Тихая комната в твоей голове

Чонгук думает, что день у него не задастся, в тот момент, когда мама одного из учеников слёзно просит встретить в аэропорту её брата, прилетающего из Австралии. Серое небо светлеет после дождливой недели, травмированное плечо неприятно ноет. Привыкший быть тем, кто никому в их небольшом городе не отказывает, Чонгук не находится с ответом, а потому молча кивает, после чего со спокойной рассудительностью говорит: — Конечно. Разумеется. У вашего мужа сломалась машина? — Он уезжает по делам, — виновато улыбается мама Минсу. Сам мальчик стоит рядом, держа в руках спортивную сумку, и недовольно переминается с ноги на ногу. Секцию уже покинули все его друзья, и ему явно не терпится присоединиться к ним во дворе, вместо того чтобы стоять здесь, с мамой и тренером, которого Минсу, как и все другие ученики, уважает с той мальчишеской осторожностью, что доходит до робкого отстранения. Заметив на лице Чонгука тень озадаченности, мама Минсу машет рукой перед лицом, кусает губу и торопится виновато произнести: — Я не стала бы просить вас, тренер Чон, если бы не обстоятельства. Вчера мы выпивали в закусочной вашего отца, и тот сказал, что вы с радостью возьмёте на себя все хлопоты. Он сказал, вы давно хотели проветриться… Сейчас лето, мой брат впервые в Корее за долгое время. Я была бы рада, если бы такой ответственный человек, как вы, приглядел за ним. Вы знаете, Тэхён, он… …сумасбродный. Разумеется, ничего такого мама Минсу не говорит. Чонгук узнаёт об этом спустя пару часов, когда встречает её младшего брата в аэропорту. Стоять с табличкой, на которой было бы написано «Ким Тэхён», он не решается, да и людей в их маленьком аэропорту никогда много не бывает. В основном отсюда вылетают самолёты к соседним островам, а рейсы из Сеула и в Сеул — не чаще двух раз в неделю. Сегодня — такой день. Совершив пересадку в столице, Ким Тэхён приземляется в их небольшом, видавшем виды аэропорту. Когда выходит в зал, солнечные лучи играют в его высветленных волосах и застывают бликами на стёклах солнцезащитных очков. Молодой, ему не больше двадцати пяти. Чонгук обращает внимание на яркую очерченность его губ и перекаты сухих мышц на ногах ещё до того, как успевает отдать себе в этом отчёт. Красивый. И… — Это ты не сумел отказать моей сестре? …сумасбродный. Тэхён подходит ближе, и Чонгука ослепляет его природным ароматом-аурой — яркой, как свет, словно лучи солнца способны выразиться в запахе кожи, сделаться сутью человека. Чонгук прокашливается. И кивает. — Да, — говорит. — Меня зовут Чон Чонгук. — Инхе мне сказала. Сказала, что я легко тебя узнаю, и я… легко тебя узнал. — Слово «легко» Тэхён подчёркивает с игривой невесомостью. Расставляет акценты так, как умеют только люди с врождённой харизмой. Чонгук понимает, что подвисает на его лице, наполовину скрытом очками. Моргает — раз и два. Снова кашляет и говорит: — Это весь твой багаж? — Поможешь понести? — произносит Тэхён и тут же катит чемодан в сторону Чонгука. Колёсики скрипят по выемкам в полу. Себе он оставляет только доску для сёрфинга, торчащую за растрёпанной макушкой. На улице их накрывает мягким теплом и журчанием мотора от единственного отъезжающего такси. Чонгук кивком показывает на свой внедорожник, припаркованный на обочине. Подойдя к нему, Тэхён не интересуется, что будет с чемоданом. Молча, по-хозяйски открывает заднюю дверцу и грузит доску в салон, а потом, не дождавшись Чонгука, захлопывающего багажник, располагается на переднем сиденье. Когда Чонгук садится за руль, Тэхён встречает его с подогнутыми под себя ногами. У него загорелая кожа, контрастирующая с белыми шортами и футболкой. С этого ракурса на растрёпанной макушке видны две небольшие фиолетовые пряди — поцелованные солнцем и выцветшие. Глупо, конечно, но кажется, что если коснуться бронзовой кожи Тэхёна, то на кончиках пальцев останутся следы соли и песка. Настроив комфортную температуру, Чонгук трогается с места. Тэхён молчит, не просит включить музыку, не задаёт вопросов. Они проезжают рисовые поля — стрекотня цикад такая громкая, что глухо врывается в салон автомобиля. Привычные для Чонгука пейзажи, которые он видит с глубокого детства, поражают воображение Тэхёна — тот включает на телефоне камеру, опускает окно, давая тёплому воздуху с запахом влаги и скошенной травы заполнить салон. Высунув одну руку навстречу движению, он снимает видео. Чонгук стучит пальцем по рулю и чуть сбавляет скорость. Машин в округе нет, и он прослеживает за тем, что Тэхён запечатлеет на свой смартфон: пытается представить, какими видит раскинувшиеся поля тот, кто смотрит на них впервые за долгие годы. В области ключиц, а затем ниже — и ниже — что-то трепещет. Чонгук сжимает руль, щурясь от яркого солнца, и, тяжело выдохнув, сосредотачивается на дороге. Воздух из открытого окна колышет подкатанные рукава его льняной рубашки и, прокатываясь по Тэхёну, разносит запах свеже-сладкого кокосового лосьона. Приятный полутон. Обычно тишина не давит на Чонгука, но сейчас он впервые готов признать: будучи одиноким, он и делит её лишь с самим собой. Возможно ли, что на Тэхёна молчание действует иначе? Стоит ли его о чём-нибудь спросить? Бросив ещё один короткий взгляд на его профиль, Чонгук видит мягкую улыбку на загорелом лице. Тэхён наблюдает за ярким солнцем, отражающимся в перспективе камеры, и решение приходит само собой: не стоит. Тэхён тоже не кажется человеком, на которого тишина способна давить. Чонгук возвращает внимание на дорогу, но перед мысленным взором вместо дорожной разметки — чеканный профиль и тонкие запястья, а в солнечном сплетении — застывшее дыхание с размытыми гранями. Он сильнее давит на газ.

