Всем нужно уметь расслабляться

      Минхо понимает, что Сынмин устал. И это не его шуточное нытьё. В этот раз всё серьёзно. Потому что в такие моменты Сынмин начинает работать ещё больше и усерднее, изводя и без того истощённый организм сильнее, чтобы не чувствовать вину. Ведь все стараются, все работают и все устают, он не особенный. Минхо помнит, как во времена дебюта ещё маленький Мин-и повторял это как мантру, пропадая в классе по вокалу сутками напролет, чтобы быть достойным места в группе. Сейчас будто ничего и не поменялось — Сынмин за час до выступления снова закрывается от всех в маленькой комнатушке с костюмами, распеваясь, хотя такая серьёзная подготовка к записи выступления и не нужна.       — Может тебе с ним поговорить? — уточняет Чан, когда они сидят на гриме. Камер по близости нет и можно говорить открыто. — Он так себя доведёт до нервного срыва.       — Лучше не лезть, — говорит вдруг Чонин, не давая Минхо ответить. — Хёнджин уже пытался. Ничем хорошим это не закончилось.       — У меня на его колкости иммунитет.       — Конечно, — Чонин фыркает, становясь ещё больше похожим на лису. — Ты его этому и научил.       — А ты ещё и подхватил, — напоминает Чан. — И теперь у нас две маленькие язвы в группе.       Чонин только улыбается, хлопает глазками совсем невинно и убегает в сторону стола с закусками. С утра они все даже нормально позавтракать не успели. Минхо теперь беспокоится и об этом тоже. Ведь Сынмин там сейчас не только горло надрывает, но морит себя голодом. Ему нравится такой расклад всё меньше и меньше.              Когда до выхода на сцену остаётся всего десять минут, Сынмин всё же выбирается из тёмного угла, чтобы ему успели поправить макияж и помогли закрепить головной микрофон. Минхо аккуратно наблюдает за ним издалека, не желая светиться на камеру, что кружит вокруг Мин-и, заставляя его криво улыбаться. Однако когда те переключаются на Хёнджина, Минхо всё же подбирается ближе, аккуратно касаясь плеча. И чувствует, как Сынмин рефлекторно вздрагивает.              — Как ты?              — Нормально, — серо отвечает Сынмин, поправляя свою белую рубашку и микрофон.              — Третье нормально за сегодняшнее утро, — подсчитывает Минхо.              — Если, правда, нормально. Не хорошо и не плохо. Нормально.              — Мин-и…              — Всё, нам пора. Пошли.              Сынмин тянет за руку, не давая сказать и слова. Там, в зале, уже кричат фанаты, остаются считанные минуты до их выхода, кто-то из ребят напоминает про расстановку в движениях, а Минхо лишь сверлит взглядом затылок Сынмина и думает лишь о том, когда у них был последний раз совместный выходной. Когда вообще у них был выходной? Конечно, в этот раз расписание не такое плотное, они смогли распределить силы более-менее равномерно, чтобы быть готовым к выступлениям, записям, предстоящему туру. Но всё равно груз ответственности сказывается на их состоянии. Недавно Джисон жаловался ему о том, что очень плохо спит и приходится накладывать пару лишних слоёв тонального крема под глаза, чтобы закрыть синеву.              И поэтому Минхо страшно представить, что творится с Сынмином, который вовсе предпочитает о подобном молчать, чтобы не показаться неудобным.              Выступление получается… нервным. Не то, чтобы были какие-то заметные косяки, но Минхо чувствует общее напряжение. Хореография относительно новая, ещё не доведённая до нужного всем идеала. Да и первые выступления после камбэка всегда получаются тяжёлыми. Хочется оправдать ожидание фанатов и свои собственные, остаться на вершине, а потом подняться выше. И ему хочется верить, что это с ними произойдёт.              