него одежду и оставляет синяки на бледной тонкой коже и проглядывающих сквозь неё выпирающих рёбрах. Даня не верит, что это он сам способен на такое. Но вид прикрывшего глаза, распластанного под ним Вани, который не может вырваться, не может ничего сделать, творит с его мозгом что-то ужасное. И вот теперь это уже определённо Данины руки зажимают этот раскрасневшийся чересчур болтливый рот, пока в то же время оставляют парня внизу совсем обнажённым. Это происходит сумбурно, торопливо, зло, резко и больно — это как описание всех их взаимоотношений за года. Ваня не плачет. У него сухие, остекленевшие и непроглядно чёрные глаза и невидящий взгляд; от каждого движения он сначала отшатывается, но потом саморазрушительно подаётся навстречу — бабочка, что сама накалывает себя на булавку коллекционера. Стремящийся к огню мотылёк. Мотылёк, который прекрасно знает, что от жара пламени его бархатные крылья истончатся, свернутся и истлеют до грязного серого пепла. Ваня — изуродованный мотылёк и бабочка с оторванными лапками — и поэтому он с кривой улыбкой подставляется под каждый удар, под каждое грубое касание и под каждый жёсткий толчок в него. Дане противно думать, под сколькими людьми он так же прикрывал глаза, откидывал назад голову и подставлял шею, со стоном принимая всё, что ему дают. Безропотно, согласно и горячо — как справедливое наказание и высшую награду в одном флаконе. Это правда мерзко, и всё внутри бунтует против. Даню ощутимо тошнит от происходящего, и собственное тело снова кажется чужим, снова становится грязным оттого, что секунду назад он получал от этого удовольствие так же, как эти неизвестные ему люди. На мгновение ему тоже нравилось это — бессилие, подчинение и власть в собственных руках. Это Ваня сделал с ним. Это из-за него Даня не может спать и хочет все эти неправильные вещи, которые нельзя хотеть. Например, вскрыться. Особенно в такие в моменты как этот — когда он наблюдает со стороны за всем и балансирует на грани от того, чтобы самозабвенно нырнуть в этот омут ярости и жажды, поддаться желанию прикусить чужую шею и попробовать кровь, вытрахать всю ту дурь из Ваниной головы, которая не позволяет ему быть нормальным. Это ужасно. Он не хотел бы видеть его лица при этом. Так было бы легче забыть, где он, с кем и почему делает все эти вещи. Оргазм такой же, как и движения, — механический, грязный, неприятный и совершенно опустошающий. Захлестнувший ревущим цунами из-за того, как Ваня по-собачьи безвольно дёрнулся, высоко всхлипнув, и кончил на пару секунд раньше, прикусывая ладонь, которую смог вырвать из ослабшей хватки сводного брата на тонких запястьях. Дане кажется, что мир раскололся вместе с тем, как он обессиленно рухнул на пол, привалившись спиной к дивану. Он не чувствует ничего и хочет оставить это онемение забытья подольше в своей голове — чтобы как можно дольше не вспоминать и не думать. Просто отсутствие чувств, ощущений и мыслей. Навсегда. Вместо навсегда — скрип проржавевших пружин и шаги направившегося на кухню Вани, почти незаметно прихрамывающего. Так незаметно, что Даня это слышит. Он колышется на волнах онемения своей души долго, по ощущениям — вечность, но в итоге что-то ворочается под его рёбрами и обращает на себя всё внимание. Словно живой подвижный паразит, это чувство неотвратимо по спирали выворачивает все его внутренности наизнанку и перемешивает, а ему кажется — ещё и вынимает их из тела наружу так, что любой случайный прохожий, или коллега, или кто-то из родителей, в любой момент может увидеть это и прочитать на какой-нибудь отвратительно пульсирующей печени его самый большой секрет. Он трахается со своим братом. Сука, кто-нибудь, арестуйте его. Пожалуйста. Ебаная пытка, терзающая мозг и вытаскивающая на свет все его тёмные стороны. Даня не знал, что способен на это. Что когда-нибудь ослепнет настолько, чтобы опуститься на Ванин уровень. Но вот он здесь. Сидит на полу его захламлённой квартиры, в которой ни следа родительской роскоши, которая даже хуже того дома, где Даня провёл раннее детство. Сидит возле дивана, на котором несколько минут назад — десятков минут назад? он не чувствует времени — он почти изнасиловал своего брата. Хотя Ване это явно нравилось. Сам факт, или процесс, или ощущения, Даня боялся гадать, но он видел эти почерневшие от грязного, извращённого восторга глаза, играющий на губах призрак нездоровой мазохистичной улыбки и подставленный для укуса, дёрнувшийся в предвкушении кадык. Они оба в этой яме, но от этого она не становится лучше. Решительно и резко, Даня делает над собой усилие: толкает собственное тело сначала мысленно, представляя движение, а потом в реальности — вверх, чтобы встать на ноги. Покачиваясь, нетвёрдо, потому что в голове туман, отвращение и боль, которые поглощают его личность и сжирают характер и силу воли. Но всё же он идёт на кухню, где маячит худая фигура, накинувшая поверх что-то чёрное — как погребальный саван смерти. Хотя это всего лишь обычная рубашка. Даня не знает, в какой момент именно такие ассоциации завоевали его разум вместо нормальных. — Неплохо ты меня, — вместо любых других слов цинично салютует ему Ваня чашкой с ниткой от пакетика чая сбоку и знакомой блядской полуухмылкой, будто ничего особенного не случилось. — Почти как амбал, который избил меня в проходке клуба месяц назад. Свингерская вечеринка была весёлая, да… Или, о, точно, как