* * *

Чонгук бы забыл про их встречу через неделю или две, если бы не отец, напомнивший о Тэхёне уже на следующий вечер. — Я слышал, он тоже… из таких. — Из каких, пап. — Чонгук устало трёт переносицу. Занятие со старшей группой закончилось около десяти минут назад, и всё, о чем он может сейчас думать, это холодный душ и банка лимонной газировки. Доун отвечает сухо, с заминкой: — Ты знаешь. И правда. Чонгук легко угадывает то единственное слово, которое отец боится произносить. Ему даже не приходится долго думать. — Гей. Это называется «гей». И твой сын тоже из таких… — Чонгук. — В трубке слышится звон тарелок. Слишком нарочитый. — У меня посетители. Мне пора. Я перезвоню тебе позже. Пауза и — гудки. Так проявляется забота Чон Доуна: даже неприкрыто пытаясь свести своего сына с другим парнем, он всё ещё боится произнести «гей», как если бы каждая буква в этом простом слове была прокажённой. Когда-то давно Чонгук злился, испытывал тянущую боль в груди, пытался доказать свою значимость в глазах отца, но не показывая её такой, какая она есть, а чрезмерно приумножая. Сейчас же он не чувствует ничего, кроме усталости, когда затрагиваются темы, где их с отцом взгляды прямо противоположны. В какой-то момент, застав Доуна вымотанным после работы, с сединой на висках и глубокими морщинами на лбу, Чонгук вдруг увидел в нём старого одинокого вдовца, чей единственный сын объявил, что никогда не обзаведётся семьёй в том смысле, который для Доуна привычен. Чонгуку стало его как-то даже… жаль? Да, жаль. Старого, побитого жизнью Чон Доуна, который самого Чонгука никогда не жалел. И может, дело в разговоре с отцом — оттого на следующий день Чонгук напрягается, когда Минсу приходит на занятие не со своей мамой, а с Ким Тэхёном. Тот улыбается, держа племянника за руку, солнце тонет в новом оттенке его волос — более платиновом, чем два дня назад. Фиолетовые пряди остались в прошлом. На нём льняные шорты и такая же рубашка с закатанными рукавами. Верхние пуговицы расстёгнуты, и на узкой шее, у яремной впадины, видны тонкие украшения: одна часть из них золотистая, другая — из мелких бусин и ракушек. Этот вид застревает у Чонгука в голове картиной из масляных красок. После занятия, когда дети уносятся в раздевалку, он принимается убирать маты и раскладывать инвентарь, периодически останавливаясь, чтобы размять травмированное плечо. — Инхе сказала, у вас травма, — раздаётся за спиной. Чонгук оборачивается и видит Тэхёна, подпирающего стену спиной. Руки у него скрещены на груди, и Чонгук снова застревает — в этот раз на его тонких запястьях. — Теперь ты обращаешься ко мне уважительно? — Я узнал, что вы старше, — улыбается Тэхён без стеснения и пожимает плечами. В его движениях — естественная лёгкость. — Мой возраст стоило спросить ещё в первую встречу, а уже потом решать, как со мной разговаривать. Что-то неопределённое проблёскивает у Тэхёна во взгляде. — Ого. Вы так серьёзны и строги. Теперь я понимаю, почему моя сестра пытается вас ко мне приставить. Чонгук и правда считает этого мальчика сумасбродным; глупо, конечно, но он почти чувствует, что совершает фатальную ошибку, подходя к нему ближе. Прямиком туда, откуда видно, как бликуют у Тэхёна глаза. Кажется, что веселье из них никогда не выцеживается. За тридцать два года жизни Чонгук никогда не видел таких живых глаз. Сердце замирает, будто его сжали, прежде чем отпустить, пройдясь по нему шипами, чтобы оно забилось снова и разогнало кровь по-новому — придавая жизни более выразительные, насыщенные краски. Тэхён — напротив. Склоняет голову с такой мягкой снисходительной улыбкой, как будто видит Чонгука насквозь. Как будто это он сжал сердце Чонгука в своей ладони — и теперь наслаждался эффектом, который произвёл. — Покажете мне местные пляжи? Мне больше не у кого просить. И, кажется, наши родные настроены серьёзно, поэтому ни у меня, ни у вас нет выбора. — Разве тебе не нужно отвести Минсу домой? — спокойно переспрашивает Чонгук. Самообладание у него не напускное: мало что (и мало кто) в состоянии поразить его до той меры, чтобы он потерял лицо. — Я увидел вашу машину у входа в здание. Можем сначала завезти Минсу домой, а потом поехать к пляжу. — И, облизнув губы, Тэхён с распустившейся улыбкой прибавляет: — Что скажете? Чонгук не говорит ничего, но уже через десять минут ждёт Тэхёна и Минсу в своём внедорожнике. В спортивную сумку, которую взял с собой, он в последнюю минуту забросил плавки. Сумку приходится переложить на переднее сиденье, когда Тэхён и Минсу решают оба сесть сзади. Их появление ощущается звуками тихого, но выразительного смеха — он у Тэхёна грудной и заставляющий посмотреть на него через зеркало заднего вида. Перехватив взгляд Чонгука, тот игриво изгибает одну бровь и, не разрывая зрительный контакт, продолжает разговор с племянником: — Тебе рано вставать на шорт и выходить на большие волны. Твоя мама прибьёт нас обоих, если узнает. Пока не выучишь всю технику, будешь дышать запахом пенопласта чаще, чем чистым воздухом. — Она не узнает!.. Пожалуйста, Тэхён… — Я говорил тебе называть меня дядей, — с улыбкой прерывает тот, даже не пытаясь изобразить серьёзность. Разорвав переглядывание с Чонгуком, он коротко треплет Минсу по волосам и откидывает голову на спинку сиденья. — Дядя. — И всё равно нет. Я не хочу искать твои останки на дне морском. Минсу эта угроза не разубеждает — Чонгук никогда не замечал в этом ребёнке такого же рвения к боксу: — Я хорошо плаваю… — Мой шорт отрубит тебе руку так молниеносно, что ты даже пискнуть не успеешь, малыш. — Дядя, прошу тебя… — Минсу, обычно робеющий рядом с Чонгуком, сегодня оказывается непреклонен. — Если ты продолжишь, то тренер Чон высадит тебя на обочине и на завтрашнем занятии заставит отрабатывать в три раза больше обычного. — Тэхён снова распрямляется, кидая через зеркало многозначительный взгляд на