Но сейчас Минхо чувствует, что ничего кроме опустошения не осталось. Тяжесть сочится по венам, делая конечности почти дубовыми. И он бы не отказался от того, чтобы поспать пару лишних часов, чтобы хоть как-нибудь разгрузить голову и тело. Но всё, что у них есть — это полтора часа на новый макияж и обед, после чего снова тащиться на новые съёмки и интервью. И может быть он хотел бы провести даже тот же час вместе с Сынмином, но стоит им вернуться за кулисы, как тот убегает, швырнув микрофон на диван с такой силой, что тот отскакивает и оказывается на полу.              — А чего с ним? — пугливо интересуется Джисон, почти прячась за Чонином, который только глаза закатывает и бьёт локтем в живот.              — Минхо, у вас нормально? — тихо уточняет Чан, смотря в глаза с лёгким опасением.              — Да… У нас всё нормально.              — Да это не из-за него, — тихо говорит Хёнджин, беря воду и несколько салфеток, перед тем, чтобы сесть на диван. Под его ногами всё ещё валяется чужой микрофон. — Да ладно, только не говорите, что вы не видели этого?              — Чего «этого»? — шипит Минхо. Он ненавидит, когда говорят загадками. — Говори конкретнее. Пожалуйста.              — Микрофон. Он мешал ему всё выступление. Не знаю почему. Может был плохо закреплён, но Сынмин постоянно его отдёргивал и думаю, что это будет заметно на записи.              Минхо выдыхает шумно, трёт глаза, смазывая макияж, и спешит за Сынмином. Потому что знает, что когда выступление выйдет в эфир с программой, а потом попадёт и на платформы, то Минни засмотрит его до дыр, накрутит себя и тогда им всем придётся тут не сладко.              Сынмин находится в одной из двух гримёрных, со своим менеджером, утверждая личное расписание. Как только дверь за Минхо закрывается, то на него тут же реагируют. Но только Мин-и тут же опускает голову обратно, что-то зачёркивая в своём ежедневнике. Менеджер же успевает поймать молящий взгляд Минхо и тут же ретируется, говоря о том, что они закончат чуть позже. И перед тем как уйти, кивает, обещая тем самым посторожить их покой здесь.              — Мин-и, как ты?              — Нормально, — с уже нескрываемым раздражением говорит Сынмин, поднимаясь на ноги, чтобы набрать в стаканчик немного воды.              — Ну, судя по тому, как ты швыряешься микрофонами, так сказать нельзя.              — Какой глазастый, — рыкает Сынмин, забавно морща нос. — Тогда скажешь, где мы потеряли центр на несколько секунд во втором припеве?              — Эй, — останавливает его Минхо, хмурясь. Это пахнет ссорой, которая им сейчас не нужна. — Просто дыши, хорошо?              — А я что не дышу?! — и стаканчик с водой летит в стену. — Я что, по-твоему, фридайвер?              И тут же отворачивается к той же стенке, выдыхая шумно. Видно, как его плечи напрягаются. И Минхо, не привыкший лезть к ребятам, когда те на взводе, сейчас же подходит ближе, притягивая Сынмина к себе. Одна из его рук ложится чуть ниже грудной клетки, как вторая между лопатками.              — Давай со мной, — тихо говорит он и ведёт носом по влажной шее. — Вдох… И выдох. Вдох…              Сынмин не вырывается, не пытается уйти от прикосновений или бросить очередную колкость. Он отдаётся на милость чужим крепким рукам, проделывая дыхательное упражнение больше пяти раз, чтобы наконец-то вздохнуть спокойно, без давящего комка в груди.       — Спасибо, — говорит Сынмин, когда руки с его груди и спины ложатся на талию, а Минхо прижимается к нему ещё ближе. — И прости… Я не хотел.              — Я знаю, что не хотел, — Минхо кладёт подбородок на плечо. — Всем бывает тяжело. И ты не должен об этом молчать, да? Я столько раз тебе об этом говорил.              — Я не могу по-другому. И это ты тоже знаешь. Как я могу жаловаться, пока все устают не меньше меня? Это эгоистично.              — Да, всем тяжело. Только они не забывают выговариваться и рассказывать о своей боли, что делает их жизнь легче. А ты зажал это в себе и сделал только хуже. С разговорами жить проще.              Сынмин вздыхает, прикрывая глаза. Минхо как всегда прав. Он столько раз ему об этом говорил, сам не раз изливал душу, доверяясь. А он так и не научился делить собственную боль с кем-то ещё, считая, что это будет неправильно взваливать её ещё на кого-то, забивать головы. И в очередной раз проиграл сам себе, забыв о том, что без разговоров совсем можно загнуться.              — Я устал, — вымученно говорит Сынмин, кладя собственные ладони на руки Минхо. — Мне тяжело в этот раз… Я так хочу соответствовать всем вам. Я, правда, стараюсь быть таким. И иногда мне кажется, что не справляюсь. Но я хочу стараться. Но сил… их как будто и нет совсем. И всё ещё идёт не так, как нужно!              — Ты про микрофон? — в ответ ему согласно кивают. — Такие моменты бывают, это нормально, Мин-и. Зато в следующий раз ты точно будешь знать, что нужно будет проверить микрофон ещё и на твёрдость крепления, а не только на звук.              Сынмин кивает часто, разворачивается в объятьях, чтобы уткнуться носом в шею. Он не скажет об этом, но ему действительно стало легче. Давящий камень в груди будто разбивается, разваливается на мелкие части, становится не такой непосильной ношей. И на место усталости приходит жар, окутывающий тело. Эмоции контролировать получается с трудом и Сынмин чувствует, как внизу живота приятно режет, заставляя его тем самым отодвинуться.              Здесь всё сыграло свою роль: выступление, переизбыток эмоций, близость Минхо. И от того не уходит изменчивость в чужом взгляде, чужие покрасневшие щёки не остаются незамеченными.              — Мин-и? — пальцы аккуратно касаются сначала щёк, а потом и лба. — Тебе срочно нужен отдых.              — Он всем нам только снится, — нервно усмехается Сынмин и пытается выбраться из объятий. Но Минхо его не отпускает, тянет к себе ближе, проезжаясь бедром между чужих ног. С блестящих губ срывается тихий стон. Глаза Минхо, как и его улыбка, становятся хитрой-хитрой.              — Кажется, у кого-то есть небольшая проблемка.              — Нет, это тебе кажется! — Сынмин упирается руками в плечи, но Минхо держит его крепко. — Мы тут не одни…              — А, то есть ты даже не отрицаешь своего желания?              — Отстань, Хо...              — А ты ещё больше покраснел, — Минхо мягко толкает его к стене и гладит бережно щёчки. — Такой красивый.              — Почему я слышу комплименты от тебя только в момент, когда мы одни?              — Чтобы всё внимание было только твоим.              И он целует губы, смазывая блеск на них. Сынмин, сопротивляющийся до этого, сейчас почти что млеет, сам тянется навстречу. В такие моменты, когда они живут в каком-то бешеном темпе, у них не остаётся времени друг на друга. В этом нет ничего страшного, они давно выбрали комфорт друг для друга, решив, что сладкий, крепкий сон будет только полезнее. Но это не значит, что желание куда-то делось. Им всё также сильно хочется чувствовать любовь, нежность и ласку. И поэтому сейчас они не отказываются от неё.              Минхо аккуратно фиксирует голову ладонями, пока его губы опускаются ниже, на тонкую шею, оставляя на ней невидимые следы. Осторожность превыше всего. Но он-то будет знать, что здесь были его губы и он касался его, пока все вокруг него останутся в неведении. Эта мысль завораживает его. Тайна, поделённая на двоих.              