meaning of meanings

Все врут, говорят время лечит, Боль пройдет, ты опять заживешь, Все врут, говорят любовь навечно, Но почему не в объятиях его. — Как думаешь, в какую сторону это работает? Что ты чувствуешь сначала? Раздражение, которое потом перетекает в сильную обиду, или же постоянную обиду, которая потом перетекает в сильное раздражение от любого слова? Что способного уничтожить тебя и твой внутренний мир первым? — Сонхва сидел на широком подоконнике, смотрел в окно на звездное небо, укутавшись в плед, и разговаривал, такое чувство, что сам с собой, ведь взгляд его был пустой и расфокусированный. Но сидящий рядом Уен понимал, что это его спрашивают.  — Я даже не знаю, Хва, — ему не хотелось продолжать какую-то неприятную мысль, но если это должно было отвлечь Пака от его тяжелого состояния, он будет говорить даже о таком, — это работает в обе стороны. Я только думаю, что это зависит от человека. Знаешь, если это кто-то близкий, то скорее всего сначала будет обида, обида и еще раз обида, просто постоянная обида, а потом человек устает обижаться на эти действия, он обретает холод к тому, на кого обижался, и тогда приходит злость: почему он так с тобой поступает? почему он так себя ведет? и ты просто раздражаешься, не можешь терпеть это больше, — он почти запнулся, но решил не плакать сейчас (он сделает это потом, когда рядом не будет настолько разбитых людей), ради Пака ему нужно быть сильным хотя бы сейчас, — Если же это кто-то чужой, то скорее всего сначала человек почувствует раздражение, ведь кто-то чужой тебя в чем-то попрекает или не так с тобой общается. Но со временем ты также не понимаешь почему с тобой так поступают, когда даже не знают, и приходит сильная обида. Но между раздражением и обидой, я думаю, обида способна быстрее убить человека; раздражение больше похоже на адреналин, держит тебя в более живом состоянии, а обида медленно забирает у тебя все. — Уен наконец-то закончил свою мысль, боясь зацепить что-то не то.  — То есть, пусть лучше судьба меня раздражает, а не заставляет чувствовать на нее обиду? — все-таки зацепил. Сонхва внимательно посмотрел на него, отбрасывая свой холод на несколько мгновений. — Хва, давай не будем об этом, — серьезно сказал он. — это сложно. — Хорошо. — пусто ответил Пак, отворачиваясь обратно к окну.  Там он сидит уже несколько часов, пусто смотря на звезды.  — Уен. — Сонхва снова позвал друга спустя почти час.  — М-м-м?  — Как думаешь, ярко ли он светит? Насколько хорошим он был? Правильно ли я поступаю, так сильно тоскуя о нем? — он опустил голову, начиная часто моргать, голос его стал звучать слабее и дрожать. — Я так тоскую, я так скучаю, и я так чертовски зол на судьбу; обида уже покинула меня, но меня так бесит, что у меня все идет по жопе. Именно по ссаной воле судьбы его сейчас нет со мной. Почему все так? Почему этот кто-то так поступает со мной? Что я сделал настолько плохого в жизни, чтобы у меня забрали его? Чтобы он умер? — он все-таки не сдержал слез. В этот месяц он еще ни разу их не сдержал. Есан и Уен стараются практически постоянно быть рядом с ним, сменяя друг друга. Они спрятали подальше все режущие и колющие предметы, таблетки, чтобы обезопасить их друга в горе.  — А почему люди постоянно врут? Они говорили, что время лечит, что станет легче, просто жди. Время идет, а моя боль не проходит. И почему бы вам просто не дать мне вздохнуть без вашего контроля? — вдруг спросил он, упрекая в гиперопеке.  — Хва, мы очень волнуемся за тебя, мы любим тебя и не хотим тебя потерять. Пожалуйста, позволь нам и дальше быть рядом, пожалуйста, будь с нами открыт, позволь помочь. — глаза его были грустные, он старался дышать глубоко, чтобы слезы не вырвались.  — Я тоже не хотел его терять. Я не хотел, чтобы он ехал туда, я не хотел, чтобы он ехал забирать меня с того чертового кафе. Ненавижу дождь теперь. Ненавижу все это, Уен. Я просто чертовски все это ненавижу, понимаешь? Меня бесит сейчас просто все, и ты тоже, и Есан, и вся вот эта забота, потому что это мне не помогает. Я разбиваюсь каждый день, я каждый день просыпаюсь и жалею, что проснулся, сижу тут и жалею, что сижу, а не использую возможность выпрыгнуть с окна. Я бы воспользовался, если бы страх умер вместе с ним. Но любимого больше нет, а я все такое же ссыкло. Все также боюсь смерти. Это убивает меня изнутри, Уен, и смысл мне жить, если я мертв внутри? Каждый день, как новый нож в мое измученное тело; и как бы я хотел перестать бояться, перестать испытывать эту ненависть ко всему. Как бы я хотел вернуть его, или хотя бы не идти тогда в то кафе, или хотя бы, чтобы дождь не начался, или чтобы он не узнал, где я, и не поехал бы, или чтобы машины у него и вовсе не было, или чтобы тот водитель трака съехал с пути чуть позже, или раньше, без разницы, блять. Понятно? — последние слова он будто выклюнул вместе с ядом, что ударил новой порцией отчаяния прямо в сердце выслушивающего его Уена.  — Я понимаю. Но я и сам особо не знаю, что нам пока делать, и как заставить тебя почувствовать себя лучше, что сказать потом или сейчас, как самому справиться с потерей друга. Да, мы не были близки, как ты с ним, но все равно он очень много для меня значил. Сонхва, ты должен идти дальше. Тяжело, больно, но мне тоже больно и тяжело, но я пытаюсь двигаться. И я не хочу, чтобы ты оставался позади, чтобы ты отставал. Знаешь, я очень часто думаю над смыслом жизни: почему я живу, а кто-то нет? почему все складывается именно так? почему мои родители — это мои родители, а не кто-то другой? почему я встретил тебя и Есана? почему все так, а не иначе? И я не знаю. Это добавляет растерянности, и тогда я просто пытаюсь не думать об этом, пытаюсь плыть по течению и не думать о смысле смыслов. Это все не имеет значения, пока мы вместе, и... — Мы с ним больше не вместе, — перебил его Сонхва, хмуря брови, — так что, знаешь что? Это самое время для меня подумать о смысле чертовых смыслов! — повысив голос, Хва отвернулся от Уена, не обращая на него внимания.  — Я на работу. Попрошу Есана побыть с тобой сегодня. Удачи тебе. Вернусь, наверное, завтра. Пока. — невозмутимо ответил Уен и, схватив телефон с кофтой и ключами от собственной квартиры, вышел с дому. 

***

— Так значит, Чон Уен, мы с вами виделись где-то месяц назад, и после этого вы должны были начать химиотерапию. Посещали ли вы ее? — доктор Ким сквозь линзы очков внимательно посмотрел в серое и серьезное лицо одного из самых молодых его пациентов. Тот, поправив воротник толстовки и нервно сжав пальцы рук, заговорил: — Да, доктор Ким. Пропустил только одну. Мой брат недавно разбился, и я хотел пойти на его похороны день назначенного сеанса, поддержать его парня. — возможно, слишком детально ответил Уен. Он был честен, что пропустил ее вовсе не намеренно, не пытался прикрыться похоронами друга, ведь все-таки, даже не задумываясь о тех смыслах смыслов, ему хотелось жить.  — М-м-м, — но его доктора эта история нисколько не возмутила, — это плохо, молодой человек, и вы прекрасно знаете об этом.  — Я понимаю, доктор, но я все равно скорее всего не выживу, а тому, кому нужна моя поддержка еще жить и жить, и в тот момент это было для меня важнее. — Уен опустил голову, ведь воспоминания о рыдающем в истерике Сонхва снова закрались к нему в черепную коробку, принося тяжелую боль.  — Вы не решились рассказать родителям? — доктор снова задал вопрос.  Ему было очень жаль Чона. Тот был молод, добр и готов на все ради своих родных и близких, но именно его сейчас атакуют на фронте, и тут можно полагаться только на него, на его настроение и силу воли. Но Уен почему-то не сильно рвался.  — Нет, пока что нет, ведь, если лечение поможет, я не хочу, чтобы кто-то вообще знал. Если же не поможет, тогда, возможно, я расскажу им.  Доктор, кивнув, вышел из кабинета на несколько минут. Вместо него зашла медсестра, которая собиралась взять необходимые анализы и показатели. Потом и всякие рентгены, КТ, МРТ, чтобы проверить состояние его организма. Рак они выявили чисто случайно. У Уена очень часто болела голова, точнее, практически постоянно, и он поехал в неотложку, чтобы не терять рабочие дни, и получить лекарства, от мучавшей его не переставая, как он думал, мигрени. Но как же ему «повезло», что у него пошла кровь из носа прямо в кабинете доктора, который проверял его координацию. Потом взяли кровь и сделали все нужные анализы и рентгены, через несколько часов выявив у него рак головного мозга в лобной доли. Спустя несколько недель к крови из носа и постоянным головным болям, добавилась забывчивость и потеря координации, он начал больше бездельничать, и даже с Хва не мог позволить себе напиться в хлам, потому что решил пустить на самотек в какой-то мере, но не ухудшать свое состояние осознано. Один раз даже был приступ, он тогда хорошо побился о пол, слава Богу он был в своей квартире тогда. Глиобластома прогрессировала, и лучевая терапия не помогала, хирургическое вмешательство было опасным и рискованным, поэтому они решили даже не пробовать. Последнюю надежду они возлагали на химиотерапию, но не факт, что, даже если она поможет, он еще несколько лет сможет прожить.  Уену не хотелось умирать. Но его ведь никто не спрашивал. Почему-то это отзывалось слезами на глазах, и если бы его раньше спросили, что бы он делал, если бы ему осталось жить недолго, он бы с легкостью ответил, что веселился бы и пробовал вещи, которые еще никогда не делал. Спрыгнул бы с горы или вертолета, поехал бы на яхте кататься, пошел бы на гонки, переночевал бы в палатке в лесу, принял бы участие в групповом сексе.   Но сейчас много что изменилось. Хонджуна больше нет с ними. Сонхва разбит, Есан с Уеном пытаются собрать его по кусочкам, а сам Уен медленно умирает. Да, может, кто-то и думает, что Чон поступает глупо, ведь кто последние месяцы жизни будет тратить на утешение кого-то, а не выделит хотя бы это время на себя? Но нет, Уен не глупый — он просто не эгоист. Он подумал, понял, что все равно умрет, и принял это решение самостоятельно. Сонхва еще жить здоровую жизнь, в отличие от него, и если он сейчас не поможет ему, то тот скорее всего покончит с собой.  Джун был для него всем: жизнью, другом, парнем, любовью и семьей. Они были знакомы с детского сада. Пак всегда был стеснительным и молчаливым, чего не скажешь о Джуне и его двоюродном брате Уене. Влюбились они друг в друга еще классе в пятом, ходили за ручки, а в восьмого начали целоваться. Уен всегда избивал их задир, защищал их гейскую честь и все такое. Они очень крепко дружили, постоянно были вместе, и Уену даже не было мерзко смотреть на то, как они целуются. С Есаном они познакомились уже в университете, и Уен не был с ним так близок, как Хва.  