Чонгука. — Да, тренер Чон? Чонгук теряется. Несмотря на то, что его работа заключается в тренировке детей, не сказать, что он умеет хорошо с ними ладить. Всё их общение сводится к отработке ударов, силовым и кардио-нагрузкам. Дети его уважают и относятся к нему с робким отчуждением, как к кумиру, — он использует их обожание исключительно для того, чтобы подпитать мотивацию и улучшить показатели. Другое Чонгуку неведомо. — Мгхм, — бурчит он. — Видишь! — хлопает Тэхён в ладони. — Я бы на твоём месте не злил тренера Чона. Несложно догадаться, что Минсу смотрит на водительское сиденье перед собой. Явно взвешивает все «за» и «против» и спустя секунды борьбы наконец поддаётся своему дяде. Он молчит до самого дома, прощается тихим «до свидания», а затем аккуратно хлопает дверцей — не в пример Тэхёну, который тоже выходит из машины, но только для того, чтобы уже через секунду сесть спереди. Первое, что он говорит, это, конечно же, полнейшее сумасшествие и провокация: — У вас такие интересные татуировки, тренер Чон, я смотрел на них всю дорогу. Не расскажете мне, что они означают? — Ничего конкретного. — Чонгук не то чтобы чувствует себя глупо, скорее не в своей тарелке, когда с присущей ему серьёзностью отвечает на… такие вопросы. Он не успевает среагировать и придумать, какую тональность задать разговору. — Я просто набивал их в юности, не вдаваясь в смысл. Придумывал эскиз — и сразу же делал. — О, так вы любитель спонтанности? Чонгук косит на него беспристрастный взгляд. Он и сам не понимает, почему отвечает на баловливые вопросы Тэхёна честно и без утайки. — Нет. Но есть вещи, в которых спонтанность нужна. — Татуировки, — Тэхён с наигранной задумчивостью загибает указательный палец и замирает на втором, — а что дальше по вашему списку? — Поездки к морю с австралийцами, полагаю, — успевает среагировать Чонгук. Тэхён опешивает на миг, а затем с его губ слетает тёплая усмешка. Он скидывает с себя кеды, забирается на сиденье с ногами и переводит взгляд на пейзажи за окном, будто разговор с Чонгуком враз потерял для него всякий интерес. То, что это не так, выясняется, когда спустя несколько минут Тэхён выставляет ладонь вперёд, заслоняя солнце, и заговаривает вновь: — Вы всегда такой молчаливый? — И, не дав Чонгуку ответить, тут же переводит тему: — Я прочитал в интернете, что вы были чемпионом Кореи по боксу, а потом получили травму плеча и после этого не возвращались в спорт. Мне о вас известно больше, чем вам обо мне, поэтому на вашем месте будет вежливым спросить меня о чём-нибудь. И мы будем квиты. — Мы будем ими, если я нарою на тебя что-нибудь в интернете, а не вежливо расспрошу, — беззлобно проговаривает Чонгук. Повисает неловкая пауза, после которой Тэхён осторожно (на самом деле осторожно) интересуется: — Вы пытаетесь шутить? Чонгук неопределённо дёргает плечами, и в районе левого у него теплеет, когда он слышит тихий смех Тэхёна. — И кстати, — говорит тот, — я не австралиец. Оба моих родителя — корейцы. — Дальше я должен спросить тебя, почему ты уехал в Австралию? — Верно. — Тэхён кивает (Чонгук замечает это боковым зрением). — Я поехал туда учиться, а потом захотел ещё ненадолго остаться. Но сейчас подумываю вернуться в Корею навсегда. — Разонравились тарантулы и кенгуру? — О мой бог, вам и правда тридцать два… Но мне нравится, с каким серьёзным выражением лица вы отвешиваете эти милые шутки. Чонгук выруливает к дороге, ведущей к одному из самых красивых скалистых пляжей их побережья, трёт неопределённо переносицу и только потом решается наконец спросить: — Сколько тебе лет? — Двадцать четыре. Понимаете теперь, почему я решил, что с вами лучше не своевольничать? — Тэхён задаёт этот вопрос так, будто своевольничать — это как раз то единственное, чем он собирается заниматься рядом с Чонгуком. С Чонгуком, который толкается языком в щёку, бегло на него взглянув, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. Запах кокосового лосьона въедается в сознание неотдираемой деталью. Чонгук чувствует его особенно ярко, охристым пятном в глотке, когда Тэхён ступает рядом по пляжу. Яркое небо обложено розоватыми облаками, горячий песок обжигает обнажённые ступни — обувь они оставили в машине и, не разговаривая, идут вперёд, к бьющимся волнам. Ветра нет, стоит удушающая жара — Чонгук вытирает со лба капельки пота и переводит взгляд на Тэхёна, который в отличие от других, кто приезжает в их края, жил здесь до того, как поступил в университет, и поэтому не жалуется на влажность и высокую температуру. Он с улыбкой смотрит на море, и глаза у него снова бликуют-переливаются. Чонгук отводит взгляд, когда Тэхён переводит на него свой. — Очень красиво. Я раньше не знал об этом месте. Вы часто тут бываете? — Не то чтобы, — отвечает Чонгук нехотя, закладывая ладони в карманы спортивных брюк. Они чёрные, как и его футболка, и он жалеет, что не выбрал что-нибудь другое для похода на пляж — под пекущее солнце. — Здесь опасно вставать на доску, дно наверняка слишком каменистое… — Так и есть. — …но я рад, что вы привели меня сюда. Спасибо. Пляж этот — дикий, пустой. Люди не суются на него из-за того, что боятся подводных течений, но на самом деле образуются те довольно редко. Чонгук приезжает сюда, когда хочет привести чувства в порядок: садится у линии, где песок становится влажным, и наблюдает за тем, как солнце расстилает багряно-желтые краски по водной ряби. — Вы не хотите поплавать? — спрашивает Тэхён. — Нет. И тебе не советую — тут есть подводное течение. — Случалось, я справлялся с ними, стоя на доске. — В его тоне нет самодовольства, он лишь рассказывает и делится. Чонгуку не нравится признаваться себе, каким магнетизмом заволочен этот голос и все его ровные перекаты. — И я пригляделся ещё сверху, когда мы подъехали, — прибавляет Тэхён, — сейчас тут нет подводного течения. Люди, выросшие у воды, обычно не