та толстая дешёвая доминантка, которая отстрапонила меня на прошлой неделе! Кстати, надо бы наведаться к ней снова… Он задумчиво постукивает пальцами по подбородку, с играющей улыбкой глядя в потолок, пока Даня ищет вторую кружку среди разбросанной посуды, наливает и просто пьёт воду, и, блядь, не слышит всего этого. И так нутро крутит от желания выблевать собственные лёгкие, желудок и сердце, которое почему-то принимается трепыхаться в груди с новой силой, словно очнувшееся ото сна. — Я убью тебя нахуй, — мрачно и равнодушно замечает Даня вслух без смыслового перехода, совершенно не к месту, пока сверлит взглядом стену. Возможно, даже посреди чужой фразы. Ваня почему-то не расплывается в смехе, как он ожидал. Он нагло вторгается в личное пространство на расстояние вытянутой руки и сталкивает кончик своего указательного пальца и чёртову не унимающуюся Данину грудную клетку. Центр. Немного левее. Где всё пульсирует и качает отравленную, проклятую кровь. От неожиданности он даже переводит взгляд с этого зрелища и смотрит прямо в отстранённые карие глаза. Зачем он?.. — Ты сможешь убить меня только тогда, когда меня не будет здесь. Ты сможешь это сделать, Дань? Хоть когда-нибудь? Даня чувствует нечто тянущее, сильное, невыносимое, что не позволяет ему расцепить челюсти и двинуть оледеневшим языком. У него мелькает мысль: наверняка такое же, что не позволило Ване ответить на тот его вопрос совсем недавно. Горло сжимается от спазма, и Ваня это видит. Косится на кадык сводного брата, возвращает себе призрак былой развратной улыбки, но теперь она… иная. — Я буду жить, — без радости, но с обречённой издёвкой озвучивает он, отходя и этим позволяя Дане снова нормально дышать. — Это не жизнь, это… — хрипло начинает он. — Существование? Прозябание? — насмешливо перебирает Ваня, опираясь поясницей о край выключенной плиты. — О, нет, знаю, ты же умный мальчик и любишь умные слова, поэтому — де-ка-данс. Верно? Мне тоже нравится это слово. Такое позёрское. Слово «де-ка-данс» он словно облизывает: со вкусом обводит каждый звук языком и губами, как кисло-сладкий леденец в детстве, и получается оно таким же — гладким, влажным, облегающим и вяжущим настолько, что Дане, как в детстве, на секунду хочется украсть его из чужого рта своим, с силой слизав с губ остатки. Грёбаное наваждение, которое он топит в последнем глотке воды и наливает себе вторую чашку без паузы. — Красивое название деградации? — с презрением спрашивает он у прозрачного бока чудом живого простого графина из толстого хрусталя. — Красивое название гниения и разложения, — с притворной педантичностью поправляет его Ваня, слишком громко в их ночной тишине звякая ложкой о край своей кружки. — Так поэтичнее, согласен? Его фальшивый смешок растворяется в риторическом мрачном молчании, и несколько минут ни один из них ничего не говорит. Они оба притворяются занятыми чем-то: Ваня одержимо пытается оттереть пальцем старое и въевшееся в покрытие коричневое пятно неизвестно чего с бока плиты, а Даня пересчитывает крупные плитки на потолке, запрокинув голову. Кажется, он видел в углу за холодильником паучью паутинку с парой дохлых мух в ней. Пока наконец он не говорит. — Ты напрашиваешься на всё это. Почему? — спрашивает он то ли у одной из шестнадцати плиток потолка, то ли у паука. — Не почему, а зачем, — отвечает за них всех Ваня со странной готовностью, будто ждал вопроса. — Чтобы выбесить тебя, конечно. Ты такой смешной, когда борешься с собой и неминуемо сдаёшься, братец. Моё любимое зрелище. Даня морщится, и у него перед глазами рябит от месива светлых потолочных плиток. — Прекрати всё это притворство, оно… — он сглатывает горькую слюну, которую не смыли даже две чашки воды. — Оно хуже, чем блуд. — «Блуд»? — удивлённо и пренебрежительно повторяет Ваня, продолжая свою хромую игру. — Мы что, в воскресной школе? Или тебе на самом деле в душе семьдесят? Хотя насчёт последнего я не сомневался, я тот ещё геронтофил. И я понятия не имею, о чём ты. Даня продолжает мучить собственный мозг и подбирать слова в ответ на его открытый вызов вместо притворства. — Ты притворяешься. Постоянно. Играешь роль этой… — «…шлюхи», — этого… — «…ублюдка». Даня вздыхает, жёстко сжав челюсти, и заканчивает: — Тебе не идёт. Новый смешок клокочет глубоко в горле Вани так, словно он слышал каждое непроизнесённое братом слово. Он широко разводит в стороны свои руки, словно охватывая ими всю квартиру, и так же широко раскрывает глаза, настойчиво перехватывая его взгляд. — Я ничего не играю, Дань. Я такой и есть! Я развратный, испорченный и издевательский — потому что мне это нравится и потому что свою душу я отдал взамен на лишение девственности ещё больше десяти лет назад. Мне в кайф, — под конец легко отмахивается Ваня, отводя глаза в сторону. Он выглядит так, словно это правда. Полуголый и бесстыдный, со следами сильных грубых пальцев на открытой коже, с лукаво опущенной головой и общей развязной позой. Даня ему не верит. Даже если это самовнушение — не верит до последнего. — Ты врёшь. — А вот и нет, лапа, я обожаю быть собой, — с оттенком триумфа произносит непутёвый брат, и по нему невозможно понять, притворство это или нет. — Ловить не себе голодные желающие взгляды. Ощущать на себе чужие жадные руки. Стонать в голос над или под кем-то — тут уже как повезёт, хотя я предпочитаю… Даня больше не может