После того, как Хонджун разбился, Уену пришлось сблизиться с Есаном, чтобы они могли по очереди быть с Сонхва.  Сейчас же Уену просто нужно подумать. Разобраться в себе и понять, что он будет делать дальше.  В кабинет вошла медсестра с бумагами и рентгенами: — Чон Уен, Ваши результаты готовы. Скоро придет доктор и все вам расскажет. — не задерживаясь, она тут же вышла. А Чон продолжал сидеть, больше всего желая сбежать. Эти стены ужасно давили. Если с Хва он мог забыть о своей скорой смерти, то возвращаясь сюда каждую неделю, то за таблетками, то на анализы, то на проверку, то на химиотерапию, он начинал чувствовать себя уже мертвым. Будто выхода нету, хотя он и приходит сюда лечиться. Но это все нагнетает. Белые халаты, белые стены, белый свет лучевой терапии. Все это забирает надежду, убивает его оптимизм, несмотря на то, что среди всего этого его физическому состоянию помогают. Рядом со своими друзьями, когда он проводит с ними время, его страсть к жизни снова возвращается, но физически ему становится хуже. Золотой середины никогда не бывает. — Так, Уен, сейчас мы посмотрим Ваши результаты и будем думать, что делать дальше, — запыхавшийся доктор Ким сел в свое кресло, смотря на бледного парня. Тот чуть похудел с прошлой их встречи где-то месяц назад. Да и глаза потеряли блеск. Может, его близкие думают, что это только из-за смерти брата, поэтому не замечают его ухудшающееся здоровье. Думая об этом, доктор Ким почти пустил слезу, подстать ушедшему в свои мысли Уену, но быстро сморгнул ненужные эмоции и наконец начал зачитывать результаты. — Как я и волновался, глиобластома очень быстро развивается. Одна пропущенная химиотерапия сыграла очень большую роль, и сейчас я могу вам сказать, что, скорее всего, даже если лечение поможет, больше полугода после вы не продержитесь. Об этом нам говорят и приступы, и потеря координации, и проблемы со зрением. Ощущали ли вы онемение в конечностях?  — Да, очень часто. Еще чаще меня рвет, даже если почти ничего не ел. Я пытаюсь не пропускать приемы пищи и заставляю себя, понимаю как это важно, доктор, — Уен не поднял взгляда, — но я не могу поставить себя на первое место, как бы ни старался. Я очень хочу помочь моему лучшему другу, и если из-за этого придется нарушать лечение, я сделаю это, как бы ни хотел жить. Иногда приходится просто оставить все, как есть, — врач решил не прерывать Чона в его размышлениях. Может, так ему станет хоть чуточку легче, — Я не говорю, что вы что-то не так делаете, просто я и так в отчаянии, а эти белые стены просто выводят из себя, они убивают мою надежду. Я прихожу сюда и чувствую себя уже мертвым, я будто бы распадаюсь тут. Каждый раз теряю по кусочку себя. Дайте мне просто дожить свои четыре месяца и уйти из этой жизни умиротворенным! — Я понимаю, полностью понимаю Ваше желание, Уен, — спокойно отвечал врач, — я просто делаю то, что должен, как Ваш доктор, и если вы не хотите, я не имею права заставлять вас. Вы можете подписать отказ от лечения, и все. — несмотря на легкость своих слов, доктор почти плакал внутри. Он понимал выбор пациента, но переживания каждого он принимал близко к сердцу и жалел, как человек человека. Такой молодой, а уже умирает. Это было страшно осознавать, больно видеть и не хотелось даже думать о том, что ему самому уже шестой десяток, а кто-то умирает в двадцать два года.  — Спасибо за понимание, доктор Ким. И спасибо за все, что делали для меня и моего здоровья, так и не состоявшегося. До свидания.  Он покинул больницу и больше не планировал возвращаться туда. 