прыгают в море сломя голову, едва придя на пляж. Тэхёна же вода влечет всё равно, будто она — часть его естественной сути. Он снимает рубашку через голову, бросает её на песок и взглядывает на Чонгука с улыбкой. — Ну? Давайте? — И, не дождавшись ответа, идёт к воде. Щурясь от солнца, Чонгук засматривается на острые лопатки и на очерченную линию его плеч. Льняные шорты намокают, когда Тэхёна ударяет первая волна, и, едва вода отходит, взгляд Чонгука впечатывается в крепкие бёдра, облепленные намокшей прозрачной тканью. Он сглатывает, опускает взгляд к золотистому песку. Он чувствует, как кипяток проходится по напряжённой глотке, скатывается к животу бурей. Он знает эти ощущения. Он слишком давно их не испытывал. Чонгук слишком давно не чувствовал. Это и похоть, и оживший интерес, бьющийся внутри. Он редко ощущает первое без второго. Чистое желание должно напитываться для него чем-то большим, поэтому Чонгук никогда не ищет случайных связей — они не вызывают в нём живого интереса, который он видит, например… Глаза Тэхёна встречают с замершей в них улыбкой. Тэхён заплывает глубже, оставаясь лицом к берегу и заходящему ему навстречу Чонгуку, которого без стеснения разглядывает, — тот разделся до белья, не став тратить время на то, чтобы вернуться к машине и надеть плавки. Море прохладное и оседает на губах вкусом соли. — Смелее, тренер Чон, — зовёт Тэхён с улыбкой, от которой у Чонгука плавятся кости. Платиновые волосы потемнели из-за влаги, слипшиеся ресницы обрамляют самый живой взгляд из тех, что Чонгуку доводилось видеть. Он ныряет одним слитным движением и открывает глаза под водой: солнечные лучи преломляют очертание впалого живота и касаются в мутной водной лазури украшений, окольцовывающих шею Тэхёна. Выплывает Чонгук совсем близко. Вода плещется, ударяя по подбородку. Тэхён растерянно моргает и слизывает со своих губ солёные капли. Губы у него полные, насыщенно-тёмные, но вмиг посиневшие из-за прохладной воды. Склонив голову набок, он игриво улыбается: — Такое чувство, что я опять хочу перейти на «ты». Чонгук же хмурится — сам не знает почему. За этой сумасбродностью он не поспевает. — Ты можешь, если хочешь. — Разрешаешь мне? — Тэхён усмехается, в то же время тяжело выдыхая из-за поднимающих и опускающих их волн. — Разрешаю, — отвечает зачем-то Чонгук. — Значит, я могу называть тебя по имени? — Он склоняет голову, облизывая мокрые губы. Его улыбка — средоточие лукавства. — Чонгук? А Чонгук подвисает, не зная, что сказать и надо ли вообще что-либо говорить. У Тэхёна слипшиеся ресницы и чуть покрасневшие белки глаз. Несколько платиновых прядей прилипли к щекам, и Чонгук, прежде чем успевает подумать, тянется к нему и заправляет волосы за ухо. Руку он тут же убирает, но фантомное ощущение тепла остаётся на кончиках пальцев даже под водой. Тэхён смотрит на него так, будто по-доброму издевается: втягивает воздух через нос, сдерживая рвущуюся улыбку, и закусывает нижнюю губу (привычка или провокация? Чонгук не хочет знать — в груди у него накапливается волнующее чувство). Одно плавное движение — и Тэхён, разбрызгивая за собой капли, движется вперёд. Словно никакого напряжения между ними не было. Словно он только что не провоцировал Чонгука каждым своим взглядом. — Не заплывай далеко. — Будешь меня, если что, спасать, — отвечает Тэхён, повышенным тоном стараясь перебить шум морского прибоя. Он не разворачивается и не видит, как Чонгук старается поспеть следом. Уверен, что за ним всегда пойдут. Чонгук не сдерживает внутренного восхищения — яркую, размазывающуюся по солнечному сплетению вспышку. Мир оживает чёткими линиями волн, макушкой Тэхёна, его смехом и какими-то словами, которые Чонгук разбирает с трудом. Плечо неприятно ноет, но он не хочет в этом признаваться ни Тэхёну, ни тем более себе. Вдруг с Тэхёном что-нибудь случится? Чонгук не может бросить его и вернуться к берегу, жалея себя. Терпеть боль — это привычно, почти нормально, почти правильно. Но Тэхён поворачивается, чтобы удостовериться, что его слушают (он рассказывал про свой шортборд, с которым никогда не вставал на такие небольшие волны, как в Корее, — Чонгук слышал это, точно через завесу), — и во взгляде Тэхёна вдруг нарастает серьёзность. Такая массивная, весомая, что Чонгуку становится не по себе. Его словно сканируют. — Ты чего так побледнел? — Порядок… — Поплыли обратно, я устал, — говорит Тэхён и весь путь до берега плывёт рядом. Он не смущает Чонгука обеспокоенными взглядами, но его присутствия оказывается достаточно, чтобы понять: заволновался. И это открытие отчего-то не смущает. Оно естественное и не жжётся мыслью, что Чонгука посчитали слабым. Деликатность Тэхёна остужает его сильнее, чем прохладная вода. Когда под ногами начинает ощущаться песок, плечо пронзает уже острая боль. Чонгук терпит, хотя и морщится. Первое, что Тэхён говорит, когда они оказываются на берегу, это: — Отвезёшь меня завтра на пляж, где можно посёрфить? — словно с Чонгуком они давние друзья. И Чонгук, который уж точно не хотел бы быть Тэхёну другом, отвечает: — Я могу заехать за тобой после тренировки. Она заканчивается в четыре. — Отлично. — Тяжело выдохнув, Тэхён падает на песок. Он зачёсывает назад мокрые волосы и, прикрыв глаза, подставляет лицо навстречу солнцу. Капли воды стекают по медовой коже, острию ключиц, тормозят у резинки шорт. Чонгук садится рядом, на почтительном расстоянии. Ему кажется, что если он приблизится к Тэхёну, то обязательно захочет его коснуться — провести пальцем невидимую горизонтальную линию по центру тела и остановиться у паха. Отстраниться. Сжать кулак, чтобы сохранить горячку касания. С первого раза Чонгук не позволил бы себе больше. — Ты со всеми такой добрый? — Тэхён не открывает глаз и вытягивает шею сильнее, подставляя лицо греющим лучам. — В каком смысле? — Ну, как со мной. Возишься. В аэропорту встречаешь. — Ты