Руки Сынмина аккуратно перебирают прядки волос на затылке, пока он сам не может выдавить из себя и звука. Нельзя. Взгляд так и норовит скользнуть в сторону незакрытой двери. В любой момент сюда может войти кто угодно: Феликс, которому требуется зарядка для телефона, Чан, который придёт их проверить на правах лидера и старшего заботливого брата, стафф, напоминающий о том, что пора собираться. Но проходит первая, вторая, пятая минута, но дверь остаётся нетронутой. Они здесь одни.              И поэтому Минхо позволяет себе вольность. Он не отводит взгляда от лица Сынмина и опускается коленями на пол, крепко сжимая пальцами ягодицы, почти вынуждая вжаться пахом в щёку.              — Хо, не нужно…              — Не ломай момент, — фыркает Минхо и ловко тянет ремень из пряжки, расправляясь с застёжкой в два счёта.              Сынмин больно бьётся головой о стену, пытаясь отрезвить мысли, когда горячие губы обводят мокрую головку. Минхо словно везде. Вот его губы и язык, так бесстыдно ласкающие плоть, вот руки, которые то сжимают бока, то тоже касаются члена, оттягивая крайнюю плоть, чтобы заставить Сынмина буквально задыхаться и глотать слишком громкие стоны. Он снова поднимает глаза, когда кончиком носа упирается в чувствительный лобок. И сам не может сдержать довольного урчания, когда чувствует руку в волосах.              Он не знает, откуда в этом мальчишке столько энергии и страсти, которая раньше скрывалась за милой улыбкой. Сейчас в его полуприкрытых глазах лишь похоть, обжигающая и требовательная. Отсюда и неспешные толчки в рот, и хватка в волосах, и срывающаяся с губ похвала. Минхо умирает от одной только мысли, что это он его так раскрыл, позволил быть с собой таким. Настоящим, живым, желающим.              И Минхо готов давать это всё в ответ. Потому что он любит. А когда любят, то хочется отдать всё, что можешь.              — М-минхо! — отчаянно зовёт Сынмин, выдыхает шумно и горячо, то поглаживая затылок, то цепляясь за него.              А Минхо продолжает смотреть снизу вверх, ловя каждую эмоцию, что отражается на любимом лице. И он видит, когда Сынмин подбирается близко к краю. Глаза зажмурены, губы приоткрыты, а тело то напрягается, то слишком резко расслабляется. Крепкие ладони бережно удерживают Сынмина на месте, почти впечатывая бёдра в стену, чтобы тот ненароком не сделал себе больно. И сам ускоряет движения головой, втягивая щеки, слегка царапая зубками красную головку, зная, что Мин-и любит с остринкой, чтобы до дрожи внутри.              Это срабатывает. Сынмин снова бьётся макушкой о стену, когда откидывает голову, не имея сил сдержать стона громкого, чуть надрывного. Кончает, с силой сжав волосы и чужое плечо, оставаясь держаться на ногах только благодаря силе Минхо, который его не отпускает, пока оргазм не отпускает Мин-и. Тогда и сам поднимается на чуть затёкших ногах, помогая снова одеться и застегнуться. И только после этого тянется за пачкой с салфетками, выплёвывая все и вытирая рот. Но его тянут за руку, впечатывая вдруг в стену. Сынмин целует с желанием, слегка прикусывая губы и обводя языком кромку зубов. Минхо бастует, отталкивая того от себя.              — Фу, что за дурацкая привычка целоваться после минета, — фыркает Минхо и слегка грубо вытирает рот Сынмину, ловя его смешинки.              — Люблю тебя раздражать, — довольно отвечает, почти мурчит.              И ему такому Минхо готов простить всё что угодно.              — Наконец-то ты не злой доберман, а снова милый щенок, — гладит ладонью щёку, которая всё ещё в красных пятнах после оргазма. — Не говорил тебе раньше, но мне нравится твоя стрижка.              — Я знаю.              — Как понял?              — По глазам.              И Минхо закатывает те самые глаза под милый смех Сынмина, который после прижимается губами к щеке в благодарность. Да, от него ничего не скроешь. Но это даже приятно — знать, что тебя понимают без слов. Значит, есть между ними что-то особенное.