это слышать. Снова рука на чужом горле и дрожащая нежная кожа под пальцами. Пока никакого нажима, только предупреждение. — Хватит! — коротким рывком, как лай пса, и Ваня улыбается потрескавшимися губами и всё же сипит из-за становящейся неконтролируемой силы хватки на своей шее. Его глаза масляно блестят, опять бездонно-чёрные, как нефть, от вновь нахлынувшего возбуждения. Непроглядная тьма. — Давай… сильнее… папочка… У Дани перебивает дыхание и ломается внутренний стержень. Нет. В нём разгорается пожар настоящего животного ужаса. Он смотрит на этот вызов, на это предвосхищение и занимающийся восторг, ярко написанные на лице напротив, будто это всё, что он чувствует, и сам болезненно понимает… То, во что превратился его сводный брат, — это нельзя любить. Просто нельзя. Невозможно любить что-то настолько извращённое, разрушенное и опустившееся на самое дно жизни. Гниющее заживо изнутри. Такое можно только избегать, порицать, ненавидеть. Он должен так делать. Но вместо этого Даня ненавидит себя. Потому что эта больная, зависимая любовь в нём всё ещё жива. Она гонит его на поиски Вани в очередной бар, она ведёт его за руку в эту квартиру, логово декаданса, и она же не позволяет ему сейчас сжать пальцы на горле до конца. И убрать их не даёт тоже. Потому что Вани хочется касаться, хочется сделать ему приятно, хочется… Чтобы он был счастлив. Блять. Даня отшатывается в сторону, с силой прижав руки к собственной груди, будто те могут что-то сделать против его воли. Они могут. Но он не может себе этого позволить. — Нет, нет, я не… — шёпотом бормочет он для себя, только для себя, пока опасливо оглядывается на Ваню. Ничего не понимающего Ваню. С поднятыми от этого непонимания бровями и склонённой в сторону головой. На вытянутой шее под светом яркой лампочки потолка расплывающиеся красные саднящие следы от лёгкого удушья. Даню мутит, потому что он не хотел причинять ему боль. — Брось это, пойдём уже, — наконец с искривившимися в неприязни губами Ваня проходит мимо него обратно в комнату, и Даня следует за ним, как околдованная сомнамбула. На этот раз Ваня разваливается в кресле ещё наглее, ещё вальяжнее, будто всё происходящее — его личное достижение и церемония почётного награждения за него. Верховный король гниющих, грязных и презираемых. Он открытый, ожидающий и готовый, провокационно зовущий к себе хозяйским жестом. Человек, сотканный из парадоксов и лжи. А Даня не готов. У него в голове совсем другие мысли — разом все те, которые он запрещал себе годами. Пока сидел в школе за одной партой, пряча заинтересованный взгляд. Спал на соседней кровати, стесняясь и боясь повернуться лицом, будто это может выдать все его тайные и неправильные мысли. Отвечал на заигрывания Эли, чувствуя на своём затылке пристальный взгляд, — это всё было уже так чертовски давно. Началось ещё тогда, сколько бы он ни отказывался это признавать. Даня всё ещё видит проблески того Вани в этом, современном. Это миражи его больного сознания или всё же случайные порывы искренности из-под всех этих масок? И есть ли вообще маски на самом деле?.. — Ну? На одеревеневших ногах Даня подходит, падает рядом, устраивается между его разведённых ног, накрывает собой и снова тянется к шее — как было до этого, когда это были только боль и злоба, — но… В последний момент зубы не в силах сомкнуться возле неистово бьющей рваное стаккато сонной артерии. На самом деле он же хочет не этого. — Нет, я больше так не могу, — шепчут тёплые губы, которые Даня наконец контролирует, которые наконец не вызывают у него желания выбраться из собственной кожи и наблюдать за тем, что бесчинно творит телесная оболочка, со стороны, не участвуя и отрицая всё. Он пытается немного отодвинуться, чтобы сделать то, что он правда хочет. Ваня замирает под ним, дышит редко, на нестабильной грани паники и истерики, снова за секунду сменивший своё настроение, словно уловивший эту новую незнакомую атмосферу. Даня чувствует, насколько он напрягается, но всё равно не ожидает упавшей ему на затылок руки, которая не позволяет отстраниться и настойчиво притягивает обратно, сталкивает с размаху с оскаленными зубами и злыми клыками… Которые Даня встречает мягкими губами и ласковым языком. Вместо костяного лязга эмали друг о друга слышится резкий выдох и неопределённый тихий звук, изданный кем-то из них. То ли Даней, трепетно прикрывшим глаза и непривычно нежно касающимся чужих губ; то ли Ваней, шокированно глядящим на разгладившиеся черты брата и ощущающим каждый квадратный миллиметр кожи, где его не кусали в ответ, а… ласкали? Легко, ненавязчиво. По сравнению с тем, как много боли чувствовало это тело, такое воздействие не должно было ощущаться вовсе, но… Ваня чувствует. Даня понимает это по закаменевшим, подрагивающим мышцам под своими руками, по сбитому дыханию и резкому больному вдоху мимо такта. А сам задыхается от этой удушающей его изнутри нежности. Той, что он запирал в себе с самой первой встречи. Которая копилась в нём без выхода, признания и искупления на протяжении всего этого времени. Похороненная под семьюстами замками контроля и запретов, она сейчас подавляла и заменяла собой его личность, проливалась наружу потоками, как из треснувшей под напором ржавой водопроводной трубы: поцелуями-бабочками по лицу — векам, скулам, носу, губам, везде без разбору — и мерными круговыми поглаживаниями большими пальцами