сам сказал: я тот, кто не сумел отказать твоей сестре. Тэхён хмыкает. — Я об этом и говорю. Ты не умеешь говорить людям «нет»? — Умею, но не всегда хочу. — Чонгук опирается на ладони, чуть откинувшись назад, и смотрит на пенистые волны. — А можешь вспомнить, когда последний раз говорил «нет», если тебя о чём-нибудь просили? Он и правда задумывается. Секунда, две, три — ему ничего не приходит на ум. — Такого давно не было. Но это говорит лишь о том, что я все эти разы не хотел отказывать, а не о том, что не сумел сказать «нет». — Не хотел отказывать? — умиротворённо переспрашивает Тэхён. — А это разве то же самое, что и хотеть согласиться? Для Чонгука останавливается время. Громкие, наверное, слова, но примерно так он ощущает пространство вокруг себя, когда взглядывает на мягкий профиль Тэхёна. Тот вырезан на фоне скалистого пейзажа, уходящего к морскому прибою. И он живее всего, что с Чонгуком случалось. По крайней мере, живее всего, что случалось с ним после травмы, которая поделила его жизнь на «до» и «после». — Хочешь сказать… — Голос хрипит, и Чонгук откашливается. — Хочешь сказать, я не умею различать собственные желания? Спасибо за сеанс, конечно, но… — Да откуда мне знать. Я просто зацепился за это. — Тэхён сглатывает, и его кадык дёргается. — Мне не хотелось бы, чтобы ты шёл против себя. — Прищурившись, он смотрит на Чонгука одним глазом. — Наша родня пытается нас свести — мы это уже поняли. И я не стал бы набрасываться на тебя, я просто… У меня нет тут друзей, с одноклассниками я никогда особо не общался. И мне претит мысль, что если я тебя попрошу, то ты не откажешься только из-за какого-то там своего долга… — Вау, — перебивает Чонгук. — А ты слишком много думаешь. — Мне нравится определять всё, — тут его губы трогает усмешка, — на берегу. — В таком случае могу тебя заверить: сегодня никто меня не просил тебя сюда привозить, кроме тебя самого. Насчет завтрашнего дня — могу сказать тебе то же самое. — О, — Тэхён облизывает губы, распахнув глаза (Чонгук понимает, что, оказывается, ждал этого), — в таком случае — всё хорошо. Они молчат некоторое время, окружённые криками чаек. Брызги волн касаются босых ног. Углубившись в свои мысли, Чонгук не может не поразиться, каким робким вдруг сделался Тэхён, который… боялся, что время с ним проводят не по собственной воле? Удивительно. Чонгуку нравится, что за первым слоем Тэхёна — игривым, насмешливым, самоуверенным, провокационным — он видит и другой. — Ты слышал про ютори? — Что? — Тэхён, не готовый к такому переходу с одной темы на другую, весь подбирается. Чонгук смотрит на него прямо, нацелено и наслаждается тем, как тот хлопает глазами. — Ютори. С японского это переводится как «тихая комната в твоей голове». Но вообще так называют место для душевного спокойствия. — М-м-м. — Тэхён всё ещё растерян. — Ютори — это, вообще, про поиск баланса. — Прям как сёрфинг, — усмехается Тэхён как бы между делом, и Чонгук, улыбнувшись ему (точнее, дёрнув уголком губ), продолжает: — Это про замедление. Ты останавливаешься, оглядываешься по сторонам и начинаешь видеть красоту в мелочах. Я про такой баланс. — Всё ещё близко к сёрфингу, — упрямится Тэхён. Пожевав нижнюю губу, он возвращает на лицо игривую улыбку. — Значит, ты приводишь сюда всех, с кем хочешь замедлиться и найти баланс? Чонгук едва сдерживает смех. Поведение Тэхёна кажется ему уже скорее забавным, чем вызывающим. — Раньше я всегда приходил сюда один. — Он выдерживает паузу, наблюдая за искрящимися глазами Тэхёна. Волосы у того заметно просохли и завились на концах; это делает его особенно очаровательным. — Я прочитал про этот ютори, когда ушёл из спорта. Я не силён в чтении и, вполне возможно, не так всё понял. Но то, что я открыл для себя, правильно оно или нет, помогло мне справиться. Тэхён всё ещё хлопает глазами. На таком близком расстоянии он кажется Чонгуку трогательным и безмерно доверчивым. От происходящего (блеск глаз, шум прибоя, запах кокосового лосьона) тело наполняется лёгкостью: плечо окончательно перестаёт болеть — не остаётся даже отголоска боли. — Мне нравится, как это звучит, — говорит наконец Тэхён, и его щёки покрываются лёгким, едва уловимым румянцем, кажущимся игрой светотени. — Тихая комната в твоей голове, место для душевного спокойствия и поиск баланса. — Он тягуче выдыхает, его плечи поднимаются и опускаются, а Чонгука наполняет энергией, особенно когда Тэхён договаривает: — Между нами так много различий, что мы с тобой даже похожи. Чонгук не успевает осмыслить сказанное: Тэхён подобен вихрю — он поднимается, стряхивая песок с бёдер, и тут же шагает за рубашкой, брошенной где-то позади. Одеваются они молча, так же молча идут к машине, а по дороге Тэхён, выдержав лишь несколько минут пути, начинает разговор. Точнее, монолог, но Чонгуку нравится его слушать и изредка показывать, что он слышит каждое слово (кивком головы или коротким подбадривающим ответом). Он узнаёт, что Тэхён учился на бизнес-экономике, которая нисколько его не интересует, узнает о том, что тот мечтает открыть свою сёрф-школу и отчасти поэтому решил вернуться в Корею («здесь меньше конкуренции, а значит, больше шансов на успех — хоть какие-то уроки в университете я усвоил»). — Мне кажется, чтобы не броситься в Ханган и не умереть в двадцать семь, стоит хотя бы попробовать прожить жизнь так, как тебе хочется. Чонгук не говорит Тэхёну, что куда больше жаль тех, кто, попробовав жить так, как хочется, потерпел неудачу. Он наблюдает за активной жестикуляцией, наслаждается живительным теплом и неугасаемой верой. Дело вовсе не в возрасте. Тэхён — такой. Чонгук определяет это безошибочно. И на следующий день везёт его на пляж, где тот так же безошибочно встанет на свой шортборд (про доски для сёрфинга Чонгук узнаёт столько, сколько, наверное, не знает даже про боксёрские перчатки). Вечером волны не такие