So soaked, this heat is getting to me

Адреналин. Великолепный, великолепнейший адреналин, одно из лучших вещей, вырабатываемых человеческим организмом, которое заполняет каждый нерв, стоит использовать нэн, подпрыгнуть или уклониться атака за атакой. Замечательно, о, как он же взволнован — противник просто чудо. Сила проявлялась в каждом ударе, каждом малейшем движении и каждом изгибе мускулов. Высокий, изящный и исполненный злобы, Хисока низко выдыхает — поклясться готов, что чувствует, как адреналин клубится у языка, просачивается в рот и тонкими ручейками стекает по горлу. Он скользит все ниже, останавливаясь у основания живота, стоит золотой булавке прикоснуться к коже, уколов каплю крови. Хисока ловит ту большим пальцем, поднося к чувствительному языку, и облизывается, не разрывая зрительный контакт с противником. Наслаждается металлическим привкусом во рту. Иллуми не отводит глаз, пристально следя за каждым движением. У уха свистит еще одна золотая булавка, и Хисока ловко уворачивается — но вот увернуться от той, что вонзается в руку, не успевает, и чувства тут же притупляются притоком адреналина. Иллуми ухмыляется, атакуя еще трижды. Места, куда те вонзаются, дико пульсируют, заставляя его взвинченные нервы гореть на пределе, а сердцебиение ускориться до небывалого темпа. Через секунду начинает кружиться голова, и он, чувствуя приток крови, охватывающий тело, со стоном падает на колени. Сегодняшний бой действительно тяжелый; обычно их с Иллуми спарринги проходят на равных. Он разворачивается, чтобы, наконец, встать, но из горла вырывается еще один стон. Явно не от… Он быстро переводит взгляд вниз, едва ли веря глазам, когда обнаруживает палатку в своих спортивных штанах. Что за… — Занятный поворот от моего нэн, не находишь? — выдыхает Иллуми, вертя в пальцах булавку: нэн, покрывающий ее, на секунду светится красным и снова тускнеет, пока та с поразительной точностью, от которой у Хисоки даже в хорошие дни подкашиваются колени, не оказывается с глухим стуком воткнутой ему в бедро. Хисоку прошибает очередная одна волна удовольствия, и он, приподнявшись на локтях, утыкается лбом в свое предплечье. Обычно он не так слаб; Иллуми хорошо над собой поработал. Перед глазами мелькают гладкие черные волосы, и Хисока только и может, что прикусить себя за запястье, чувствуя пульсацию сквозь ткань штанов. По пыльному полу, где они бились, раздаются шаги, Иллуми подходит ближе, отбрасывая на него свою тень — краем глаза он даже замечает его уродские лоферы, что Золдик постоянно отказывается снимать — и садится перед ним на корточки. Тонкие пальцы обхватывают подбородок, притягивая шею к себе поудобнее. Иллуми потемневшим взглядом скользит по чужой ладони, размазывая отпечатавшуюся косметику большим пальцем. И везде, где он прикасается, под кожей начинают плясать чертовы искры, устремляясь прямо к члену. — Если так сильно хотел затащить меня в постель, не обязательно было устраивать этот цирк, — цедит Хисока сквозь плотно сжатые зубы, не отрывая желтых глаз от черных дыр Иллуми. Тот никак не реагирует. — Мне твое разрешение не нужно. — Как скажешь, — стонет Хисока, стоит руке Иллуми скользнуть от подбородка к шее, крепко обхватывая за нее и притягивая его лицо вплотную к себе. И несмотря на сдавленный стон, в животе все переворачивается и щекочет изнутри. Не адреналин. Что-то… другое. На самом деле плевать. Заостренные ноготки впиваются в горло, и Иллуми, склоняясь прямо к уху, тихо шепчет. — Ты же, надеюсь, понимаешь, что я собираюсь делать с тобой, что захочу, — он прикусывает Хисоку за ухо, наслаждаясь дрожью. — И это не просьба. О, блять… Хисока едва не закатывает глаза, когда члена касаются через ткань. — А и не прошу, — пальцы Иллуми сжимаются сильнее, прежде чем наконец отпустить его шею и стиснуть в кулак волосы. Острая боль туманит сознание, и по телу пробегает электрический разряд. Они снова встречаются взглядами, пульс стучит слишком тяжело, как барабанная дробь. Иллуми услышал. Наверное. А вот чего он услышать не мог, так это рой мыслей в его голове, настолько опасных, что Хисока и не задерживался на них подолгу, разве что долгими ночами, сжимая их в руках, или ранним утром, затуманенным от спутанных снов. Знай Иллуми, что он мог заполучить Хисоку любым способом, каким бы ни хотел, никогда бы не стал жаловаться. Взгляд Золдика спускается к чужим губам, и он прикусывает верхнюю, стараясь не болтать лишнего — мозг, кажется, превращается в бесформенную массу, позволяя любой приходящей на ум мысли сорваться с губ. Тело охватывает тепло, и затуманенному разуму требуется пару секунд, чтобы осознать — Иллуми прижимается к нему, неуклюже подхватывая под бока. У самого едва хватает духа пошевелить ногами, чтобы притянуть его к себе, обхватывая мускулистыми ногами его дразняще тонкую талию. Иллуми щекочет длинными волосами шею, запрыгивая на него сверху и дразня пульсирующий член ложбинкой в заднице. Холодные руки расстегивают пышный корсет, освобождая его из пут, и проникают под рубашку, обводя его пресс и поднимаясь выше, к груди и соскам. Хисока выгибает спину, не сдерживая прерывающий поцелуй вскрик, и резко прижимается бедрами к гладкому телу над собой. Под рубашку проникает холодный воздух, овевая грудь и контрастируя