***

Есан задумчиво смотрел в окно, сидя рядом с Сонхва, который уснул на диване. С усилием поел какой-то каши и уснул.  Мысли парня не были веселыми. В последнее время в их жизни не было места веселью, да и Есан никогда не был из позитивных. Он даже не мог вспомнить, когда в его жизни все пошло под откос. Было ли это в семь лет, когда отец покинул семью? Или в девять, когда жестокие дети, не задумываясь о его чувствах, издевались над ним из-за родимого пятна на лице? Он не уверен было ли ему тогда хуже, чем когда мама начала пить, оставшись одна. А может и классе в шестом, когда над ним еще и за чуть поношенную одежду издевались? Его родительнице не было дела до разбитого сына, которого очень часто избивали, портили весь его школьный инвентарь, не давали учиться и просто убивали его внутреннее «я». Недоверие, закрытость, немногословность, отчужденность — все это принесли ему школьные годы. Ощущение ненужности, нелюдимость, постоянное чувство одиночества и небезопасности, апатичность принесла ему его мать своим поведением. Несостоявшаяся родительница все пыталась найти замену ушедшему к другой женщине мужу, она не могла существовать одна, зависимая от мужского внимания; всего за четыре года ей приходилось делать аборт три раза.  Есан ее не понимал. Как и его не понимали сверстники. Буллинг не был чем-то новым, но его всегда удивляло, что старшие решили не обращать на это внимания.  К счастью, он смог поступить в университет, сосредоточившись на учебе. Там он и познакомился с чудесным Сонхва, который сразу привлек его своими серьезностью и открытостью, сочетавшимися в нем. Хорошие отношения получилось построить и с Хонджуном. Не совсем близок он был с Уеном, но это и не удивительно, ведь Чон не любил навязываться, а Есан просто был слишком смущен каждый раз, когда нужно было сказать простое «привет». Если с Сонхва и Хонджуном не было стеснения, ведь они уже в отношениях, то рядом с красивым, общительным и ярким Уеном Есан неконтролируемо начинал краснеть и становился еще более неловким, чем обычно. Конечно, сам Уен о его скрытых желаниях никогда не узнает, но это чувство симпатии к другому человеку, хоть и всего на мгновение, но заставляло забыть обо всех своих переживаниях и комплексах, всех болях и неприятностях, которые преследуют его по жизни. Ему даже не было стыдно за шлюху-мать рядом с таким легким и простым Чоном. Сейчас же Есан только и мог, что думать о Сонхва. Тот потерял в своей жизни почти все, потому что это «почти все» было в одном человеке, что разбился в дождливый день, когда ехал за свои парнем в кафе, чтобы тот не промок. Никто не был готов к этой потере, и иногда Кан давал себе время подумать и о несчастном теперь Уене, что потерял своего друга и двоюродного брата в одном лице.  О себе Есан думал в последнюю очередь. После их появления его жизнь поменялась: его никто не трогал, нелестные редкие комментарии от самовлюбленных дур и придурков больше не цепляли его. А сейчас его только начавший расцветать мир просто рухнул.  Рухнул без надежд на улучшения, в ближайшие месяцы так уж точно.  Что он чувствует? Он и сам не знает. То ли отчаяние раскалывает его кости иногда, то ли боль от осознания, что больше никто не накричит и не поучит жизни как Джун, то ли от злости на судьбу, что именно его жизнь она так пытается портить, именно его спокойного существования ей не хочется; он все еще злится на мать, не перестающую гулять; он боится признаться Уену в чувствах и понимания того, что даже если решится — обстоятельства не те. Все идет наперекосяк. Есть ли смысл все это терпеть? Никто слишком уж плакать не будет, если ему вдруг захочется сброситься вот с этого окна, пока Сонхва спит. Будут ли горевать по нему также, как по Джуну? Наверное, нет.  Хонджун всегда был особенным, оригинальным, живым, веселым, любящим, понимающим и способным сказать все как есть. Есан же совсем не такой.  