комфортные, как рано утром, объясняет Тэхён, аккуратно нанося солнцезащитный крем на лицо. Совершенно не думая, что делает, Чонгук растирает белую каплю крема под его нижней губой. Говорит: — Ты оставил, — а потом поворачивается к раскрытому багажнику, чтобы достать доску Тэхёна, которую тот смазал воском ещё дома (Чонгук узнал про воск для сёрфбордов больше, чем ему полагалось, но ни разу, пока они ехали, не прервал рассказ Тэхёна). — Ты к каждому так вторгаешься в личное пространство? — Принимая доску, Тэхён тупит взгляд и осторожно касается своего подбородка указательным пальцем — там, где остался призрачный след прикосновения. Чонгука забавляет, как он вмиг теряет всю свою провокационную браваду. — Тебе так не нравится быть одним из многих? Пойдём. Тэхён идёт за Чонгуком по горячему песку. Людей на пляже мало — те, кто приходит сюда сёрфить, обычно ловят волны рано утром. Доска Тэхёна не тяжёлая, он держит её одной рукой. Подозрительно молчит. Заплывает в воду, всё так же ничего Чонгуку не сказав, а Чонгук опускается на песок, цепляет солнцезащитные очки и наблюдает за уменьшающейся на доске макушкой. Не то чтобы он разбирается, но ему кажется, что Тэхён гребёт как профессионал. В его теле нет напряжения, тот словно срастается с волнами, навстречу которым плывёт. Затем он останавливается и долго лежит на доске — выжидает. Чонгук не сводит с него немигающий взгляд. А когда Тэхён ловит волну, кажется, даже не дышит. Как это назвать и определить? Заворожён? Да. Пожалуй, да. Чонгук окончательно, бесповоротно, каждой составляющей своей сути заворожён. Свобода, жизнь, лёгкость — он наблюдает за ними, когда Тэхён балансирует на доске и сухие мышцы его ног напрягаются, лишь этим выдавая в нём напряжение. Волна нависает сверху полукуполом. Осторожные шаги вперёд по доске и снова назад. Перенос баланса, похожий на танец. И расцветшая улыбка на губах, которых Чонгук хотел там, у машины, коснуться. Из воды Тэхён выходит с победоносной улыбкой — кажется, что он в шаге от того, чтобы восторженно закричать. Откидывает назад влажные волосы, держа доску в одной руке. Подходит вплотную медленным, но ровным шагом. Чонгук окончательно потерян в тот момент, когда высокая фигура заслоняет солнце. Тень Тэхёна палит и оседает взволнованным голосом: — Я ожидал худшего! Но мне понравилось. Я и не думал, что смогу поймать хотя бы одну волну, а ты видел, какая была? — Видел, хочет сказать Чонгук и молчит — смотрит. — Надо бы прийти завтра с утра. Здесь я смог бы давать уроки для продолжающих… — Я заеду за тобой рано утром, — прерывает его Чонгук. Тэхён опешивает. Он выглядит растерянным — с его лица постепенно вымывается ликование, сменяясь всё большей и большей серьёзностью. Словно только на берегу она становится ему спутником. — Нужно будет выехать где-то в пять. Ты уверен? — Боишься не проснуться? — Чонгук должен бы улыбнуться, но у него не получается. Однако Тэхён грубости в нём и не видит. — Я? Не проснуться для утреннего сёрфинга? Да ты, должно быть, шутишь, Чон Чонгук. Конечно, я проснусь. С этими словами он садится рядом — и теперь они ближе, чем были вчера. Чонгук слышит его тяжёлое дыхание, пространство вокруг окутывает солоноватостью и уже въевшимся под кожу ароматом кокоса. Так же пахнет его, Тэхёна, солнцезащитный крем. — А ты не хочешь, чтобы я дал тебе парочку уроков? Чонгук переводит на Тэхёна недоумённый взгляд. — Зачем? — Мне кажется, тебе пойдёт на пользу. Плечо там задействовать не нужно. Только корпус для координации. — Мне это неинтересно, — ровным голосом произносит Чонгук и берёт в ладонь горсть золотистого песка, пропуская его сквозь пальцы. — Тебе и не может быть интересно. Ты же не пробовал. М, давай? Ты будешь моим первым учеником из новичков. В Австралии мне приходилось брать только продвинутых… — Спасибо, не стоит. — А ты всё же подумай! — Брови Тэхёна ползут наверх, а в глазах мечутся задорные искры. — Нет, правда. Подумай, прошу тебя!.. Тебе обязательно понравится… — Мне не понравится, — уверенно отрезает Чонгук. — Чем мне может понравиться то, что я буду кувыркаться по волнам? — Я буду с тобой рядом, и с тобой ничего не случится. Прошу тебя, Чонгук… — Тэхён, как шкодливый ребёнок, придвигается ближе и хватает Чонгука за запястье, едва заметно притягивая к себе. — Я обещаю, ты будешь в восторге. Чонгук сглатывает, стараясь не опускать взгляд ниже Тэхёновых ключиц. Расстояние, кажущееся ему интимным, Тэхёна не смущает нисколько. — Нет. Прозвучало несколько даже грубо и на кого бы угодно подействовало, но на Ким Тэхёна почему-то не действует совсем. Он притягивает Чонгука ещё ближе к себе, прикладывая его ладонь к своей груди. — Я прошу тебя. Согласись один раз, хорошо? Только один раз… Чонгук бы согласился слизать с его плеч капли воды, капающие с волос. Дыхание у Тэхёна тёплое и размеренное, на его ресницах можно заметить остатки соли, на кончике носа — следы солнцезащитного крема. Чонгук теряет себя в этом моменте. По его телу прокатывается жар, и это — больше, чем просто похоть. В Чонгука как будто вдохнули жизнь. — Хорошо, — отвечает он и перехватывает руку Тэхёна своей, прежде чем аккуратно отпустить. — Один раз. Не больше. — Ты правда согласен? — Лицо Тэхёна озаряется. — О боже, ты не пожалеешь!.. Солнце начинает садиться, разливая краски по воде. Все, кроме Тэхёна и Чонгука, уже постепенно покидают пляж. Они же остаются до тех пор, пока не затекают ноги. Накинув на Тэхёна полотенце, Чонгук поднимается первым. Сегодня он надел более свободные брюки, но всё такие же чёрные. Жару он в любом случае ощущает рядом с Тэхёном в утроенном количестве, как если бы его кинули в пекло. Он думает об этом, пока они идут до машины, думает, когда Тэхён спотыкается о камень и приходится забрать у него доску и взять за руку. В этом пекле Чонгуку спокойно, как в тихой комнате, где они остались одни.