на чужих голых бёдрах в жалкой попытке успокоить. В этом проявлялось всё безнадёжное, влюблённое, наглухо утаённое и заранее самостоятельно отверженное. Искреннее. Когда в прошлый раз кожа краснела и синела под грубыми и полными ненависти прикосновениями, Ваня не плакал, даже не думал об этом, только принимал, фанатично глотал и просил ещё. Сейчас же Даня чувствует через каждую точку их плотного контакта, что всё в нём дрожит и вибрирует так мелко, так высоко, так пронзительно. Теперь уже Ваня отрицает и не принимает, дистанцируется от испытываемых эмоций. А на щеках и от зажмуренных глаз вниз бегут ручьи его боли и страданий, покидая измученное тело с хрипом и неслышным звуком ломающихся костей его грудной клетки. Даня не прерывается ни на секунду. Он просто не в силах остановиться, не сейчас, когда впервые по-настоящему дорвался. Нет больше сил на жестокость и грубость, слишком много их уже было. А вот этого, того, что сейчас трепетно расцветает под его руками и живёт, никогда не хватало. Даже без названия оно прекрасно, и в этой точке слова постепенно утрачивают своё значение. Медитативный транс из бесконечных касаний, поглаживаний, поцелуев, еле ощутимого и потому продирающего сразу до костей чувства. По всему телу Вани проходит крупная дрожь, почти судорога, словно последняя неоформленная и отчаянная попытка вырваться. Притормозив, Даня вопросительно поднимает голову, чтобы убедиться, что это не отказ, что это не отвращение и не злоба. Если там будет что-то из этого, он прекратит. Неважно, насколько больно это будет для него самого, он прекратит. Ваня перенапряжён. Он застывший и окаменевший, но не от презрения, а от страха. Паника мечется хаотичными прыжками его расширенных зрачков по всей комнате, и он не может успокоиться, он не может двинуться с места, он вообще ничего не может. Только сбито дышит и мелко дрожит, ожидая чего угодно, но не будучи готовым к этому. — Всё в порядке? — спрашивает Даня осипшим, незнакомым голосом. И это буквально самый неподходящий вопрос в их ситуации. Самый сюрреалистичный. Ваня в ответ бешено мотает головой, по слезам на его щеках можно понять, что правда, нихрена, блять, не в порядке. Даня никогда не умел красиво говорить. Поэтому от растерянности, от эмпатически передавшегося страха он вместо этого делает то, что ему доступно. Утешает прикосновениями и теми новыми безмолвными смыслами, что теперь может открыто закладывать в них. Языком без нажима по шее — «мне жаль за причинённую боль, прости меня». Руками по тонким выпирающим рёбрам и груди — «ты прекрасен, прости меня». Незамысловатыми узорами кончиками пальцев на бёдрах — «я так давно думал об этом и так боялся сделать, пожалуйста, прости меня». И снова, и снова, по кругу, пока Ваня под ним не расслабляется, а солёные дорожки его слёз не начинают высыхать, оставляя просто слабое безвольное тело, медленно разрушающееся от направленной на него этой нежности. Даня не знает, о чём он думает, но видит отчаянно моргающие глаза, тревожно дрожащий кадык и временами подёргивающиеся мышцы, которые словно прошиваются переменным током и горят от его простых действий. Ваня тоже выглядит как человек, который не понимает, что происходит, как себя вести и как они вообще здесь оказались. Не понимающий, поддаться ему или защищаться до последнего, как раненое животное, загнанное в ловушку, злобно кидаясь на нежность, как на красные флажки. Он не даёт Дане спуститься дорожкой поцелуев по худому торсу и впалому животу. Перехватывает за плечо и одну руку почти неощутимо, совсем слабо, и тянет вверх. Зрачки дрожат, как и всё остальное тело, выражая то же смешение страха, паники, неверия, боли, надежды и грёбаного счастья, от силы которого можно сдохнуть. — Нет, не так… — его горло хрипит и булькает, как у больного. — Трахни меня, пожалуйста. Мне так нужно почувствовать это, твой член, тебя внутри, пожалуйста, пожалуйста, я так этого хочу, пожалуйста… Он не выдерживает, выгибается, будто под пытками, и лицо искажается словно от страдания, но зрение Даню не обманывает: его член снова почти каменно твёрдый, оставляет прозрачные разводы в низу живота и выдаёт хозяина. Если эта болезнь у них одна на двоих, то и больно им от неё одинаково. Ваню ломает эта вымученная, исстрадавшаяся нежность, а Даня готов убить его ей, пока может и пока ему позволяют это делать. Даня слушается, даёт то, о чём хаотической мантрой продолжает шептать Ваня, путаясь в словах и всхлипывая, пока его плавно снова не затыкают поцелуем. — Хорошо, — оторвавшись от него, говорит Даня, пока сжигает своим тёплым ласкающим взглядом из-под полуприкрытых ресниц каждый миллиметр кожи. — Только на этот раз всё будет по моим правилам. Он не ждёт ответа, а Ваня и дать его не может, он слышит только начальное «хорошо» и ничего более. Лихорадка потерянности и паники в нём временно притихает от этих слов, оставляя только колотящее осознание всего того, что происходит. От этого осознания хочется сбежать. А Ваня обычно от своих мыслей сбегает в боль, саморазрушение и де-ка-данс. Как только перестают вставлять горчащий дым в лёгких или жгучий виски в горле, поместить чьё-то жаркое влажное нутро вокруг его члена или наоборот чей-то член внутрь него — это идеально. Когда смазанный Даня снова проникает в его растраханную с прошлого раза дырку, Ваня пытается насадиться сам, дёргается навстречу. Он двигается