с безмерным теплом, когда Иллуми склоняется к соскам. Наслаждение, словно нож, пронзает тело, и он кое-как беспомощными руками находит чужой затылок, сжимая и создавая какую-никакую иллюзию контроля. Его бедра обхватывают крепче, подстраиваясь, пока их члены не оказываются на одном уровне, соприкасаясь через толстую ткань. — Блять… — выдыхает Хисока, скользя руками с головы к подолу рубашки и пытаясь потянуть тот вверх. Иллуми подмахивает под движения, постепенно оголяя живот, пока Хисока, наконец, не видит лишь белую кожу и не проводит по ней, сжимая и массируя в отдельных местах. Разбросанные по коже шрамы красиво блестят — или, может, предупреждающе, Хисока не отличает одно от другого. Проводит большим пальцем по нескольким выступающим, на мгновение задумываясь, каково было бы провести по ним членом. — Трахни меня… — Заткнись, — рычит Иллуми, двигая бедрами: острые зубы добирается до шеи Хисоки, прикусывая и оставляя на ней яркий засос. Блять, как же давно он хотел это сделать, пометить, заявить на него права как на собственную игрушку, собственное чучело. Знай Хисока раньше, ответил бы что-нибудь вроде «Я уже», и это, поговори они друг с другом, привело бы к чему-то большему, чем животное совокупление на пыльном полу. По мере передвижения Иллуми все ниже и ниже, стоны становятся громче — тот оставляет тысячи ярко-красных отметин на бледной коже, удивляясь, не отбеливает ли он ее. Даже доказательства есть — где-то она слишком сухая, где-то — вся в химических ожогах. В чем же был смысл, Иллуми не понимает. Хисоку же это не волнует, и все, на чем он может сосредоточиться, — восхитительная карта боли, пронизывающая тело и символизирующая всем, кому он принадлежит — кому всегда принадлежал, если вам интересно. Мысли вдруг обращаются к кольцу на пальце и клятвах, данных друг другу. И какая-то его часть едва не начинает задаваться вопросом, каково бы было нарушить все клятвы и заменить кольцо на что-то другое, обменять символ на что-то более особенное. То, что не ведет к смерти. Будь Хисока честным с самим собой, он бы признал, что мысль о том, чтобы быть врагами, возбуждала сильнее, чем любая идея брака, вся из себя уникальная и сильная. Спортивные штаны вдруг сползают до бедер, оголяя стоячий на прохладном воздухе член. Они снова встречаются взглядами, и Иллуми ведет языком от основания до головки, прежде чем снова отстраниться. — Я и получше видал, — пожимает он плечами. — Неправда, — он ухмыляется, наслаждаясь чужой насмешкой. — Ненавижу тебя. — Неправда. Ответа его не удостаивают. Расстегнув ремень, Иллуми скидывает с себя зеленые брюки, швыряя их куда-то вдаль, и, снова оседлав его крепкие бедра, касается его члена, прижимая его к своей заднице. — Блять… — шипит Хисока, чувствуя, как головка упирается в сжатые мышцы, и на мгновение паникует. — Смазка… — О себе беспокойся, — слышит он в ответ, пока мозг окончательно не плавится. Потому что, черт его дери, Иллуми такой узкий. Но, к счастью для него же, насаживается он как по маслу. Значит готов был, мелкий ублюдок. Это раздражает — то, насколько он, оказывается, предсказуем, но возражать сил не было. Наконец они сталкиваются бедрами, и мучительно медленные толчки становятся более интенсивными под Иллуминым нэн. Он уж было хочет приподняться, как его валят обратно, и в воздухе слышится пронзительный писк двух булавок, пригвоздивших его к полу за ноги. О, он слишком хорошо его знает. Обхватив бедра, Иллуми тихо стонет, стоит холодным рукам притянуть к себе за плечи — Хисока не в состоянии гнаться за экстазом, так что все, на что его хватает: чувствовать Иллуми на себе, запрокинув голову в чистом удовольствии, и запустить пальцы в его волосы. Стоны становятся все менее разборчивыми — он ведет рукой по чужому лицу, бормоча хуй знает что в разряженный воздух и упираясь плечами в пол под собой. Блять, не остановиться! Нельзя просто заставить себя замолчать, остановить эти волны боли и удовольствия, выворачивающие наизнанку. Хисока судорожно хватает ртом воздух между короткими вкинутыми фразами, чувствуя толчок. Такой жутко медленный, что он готов взорваться. Иллуми тут же снова опускает вес тела вниз, выбивая из Хисоки последний воздух, и тот замолкает — на лице проступают то ли слезы, то ни пот. Он возвращает руки на его горло, резко надавливая и используя Хисоку в качестве рычага, обхватывая трахею до такой степени, что тот не может спокойно дышать. Задыхается, отрывисто ловя ртом воздух, — легкие не могут полностью расшириться, и он едва не захлебывается, когда все чувства разом обостряются. Живот напрягается, бедра дрожат. Иллуми снова и снова, и снова и снова выбивает из него резкие стоны. В попытке свернуться калачиком, боль в бедрах отдает беззвучным криком, что он едва ли успевает предупредить, выгибая спину и сжимаясь изнутри. Чужие губы снова накрывают его собственные, соприкасаясь зубами и кусая до крови — так же, как и всегда, — и он изливается внутри одновременно с Иллуми, абсолютно не замечая его горячих брызг на своей груди. Что Иллуми лепечет, он не слышит, но это и не важно, не так как прижатые в мягком поцелуе губы, не так как Иллуми, отстранившийся, чтобы вытереть их своей рубашкой. Когда они снова встречаются взглядами, понять чужой Хисока не может.