* * *

На следующее утро Чонгука прижигает дрожью, когда Тэхён касается прохладными пальцами его обнажённых плеч. Они стоят на берегу, и тот рассказывает, как подниматься на доску, периодически подходя и сосредоточенно хмурясь, когда поправляет Чонгуку стойку. Место опять новое — его выбрал Тэхён. Для новичка, сказал он, нужно что попроще — и привёл на пляж, где сам впервые вставал на сёрфборд, ещё будучи школьником. Волны здесь небольшие, и людей, кроме них, в это раннее время совсем нет. — Направление взгляда — очень важно. Смотри только вперёд. Ни в коем случае не смотри под ноги… Чонгук старается слушать его внимательно, но всё, о чём он может думать, это близость Тэхёна. То, с каким увлечением тот наставничает, вызывает неконтролируемую улыбку. — Разве я сказал что-то смешное? — хмурится Тэхён. — Не сказал. Продолжай, я внимательно слушаю. — Баланс и перенос веса с одной ноги на другую задают направление движения… Чонгук теряет нить, когда думает о том, куда лучше позвать Тэхёна на свидание. Смущает ли его их разница в возрасте? И точно ли он хочет остаться в Корее? А ещё Тэхён наверняка понравится всем его друзьям… — Чонгук! Всё понял? — Да. Ты объясняешь так, что не остаётся вопросов. Чонгук из тех, кто предпочитает обучаться в непосредственном действии, поэтому он не испытывает страха, когда заплывает в воду за Тэхёном. Гребля даётся легко — несмотря на травму, он долгие годы продолжает тренироваться, и у него много сил. Но с сёрфингом… С сёрфингом всё оказывается не так просто. Чонгук постоянно соскальзывает, несясь под воду, и проглатывает столько солёной воды, что в горле у него начинает безостановочно першить. — Порядок? — в тысячный раз спрашивает Тэхён и хлопает по доске Чонгука ладонью — приглашает снова забраться, видя подступающую волну. Чонгуку кажется, он весь уже состоит из соли, но он ощущает такой неимоверный прилив адреналина, что тут же отвечает: — Да. И в этот раз — у него не получается снова. А затем снова и снова… Всё тело ломит, мышцы забились, но Чонгук уже не видит ничего, кроме цели. Баланс — вот где его главная ошибка. Несколько раз ему удаётся подняться, но волна тут же нагоняет, и он теряет равновесие. — Ноги, Чонгук! — кричит откуда-то Тэхён. — Приседай! Расслабься, в конце концов! Это не бокс, чёрт тебя возьми! Представь, что ты занимаешься чувственным сексом! Тэхён явно не делает ситуацию лучше. Очередная волна накрывает Чонгука, снося с доски. Он не чувствует боли в плече (та растворилась, будто её никогда и не было), и не остаётся ничего, кроме голоса Тэхёна, бьющихся волн и першения в горле. Баланс? Похоже ли это на тот самый ютори? Тэхён говорил, что да. Хорошо, он попробует расслабиться, он сделает это… Очередная волна подгоняет, ускоряя движение доски. Чонгук поднимается и встаёт точно так, как учил Тэхён. Он сращивает свои мысли с телом и отпускает себя. Невесомость и свобода. Ощущение лёгкости. Чонгук смотрит вперёд и вспоминает вчерашнюю улыбку Тэхёна, когда тот покорил волну. Счастливый, искрящийся, живой. Если отпустить себя, дать расслабиться, то волна несёт тебя в нужном направлении. Чонгук пробует присесть, перенести вес с одной ноги на другую, наслаждаясь тем, как доска слушается его, точно живая. И теперь он, кажется, понимает. Сёрфинг — это просто, если дать себе свободу. И когда он поддаётся этому, у него получается всё. Тэхён встречает Чонгука там, где вода достаёт им до груди. На лице у него ликующая улыбка, на миг даже чудится, будто Тэхён плачет от радости. — У тебя получилось! Ты такой молодец… Сердце Чонгука разбивает ему рёбра почти до боли. Он ощущает ликование, какое испытывал в последний раз, лишь забирая чемпионские титулы. Но тогда он казался себе значимым, всесильным, а сейчас Чонгук просто чувствует себя собой. И, не думая больше ни секунды, обхватывает лицо Тэхёна ладонями, с силой притягивает к себе и впечатывается поцелуем под его тихий стон. Мягкие солоноватые губы Чонгук размыкает языком, и Тэхён откликается понемногу — робко, мягко, давая себя подчинить. Чонгуку от этого окончательно сносит голову. Чувства и ощущения ослепляют его, он вылизывает рот Тэхёна, обнимает его за талию, вынуждая к себе прижаться. Волны бьются, и от этого устоять на месте — почти невозможно. Но Чонгук бы не остановился, даже если кто-то приставил к его горлу лезвие ножа. Он разрывает поцелуй, давая Тэхёну отдышаться. У того пунцовые щёки и потерянный, опьянённый взгляд. Чонгук оглаживает ему скулы большими пальцами, припадает осторожнее к подбородку, целует нежным прикосновением выше, а затем всасывает в рот мочку уха и, кажется, забывает своё имя, когда Тэхён задушенно скулит, прижимаясь к его бедру пахом. Чувствительный, податливый, просящий. Он позволяет себе обмякнуть