в поиске сильнее, резче, быстрее, но ему не дают. — Нет, — отчётливо произносит Даня, подавляя, не давая дёрнуться, не давая пошевелиться. Сковывая этим коротким и мягким «нет», словно тысячей цепей. Ваня замирает, хотя в горле дыхание перехватывает от того, как сильно ему хочется разрыдаться прямо здесь и сейчас. Он на грани этого. Но не разрешает себе, потому что знает — тогда Даня точно абсолютно ничего с ним делать не будет. Привычная потребность быть использованным, быть чьей-то игрушкой, отнимает волю и заставляет слушаться любых приказов, даже если они не совпадают с собственными противоречивыми и путаными желаниями. Хочется быть сломанным до основания и хочется умереть, потому что иметь дело со своими эмоциями — это ещё хуже. А оргазм позволяет не думать, не анализировать, не рефлексировать, он вызывает блаженство и полное кромешное отупение. Чтобы получить это, нужно слушаться нависшего над ним Даню. Даже если вместо привычной жестокости он проявляет такую чуждую и незнакомую ласку, от которой ломает и выворачивает внутренностями наружу. Через силу расслабившись и подавив новую истерику, Ваня позволяет ему это — позволяет разрушить своё тело и свою душу, чем обычно занимается сам. Потому что Даня ничего бы не сделал без его позволения. И это ломает его ещё сильнее. Ваня не может, не может, не может расслабиться до конца; от каждого нового заботливого прикосновения его болезненно парализует напряжением, потому что это — то, о чём он не надеялся даже мечтать. То, от чего он слишком отвык. То, что он никак не ожидал получить от Дани, — но чего хотел так долго, что некоторые столько не живут, сколько он хотел своего неродного брата. Сколько он хотел ласки по отношению к себе. И не получал. Годами. А сейчас получает — и не может это осознать, с этим смириться. Но Даня не уходит, не бросает. Даня остаётся и продолжает методично и медленно бороться против его судорог, против перенапряжения и горящей под чужой кожей раскалённой искрящей проводки. Он снова и снова гладит, успокаивает, утешает, проходится губами и языком, кажется, по всему телу, не оставляя ни сантиметра без лёгкого следа воображаемого крыла бабочки. Стирает каждый жуткий синяк и гематому — оставленную им самим или кем-то другим — до постепенно исцеляющегося еле заметного пятна, которое теряет своё значение за удовольствием, медленно разгорающимся в костях. Ваня думает о том, чтобы сбежать, чтобы прервать всё это, а потом спрятаться и долго ещё трястись в одиночестве и аффекте после истерики, — но он не может пошевелиться. Всё его тело отказывается двигаться, каждый обожженный любящим взглядом Дани участок бледной кожи и натянутых мышц под ним замирает в полной безвольности. Организм предаёт его, когда реагирует на это новой волной неконтролируемого возбуждения. Ване больно от этого, но он чувствует себя невесомо лёгким и почти невыносимо живым. Он разваливается на куски в держащих его руках, он сдаётся и падает бездумно, снова и снова, пока не растекается наконец, лишённый последних сил и выдохшийся, опустошённый сильнее, чем после наркотиков и недели запоя. А Даня всё ещё над ним. И никуда не уходит. И продолжает мучить его, подрагивающую, сдавшуюся на его милость массу в форме человека, своими неисчерпаемыми запасами неясно откуда взявшейся доброты, сочащейся из трещин его души сверху прямо вертикально вниз. Сияющее, священное золото из его груди льётся прямо в рваные раны на сердце и душе Вани, распластавшегося под ним. Он чувствует, как его травмы, нарывы и полоски гнилой плоти шипят и с болью начинают затягиваться. Он снова чувствует себя полноценным человеком и отдаётся этому чувству без остатка. Даня сделал с ним что-то такое, из-за чего впервые секс становится не актом чудовищного хтонического саморазрушения, а чем-то иным. Очищающим, дополняющим, прекрасным — Ваня никогда такого не ощущал. Он привык периодически убивать себя: задыхаться сигаретным дымом, захлёбываться в озёрах дешёвой алкашки, каждый раз заканчиваться с кем-то — уже давно упуская из конуса внимания, где, как и с кем. Каждый раз после этого воскресая в болезненно жгущих искрах Даниного режущего наживую строгого взгляда. Недостижимый идеал, до которого Ване с его дна не достать даже в отчаянном, самоубийственном прыжке отсутствующей в нём веры. Один, единственный из всех, братец никогда не смотрел на него с жалостью. С болью, с осуждением, с презрением — да, но никогда не с жалостью. И Ваня был зависим от этого. Он никогда не ждал того, что получает сейчас. Он никогда не надеялся, что заслужит хоть что-то в ответ. Жадно поглощал каждый брошенный в свою сторону неприязненный взгляд, каждое грубое прикосновение, пока Даня тащил его из клубов и баров. Сам шутил пошло и обидно, приставал настойчиво и вызывал злобу. Надеялся, что тот однажды сорвётся. Так, как сорвался в первый раз. Но никогда — так, как прямо сейчас. Мягкими глубокими толчками, которые заставляли Ваню выть, выгибая спину и теряя дыхание. Без жестокости. Без боли. Чистая любовь. Которую он ничем не заслужил, но которую ему открыто дарили и о которой так громко плакала и рыдала его душа всё это время. А теперь — умоляла и кричала: возьми, возьми, прими всё это, пока дают, будь хорошим ради этого, подчинись, постарайся, пожалуйста, тебе же это нужно, только не сломай, ответь и никогда больше не отпускай, давай же! От