Иногда наши страдания ослепляют: мы не можем сосредоточится на чем-то более позитивном, чем наши проблемы. Этот туман депрессии и горя окутал его сознание, и, казалось, все потеряло краски и смысл. В этом непроглядном тумане Есан не мог больше сделать шаг, он не помнил, когда он так жалел, что познал счастье, ведь упасть с небес снова оказалось больнее, чем могло было быть. Все светлые моменты в его голове пропали; они будто на той стороне сознания, кажутся такими далекими и недоступными, непостижимыми. Но он понимал, что Сонхва тяжелее, и он должен помочь ему. Он знает, что сердце Хва обремененное болью, просто перестало ощущать радость, и Есан уверен, что и в голове у того сейчас даже самые прекрасные моменты утопают в отчаянии и безмолвии.  Сонхва создал вокруг себя невидимые стены страданий, сквозь которые ни он, ни Уен еще не смогли пробиться.  Как же Есану хочется умереть… 

***

— Хва, тебе надо поесть. Я не хочу заставлять тебя так, как это делал Есан, но если ты не сделаешь это сам, мне все-таки придется. Это то, в чем уступить я тебе не могу.  — Я не хочу кушать, Уен. Хватит доставать меня, — начал повышать голос Сонхва, снова сидящий на подоконнике и смотрящий вниз. — Я просто хочу выкинуться с этого окна и перестать чувствовать эту боль, перестать чувствовать эту горечь от потери. Это невыносимо. Как же я хочу просто умереть, Уен.  — Сонхва, не думай только о себе. У тебя есть я и Есан, думаешь, нам без тебя будет лучше? Думаешь, только ты страдаешь? Не будь эгоистом — я потерял своего брата. Ты нужен мне, ты нужен нам, и мы не хотим покидать тебя. Мы поможем тебе пройти через это.  — Почему я просто не умер вместе с ним? — Сонхва просто не слышал его. Он был в своем мире, в мире, который разрушился. В мире, в котором никого рядом не было, в холоде и одиночестве.  — Сонхва, хватит. Если для тебя собственная жизнь не представляет никакой цены, то хоть подумай о нас, прошу.  — Думаешь, Есан не страдает? Думаешь, я не замечаю что и ты похудел? Я понимаю, что в нашем случае вообще лучше всем вместе спрыгнуть. Ты же знаешь мою ситуацию: мои родители отказались от меня из-за того, что я гей, что я был с твоим братом. У Есана вообще нет родителей: эту шлюху нельзя назвать мамой. У тебя семья полуразрушена из-за наркомана отца и мамы, которая из-за него в психбольнице. У нас нет будущего, у нас ничего нет! Я и раньше иногда тревожился из-за этих мыслей, в смотрел в это окно и понимал, что, если выпрыгну, умру быстро и безболезненно, семнадцатый этаж не пощадит никого; и смерть Хонджуна только собрала пазл в моей голове. У меня нет смысла, нет будущего. Если наши семьи отказались от нас, думаешь, чужие готовы нас принять?! — кричал Хва, кричал и плакал. Ему было совсем чуть стыдно, совсем чуть неприятно это говорить. Ведь он смирился. Смирился, что они никому не нужны. И он все же не способен сдержать слезы.  — Хва, — позвал Уен, но тот даже не поднял головы, жалобно всхлипывая и прячась в плед только сильнее, — Хва, дорогой, я понимаю тебя, но и ты пойми меня, такое предложение надо обдумать.  — О чем ты? — приглушено из-за пледа, закрывающего лицо, и немного странным голосом из-за слез спросил Пак. — Какое предложение?  — Выкинуться из этого окна всем вместе…  Это заставило старшего замереть и даже перестать всхлипывать.  — Ты собираешься думать об этом? Это выход? Ты правда собираешься думать об этом? — он даже поднял голову. — Ты… Ты не сдашь меня в психушку за такие мысли, а просто собираешься подумать? Зачем тебе умирать, Уен? Ты… Ты же такой яркий и живой. Да, сейчас ты страдаешь, но у тебя еще есть смысл. Перед тобой открыто много дверей, и ты еще…  — Нет, Хва, уже все двери закрыты. Уже слишком поздно даже попытаться забыть о том, что все останется вот так. Серо, уродливо и странно. То, что Джун умер… — он ненамеренно сделал паузу, — то что случилось… Это поменяло и меня. Я не говорил вам, ребята, что и у меня нет смысла пытаться жить. Я… — теперь его время пускать слезы, но внимательно разглядывающий его, будто бы проснувшись ото сна, Сонхва дал смелости сказать то, что собиралось снова разбить их сердца, — Я заболел. У меня нет больше надежды прожить дольше, чем четыре месяца, а может и три. Хва, я умираю. Уже. Поэтому, если ты и вправду так хочешь выброситься с окна, тебе решать. Ты себя убиваешь сам, меня же уже наполовину убил рак. Я просто обезопашу себя от боли физической, что мне предстоит все это время терпеть. Скажи, если ты и вправду хочешь умереть. Я поддержу тебя и в этом. Я обещал, что буду лучшим человеком после Джуна, которого ты только видел.  — Ты... — Хва встал и медленно приблизился к сидящему на диване Уену, который пытался вытереть слезы, стекающие по его лицу. Для него это уродливо — плакать о том, что он так и не успел обдумать те чертовы смыслы смыслов, ведь времени ему теперь недостаточно думать о смысле его бытия, да и смысла уже нет в принципе. Осознание, для чего он тут задержался на эти двадцать с чем-то лет, ничего не поменяет. — Уен, мне так жаль... что не замечал... И как давно ты узнал?  — Еще до аварии…  — И ты ничего никому не сказал?!  — Тогда я еще не знал, насколько все серьезно, Хва.  — Мой бедный, — он погладил Чона по щеке, — терпел боль в одиночку, пока я тут страдал, думая лишь о себе, о своем горе. Но, Уен, я все еще не вижу смысла своего пути. Еще и ты умрешь, что я потом буду делать? Нам с разбитым Есаном не склеиться обратно.  — Я... правда не знаю. Давай пока просто подождем.  Вечер продолжался напряженно. Уен как будто что-то упускал. Его память подводила его, и он будто бы уже забыл, почему обстановка была настолько плоха. Они только ждали Есана, и потом он пойдет домой, надеется, что дойдет спокойно. Но вдруг звон в ушах стал таким пронзительным, как никогда, и Уен понял, что головная боль усилилась. Это могло означать только одно. Скорее всего это займет только несколько минут. Черепную коробку будто разрывало, и он закричал.  Сонхва быстро подбежал к нему, интересуясь, что происходит, но тот уже не был способен ответить. Его глаза закатились, и он начал биться и трястись в припадках. Его кинуло на землю и всего трясло. Сонхва попытался подложить ему под голову что-то, но она не лежала на месте — приступ был очень сильным. Тогда Пак просто повернул ее в сторону, чтобы Уен не подавился ни своим языком, ни слюной, которая начала пеной вытекать с уголка рта. Он удерживал голову лучшего друга и только сейчас понял.  Чон Уен умирает.  Это не шутки, и у них правда очень мало времени. Сонхва теряет все. Он теряет все: любимого и друга. И у него останется только Есан — разбитый жизненными невзгодами бедный мальчик, с самым милым родимым пятном на виске. Он продолжал держать голову бившегося в конвульсиях Уена и не мог принять поражение. Он беспомощен, может только сидеть рядом с ним и ждать. Спустя несколько минут младший медленно размяк в его руках, молча, будто мертвый, лежа на полу. Сонхва приподнял его и крепко прижал к себе.  — Хва, что произошло? Что это было? Я ничего не помню, — с трудом вымолвил Уен заплетающимся языком. Он и правда забыл все, что только что было.  — Все хорошо. Все уже хорошо, тебе надо прилечь. Давай я тебе помогу, — мягко промолвил старший и поднял ватное тело на руках, сдерживая слезы.  Горечь, что залегла в его сердце в тот момент, не передать словами и ничем больше не убрать оттуда.  Такой яркий человек умирает, когда он беспомощный, больной, с мыслями психа продолжает безболезненно жить, жалея себя.  Вдруг лежащий неподалеку телефон зазвонил. Звонил Есан.  — Да, Есан, ты уже подъезжаешь? — спросил Сонхва, поднимая трубку.  — Добрый вечер, мы звоним вам из больницы. Вы были записаны как «мама Хва» у Кан Есана, поэтому мы позвонили вам. Господин Кан ехал в автобусе. Произошел несчастный случай, возгорание, и, к сожалению, пожарные службы не подоспели вовремя. Должны Вам сообщить, что Ваш, предполагаю, сын, погиб. Примите наши соболезнования. Там не было… — после слов о смерти Есана Пак больше не слушал, что ему еще могли сказать. В этом не было смысла. Ни в чем больше не было смысла.  