которой хочется умереть. И в ту же секунду жить вечно — чтобы только это никогда не кончалось. Застарелая униженная отверженность и голодная жажда до этой чистой любви борются в нём и раскалывают сознание на две непримиримые, разрывающие его напополам части, которым не дают полностью распасться только… Губы Дани, собирающие отчаянные слёзы с его щёк. Руки Дани, безостановочно гладящие его по избитым рёбрами и впалому животу. Член Дани, не разбивающий, а удерживающий его в реальности, сшивающий его тело изнутри и дающий почувствовать всё это острее, но не доходя до сжигающей рези. Ваня не заслужил ничего из этого, но он умрёт прямо сейчас, если откажется от них, от него. Поэтому, впервые, он подаётся навстречу по-настоящему. Одной рукой придерживает Данину щёку, глядя ему прямо в вопросительно внимательные глаза, — и целует так мягко и медленно, как только может, хотя совершенно этого не умеет. Он пытается — и он получает награду за свои старания, когда Даня сжаливается над ним и толкается глубже, именно так, как хочется, именно туда, где он больше всего нужен. От вспышки удовольствия, которая так ощущается в тысячу раз ярче, Ваня с непроизвольным тихим стоном откидывает голову назад. Он не знал, что может чувствовать так. Что медленный, неторопливый и нежный секс может ощущаться так мучительно, пронзительно сладко, что кажется, будто до каждой следующей фрикции он просто не доживёт — прямо сейчас распадётся на атомы от выворачивающего до костей наслаждения. Сердце остановится от перегрузок. Лёгкие откажут от обожания. Кожа слезет от ласки. Но даже тогда всё это не закончится. Вечность окрашивается в нестерпимое удовольствие, растянутые во времени движения навстречу друг другу и сбитое тяжёлое дыхание, перебивающееся на хрипы, — потому что даже на стоны уже не хватает безнадёжно севшего голоса, а совершенная вымотанность не позволяет следить за временем. Ваня теряется в наслаждении, теряется в Дане над ним и его касаниях, его толчках, от которых меркнет сознание и утихает вечная жажда по простому человеческому обращению. В итоге Ваня уже не помнит, почему ему вообще должно быть больно, и он отдаётся медленно вскипающему экстазу с головой. Как поджаривающийся на прокручивающемся гриле над медленным огнём. Он живой, живой, живой, и чувствует так много и так хорошо, что остался бы жить в этом моменте до окончания этой Вселенной. Возможно, он даже говорит это вслух, шёпотом, потому что голос давно сорван, и он не то что не слышит себя, он даже не знает, что происходит с его телом, потому что все ощущения говорят ему только о том, что делает Даня, будто они теперь стали одним единым существом, — настолько близко и крепко, что могут делить между собой ощущения. Ваня готов продать своё тело, чтобы только знать, как Дане хорошо. Возможно, он и так это делает, позволяя ему творить это всё и отдавая всего себя без остатка. Ваня не может ни на чём сосредоточиться, он не может шевелиться, он не может думать — поэтому разумеется он теряет сознание, когда сквозь адский стук собственной крови в ушах слышит призрачное и очень тихое: «Я так люблю тебя, пожалуйста, прости меня…» И мир окончательно меркнет перед его глазами. … Ваня не хочет просыпаться. Потому что его сон настолько чертовски идеален, что в том, чтобы открыть глаза и вернуться в реальную жизнь, нет ни малейшего смысла. В этом сне его любят, о нём заботятся, а крепкие тёплые руки обнимают его поперёк груди, надёжно держат и не позволяют ночным кошмарам съесть его усталое и кровоточащее сердце. Ваня не хочет просыпаться, потому что знает, что этого не может быть в реальности. Потому что уже много раз он так просыпался и понимал, что все эти ощущения тепла, защиты и любви — не более чем иллюзии оголодавшего сознания. А потом вставал, морщась от боли везде, и шёл творить новую хуйню в надежде, что «братец» снова об этом узнает и почтит своим присутствием хоть на несколько минут. В его снах Даня был рядом всегда. Эгоистично, но на то это и сны, чтобы проявлять все низкие, слабые и подавленные желания, которым можно не искать оправдания. И поэтому сейчас Ваня продолжает пребывать в неком подобии делирия, не открывая глаз и не позволяя себе просыпаться до конца, ощущая странную, приятно-мягкую невесомость в мышцах и фантомные прикосновения, которых на самом деле быть не может. Он малодушный человек, и он просто позволяет этому длиться как можно дольше. Сознание колышется на волнах случайных недооформленных мыслей, никакие неприятные воспоминания не лезут в голову, а призрачное чужое тепло продолжает согревать сонно расслабленное тело. Остаться бы так навсегда… А в следующий момент он резко распахивает глаза — потому что на мгновение ему померещился какой-то громкий звук, от которого Ваня чуть не дёрнулся. Ему показалось, он раздался с кухни, но очевидно, что это было всего лишь иллюзией его сонного сознания. Иногда ему слышится, будто его ночные кошмары щёлкают челюстями где-то совсем близко, полные желания откусить от него кусок и пустить кровь насмерть, чтобы текла долго и медленно. Потому что он один в своей захламлённой днищенской квартире, пропитанной отчаянием и жалостью к себе. Фантомные прикосновения стаивают с его кожи, и они жгутся диким холодом упущенного тепла — никакое накинутое поверх одеяло не поможет. А одеяло есть, мягкое и окутывающее со всех сторон, хотя обычно в свои худшие дни Ваня просто падает сверху на диван и отрубается быстрее, чем успевает под него заползти. Как только мозг полноценно подключается, Ваня вспоминает всё, хотя ему и сложно отличить свою фантазию от вымысла. Даня снова вытащил его откуда-то, привёз домой, а потом… с этого момента и начинаются сомнения. Потому что едва ли получается поверить, что его «правильный братец» в самом деле мог сделать всё это: наконец впервые полностью поддаться на вызывающие провокации и правда взять его так озверело, так грубо, как Ваня и добивался всё это время. А потом… потом… Ваня смутно помнит горячие губы на своём лице, горячие руки на своей коже, горячие слёзы на своих глазах. Много того, что разбивало ему сердце во снах уже такое количество раз, что он едва ли может воспринимать это всерьёз. И тем не менее… Когда он тянется встать, всё отзывается болью, и это привычно. Зудят укусы на шее, груди, даже бёдрах; дерёт севшее и удушенное горло, и говорить должно быть очень неприятно; не менее знакомо отзывается задница, и это не вызывает удивления. Удивление вызывает кое-что другое. Фантомные и определённо не имеющие права на существование высохшие и уже полустёртые следы стягивают кожу на его щеках. Дорожки слёз, лившихся из глаз, пока… Этого не может быть. Ваня сидит, устроившись криво и закутавшись в тёплое одеяло, прижав онемелые от мыслей кончики пальцев к лицу и не веря в по-новой проносящиеся перед глазами образы, когда вдруг с кухни на этот раз совершенно отчётливо доносится шум и неожиданно показывается сам Даня. Он выглядит немного рассеянным и отсутствующим и не замечает совершенно замерший и омертвевший взгляд Вани. — Вот скажи, у тебя в холодильнике есть хоть что-нибудь нормальное? А то ну это же невозможно… — бормочет увлечённый Даня. Его расфокусированный взгляд скользит по комнате, по дивану и только потом — по Ване. Который едва ли сейчас похож на человека, готового говорить о чёртовых продуктах. — Что ты здесь делаешь? — хриплым, грубо царапающим воздух и горло звуком вырывается у него. — Завтрак готовлю… Что-то не так? Данечка немного непонимающе склоняет голову набок — а у Вани в голове с болезненными рваными ранами взрываются осколочные гранаты чувств. — Блять, нахуй иди, — не найдя слов, бессмысленно огрызается в пустоту он, слишком отчётливо ощущая в своей груди застарелую, но до сих пор неистово кровящую дыру. — Зачем ты вообще всё это устроил?.. — Что? Теперь Даня выглядел уже более заинтересованным, чем раньше. Он ожидал продолжения, ожидал дальнейших слов Вани, ожидал… Чего он, блять, вообще теперь ожидал? — Почему ты это сделал? Почему сейчас? — в итоге прорывает Ваню, и он чувствует, как все его подавленные мысли просто безвольно вытекают через его собственный рот, который он устал контролировать. — Из всех пыток для меня ты выбрал худшую — нахуя? Чем я это, по-твоему, заслужил?! Лучше бы ты меня бросил ещё у клуба, чем всё… всё это. Просто… Серьёзно, ты должен понимать, что ты сделал и что это значит для меня. Сука, ты же добрый, Даня, так какого хуя даёшь мне такую грубую надежду на то, что не может быть реальным? Ты хоть представляешь, каково мне будет жить, зная, как это на самом деле ощущается? Твоя ласка, твоя забота, твоя… …любовь? Он физически не может произнести это вслух, он захлёбывается в эмоциях, в слабости, в жалости к самому себе. Родные, знакомые ощущения, приносящие привычные страдания, тяжесть и чувство полной собственной никчёмности. Боль, многолетняя и невытравимая, выжегшая часть его души, как он думал, безвозвратно, в этот раз почему-то в десятки раз труднее. И Ваня даже знает почему. Потому что всё ярче на контрасте. А Ваня засыпал счастливым человеком, любимым и любящим, на час забывшим о реальности, где это было невыполнимо. Пробуждение вернуло всё в прежнюю колею — но падать с седьмого неба очень больно, и это то, от чего он пытался себя уберечь всё это время. Ведь нет души — нет и душевной боли? Ваня даже убить свою душу нормально не смог, хотя, да знают это все, он пытался очень долго и упорно. Безуспешно — каждый раз что-то оставалось и тихонько избито и загнанно поскуливало, когда он думал о Дане. Произошедшее вчера — просто болезненное напоминание о том, как иначе всё могло бы быть, если бы Ваня был смелее, умнее и сильнее. Так должно быть, но с ним, видимо, не согласны. Вдребезги разбивая его попытки сохранить остатки расколотого на мелкие куски сердца, Даня как-то неуловимо меняется в лице и вместо любого ответа, который он мог бы дать — «это было краткое помутнение», «для меня это ничего не значит», «это не мои проблемы» — вместо любого из этих слов, которые Ваня ожидал от него в разных пропорциях и других, более мягких формулировках, он стремительно оказывается совсем близко — садится рядом, обнимает за голые плечи, притягивает так близко, что единственная преграда между ними — слой Даниной одежды и ничего более. Даже воздух не просачивается, так плотно Ваня оказывается прижат к нему, что перехватывает дыхание и сдавливает рёбра. В любом случае — ничего из этого не имеет значения, когда в приглушённом бормотании у своего уха он различает слова из того, что считал сном. — Я так сильно люблю тебя, прости, прости, что никак не мог это понять, что не мог сказать, но это правда, я люблю тебя, я больше не смогу без этого… Заключённый в такие крепкие удушающие объятия, слушая эти