Его мальчик Есан... Он... мертв. Его лучший друг, его опора и просто бедный, раненый и настрадавшийся человек умер. Одно утешало Сонхва — ему легче там. Для него больше нет переживаний. Уен, отключившись сразу после того, как Хва отвлекся на телефонный звонок, не мог слышать, как истерически рыдал Сонхва. Его пробрала крупная дрожь, он просто свалился на пол там, где стоял, и не мог нормально вздохнуть. Даже кислород уже не хотел поддерживать его жизнедеятельность. Вокруг будто бы не было ни капли чистого воздуха; сейчас он будто бы зря пытался сделать хоть что-то, ведь рыдания разрывали голову изнутри. Все перед глазами расплылось, и Сонхва ничего не видел. Он не заметил подошедшего Уена, что буквально минуту назад пришел в себя и, услышав эти звуки, собрался с силами и встал, шатким шагом подходя к бьющемуся в истерике старшему.  Еще не зная всего, он думал, что тот так мучается из-за него, поэтому, присев рядом, он попытался ободрить его: — Хва, все будет хорошо. Почему же ты плачешь? Я уже смирился, что умру, пожалуйста, не надо плакать из-за меня.  — Я... Уен... Есан... он... — между попытками вздохнуть Сонхва получалось выдавить по одному звуку, но этого для Чона было недостаточно. Пока Пак пытался собраться и сказать хоть что-то, сердце Уена почему-то забилось чаще от ужаса. Он без слов понял, что что-то плохое случилось с их другом. Его голова закружилась, в глазах начало двоиться, и перед тем, как снова провалиться в небытие, он услышал:  — Есан мертв.

***

Держа в руках похоронную фотографию, Сонхва медленно заходил в комнату, снятую на этот день для похорон Чон Уена.  С новости о смерти Есана прошел всего месяц. Сонхва еще ни с одной из них не смирился: ни с его, ни со смертью Хонджуна; а теперь ему и Уена нужно хоронить. Он молча сидел с его мамой напротив поставленной фотографии, ничего не видя из-за застилающих глаза слез.  Все это слишком подкосило его. Неожиданная смерть Есана, и инсульт Уена, пробывшего после в коме чуть меньше месяца, свалились на его голову большим камнем, который убил все оставшееся в нем.  Все вокруг было серым. Зайдя в свою квартиру, уставший и изнеможденный, он сел на подоконник. Он смотрел вниз и чувствовал только одно.  Он стоял будто на краю бездны, окружённый мраком, который сжимал его, как железные тиски. Каждый шаг вперед, чтобы подойти ближе к злополучному окну, был будто погружением в вязкое болото отчаяния, из которого нет выхода, в котором нет света. Всё, что когда-то имело значение, исчезло, оставив за собой лишь пустоту и холод. Его сердце, разорванное на части, билось в груди, как бесполезный механизм, работающий по инерции. Больше у него никого нет.  Воспоминания были его единственными спутниками, но вместо утешения они приносили лишь боль и горечь. Лица любимых людей, Уена, Есана и Джуни, теперь превратившиеся в призраки прошлого, смотрели на него с упрёком, добавляя тяжесть к его и без того непосильной ноше. Он потерял всё – друзей, любовь, семью, смысл жизни – и теперь брёл по воде, затапливающей его.  Больше нет смысла смыслов, и больше ничего уже не имеет смысл.  Густой туман горя окутал его разум, превращая мысли в хаотичный поток. Внутренние демоны шептали на ухо, уговаривая его сдаться, прекратить бессмысленную борьбу. Он чувствовал, как силы покидают его, как тело становится чужим и неподвластным. В его глазах не было ни искры надежды, ни желания продолжать существование в этом бессердечном мире. Он был тенью, заблудшей в лабиринте кошмаров, из которого не было выхода. Он смотрел в бездну, и бездна смотрела в ответ, безмолвно обещая покой и забвение. И никто больше не скажет, что он эгоист, что ему надо жить для них. Ведь они все мертвы. Мертвые не разговаривают. Все, на что хватило сейчас сил, это просто открыть окно, о котором Сонхва мечтал день и ночь. Мечтал о нем, как о спасении.  Ему нравился холодный вечерний ветер, ему нравилось ощущать что-то.  В голове туман, в сердце пепел от разрушившейся жизней: его и его любимых людей. И он, ни о чем больше не способный думать, просто вылез и спрыгнул, в полете улыбаясь и надеясь на встречу с ними там.  За границей загробной жизни.