слова, Ваня теряет последние силы и безвольно обмякает, как вчера ночью: передаёт все права в чужие руки, просто плачет, не чувствуя слёз на собственный щеках, растворяясь в этом ощущении звенящего в воздухе воющего отчаяния. Признание ничего не меняет, только делает всё хуже и ещё больнее. У этого между ними нет будущего, нет даже настоящего, а прошлого тем более. У них разные жизни, разные миры теперь, и ничего не изменится магическим образом лишь потому, что им хочется быть вместе. Реальность диктует правила, а не они. А реальность против таких отношений и таких чувств между людьми, которые считаются «братьями», пусть даже между ними ни капли общей крови. Ваня не видит выходов и просто на считанные секунды позволяет себе не думать, а только чувствовать — сильные руки, тёплое дыхание, отчётливое тяжёлое и грохочущее сердцебиение в теле напротив. Пока по собственному телу отдаются сладким саднящим эхом следы их общей ночи. Ваня уже любит каждый из этих синяков, царапин и гематом, пусть даже они были оставлены до того, как они признались во всём самим себе. Они были оставлены руками Дани, этого вполне достаточно. Как только он думает об этом — Даня вдруг отстраняется, оставляя только ладони на плечах, и Ваня уже скучает по его поглощающему, подавляющему и комфортному теплу, которое он знал так недолго, но уже успел привыкнуть и захотеть больше. Постоянно. Даня настаивает и прикосновениями направляет, чтобы ему смотрели в глаза, и Ваня подчиняется, даже если ему не хочется. Взгляд у Дани болезненно решительный и покрытый тонкой пеленой лихорадки — будто он заразился, подхватил кусочек этой болезни у Вани и теперь стал похожим на него. — Я вытащу тебя из этого. — Нет, — бесстрастно в ту же секунду отзывается Ваня, не думая ни секунды. — Да. Прекрати, ты можешь вернуться к нормальной жизни, — убеждает его «брат», немного морщась от этого отказа, словно Ваня не знает, о чём говорит. Ваня знает. — «Со дна один путь — наверх»? — издевательски тянет он. — Это чушь, Дань. Никто всерьёз в это наебалово для дурачков не верит, если имеет хоть каплю мозгов. — И не надо в это верить! Просто… позволь мне попытаться. — Выражение его лица странно меняется, черты грубеют и заостряются, когда он сглатывает, сжимает челюсти и отводит взгляд, а следующие слова будто причиняют ему боль, когда он говорит через силу: — Я… я не хочу тебя потерять вот так. В очередном тёмном закоулке или маргинальном клубе. Где-то, где я даже не смогу тебя найти. Даня произносит это почти сквозь зубы, ощутимо озлобленно — так, что очевидно, что он защищается. Если бы это была буквально любая другая ситуация, Ваня утешил бы его хоть как-то, хоть чем-то. Но нет. Они обсуждали то, что Ване стоит менять свою жизнь и стать лучше. Так, как будто это было возможно, а Даня искренне в это верил. Даже… Не верил, а скорее хотел верить, и что хуже — был готов действовать. Если это так важно для него… — …Как скажешь, — безразлично выдыхает Ваня в сторону и даже не морщится. Он правда ничего не чувствует по этому поводу. А вот Даня будто бы приободряется и вправду получает немного надежды. — Ну, хоть что-то, — легко подытоживает он, а потом вдруг хмурится и после паузы продолжает совсем иным тоном: — Вань, знаешь, я ведь на самом деле… Реакция мгновенная, и Ваню захлёстывает жгучая смесь страха, паники, боли и гнева. — Не говори это! — резко повышает голос он, перебивая Даню перед чем-то непоправимым. — Просто… не говори. Весь его вид вопит о предупреждении. Ваню где-то под рёбрами колотит от мыслей о тех словах, которые Даня не успел произнести. Сейчас: не в истерике, не в бреду, а полностью осознанно и продуманно до малейшего звука и символа, которые в это можно вложить. Это бы доломало его, все эти годы свято верящего, что между ними ничего не могло быть. — Почему?.. — беспомощно и искренне непонимающе спрашивает Даня с осторожностью, и Ваня снова оглушительно воет от боли где-то глубоко в душе. Да потому что я не выдержу этого, я не поверю в это. Сомневаюсь, что хоть когда-то поверю. Не мучай, не издевайся больше, чем уже сделал, иначе я сломаюсь нахуй. Наверное, он думает это достаточно громко, потому что Даня просто смотрит на него, а потом медленно кивает и тщательно подбирает слова, которые стоит озвучить. — Хорошо, хорошо. Мне достаточно того, что ты просто знаешь это. Мне больше не нужно ничего от тебя, просто... Не уходи и позволь мне сделать хоть что-то, ладно? Помоги мне помочь тебе — это единственное, о чём я прошу. Ваня не отвечает ему, только тянется ближе, прячет лицо, влажное от эмоциональных и недостойных слёз доведённого до грани человека, в чужое плечо. Даня не возражает, не настаивает, не переспрашивает навязчиво, а только снова обнимает, позволяя всё это и поглаживая мелкими движениями кончиков пальцев. Это успокаивает почти до состояния транса, и Ваня немного расслабляется, позволяя себе ещё несколько секунд умиротворённости и незаслуженного покоя. Он не верит, что хоть что-то правда изменится. Что можно, что нужно, что вообще стоит его спасать из той дыры, куда он загнал себя сам с таким восторгом к саморазрушению и декадансу. Но если Дане так хочется — пусть. Пусть попытается что-то сделать. В конце концов, людям свойственно надеяться на лучшее. Ваня только надеется, что эти душаще живые чувства в его груди — не единственное живое, что вообще в нём осталось.