в руках Чонгука, окольцовывая его талию ногами, а руками обхватив шею. Когда пальцы Тэхёна изучающе касаются шеи там, где начинается линия роста волос, Чонгука оглушает. Он наклоняется вперёд, чтобы зацепить зубами коричневый сосок, обводит кончиком языка, а потом всасывает, едва дыша. Тэхён плавится, мычит, говорит: — Ещё… Чонгуку всё сложнее устоять на месте. Он осторожно опускает Тэхёна на ноги, не упуская возможности поцеловать его в висок. — Доверишься мне? — Да… — шепчет тот распухшими губами. Чонгук проводит по нижней кончиком языка, слизывая все краски вкуса, прежде чем возобновить поцелуй. С Тэхёном хочется сорваться, но в то же время — обласкать, изнежить, чтобы он, не переставая, глядел на Чонгука потерянным взглядом. Тэхён вызывает странное желание закрыть своим телом, впечатать в себя, отгородить от внешнего мира, который может урвать то, что доступно только Чонгуку — молящие блики в глазах, всхлипы и стоны, вкус кокоса и, ещё более сладкий, Тэхёновой кожи. Тот доверчиво льнёт навстречу, когда Чонгук просовывает руку под резинку шорт, оглаживает и мнёт округлые ягодицы, наслаждаясь тем, как Тэхён мычит и трётся стояком об его живот. Брызги воды мешают их поцелуй со вкусом соли. А потом Тэхён давится вдохом — большим пальцем ему аккуратно обводят вход. Под водой ощущения смазанные, иные, и в этом — особенная яркость. — Могу я… — хрипит Чонгук. — Да, да, пожалуйста… — Я хочу неглубоко войти, — говорит на всякий случай, едва сдерживаясь, чтобы не развернуть Тэхёна к себе спиной и не нагнуть его прямо здесь. — Я понял, Чонгук, — шепчет тот, смотря размазанным взглядом. — Ты можешь… — Расслабься, — Чонгук надавливает большим пальцем на сжатый анус, — я не сделаю тебе больно. — Он аккуратно целует Тэхёна в переносицу, затем — чуть ниже. — Если будет больно, скажи. Тэхён доверчиво кивает, явно неспособный снова заговорить. Их бьёт очередной волной, и он слепо жмётся к Чонгуку — так крепко, что почти срастается с ним в одно целое. Сердце Чонгука дробится на части. Он зарывается поцелуем в платиновые волосы, аккуратно вводя один палец в кольцо мышц. Тэхён мычит на его груди, опаляя тяжёлым дыханием. Расслабляется он постепенно — Чонгук выцеловывает ему прикрытые веки, очерчивает левой рукой выступы рёбер на спине. Всё вокруг блёкнет. Дыхание Тэхёна становится более звучным, чем шум прибоя и крики чаек. Вкус и запах его кожи — делаются для Чонгука ощутимее царапающей соли. Когда он вводит второй палец, раздвигая поддающиеся стенки, Тэхён стонет так громко, что Чонгуку хочется вшить в себя его задушенный голос. Налитый кровью член болезненно пульсирует, но Чонгук терпит и сладко давится от истомы, когда, нащупав Тэхёну простату, слышит протяжный, жалобный стон. И массирует, давит подушечками пальцев, чтобы услышать это снова. Знает, что если коснуться члена Тэхёна, тот сразу же кончит, но не торопится — наслаждается тем, как тот доверчиво трётся об него, как просит не останавливаться, а затем сам насаживается на пальцы, запрокидывая голову назад. Чонгук слизывает с его кадыка капли воды и пота. Он едва стоит на ногах, одной рукой удерживая Тэхёна за талию, а второй доводя его до исступления. Найдя нужный угол проникновения, Чонгук ускоряется — вода поднимается и опускается вместе со стонами Тэхёна, — и вскоре тот не выдерживает. Чонгук видит, как Тэхён заламывает брови. Он уже не стонет — хрипит, едва хватая ртом воздух. Все его тело замирает, как натянутая струна, и через миг Чонгук ощущает теплую вязь на своём животе, тут же размываемую под водой. Тэхён кончил, так ни разу себя не коснувшись. Он повисает на шее Чонгука, прикрыв глаза. Его дыхание сбитое, тяжёлое. Приходя в себя после сильного оргазма, он плохо осознаёт происходящее. Чонгук прижимает его голову к своей шее, нежно целует у уголка губ и подхватывает на руки. На пляже всё так же безлюдно, золотистый песок ласкают лучи утреннего солнца. — Тебя надо будет хорошо откормить, ты как пушинка, — тихо шепчет Чонгук сонному Тэхёну, и тот неопределённо мычит. Волны бьют по уставшим ногам. Чонгук выходит из пены, проходит несколько шагов, аккуратно усаживает Тэхёна на землю. И не успевает опомниться, как ощущает на своём запястье крепкую хватку. Глаза Тэхёна распахиваются мгновенно, хотя он всё ещё не до конца пришёл в себя. — Я за доской, пока её окончательно не унесло, — усмехается Чонгук. Тэхён ещё несколько секунд растерянно моргает, а после, уронив руку, заваливается на песок и что-то согласно мычит. В воде Чонгуку хватает нескольких скольжений по члену, чтобы излиться (достаточно закрыть глаза и вспомнить узость Тэхёна, вкус его кожи и сладкие стоны у самого уха). Он кончает до звезд перед глазами, не сдерживая хриплого стона. От осознания, что изнеженный Тэхён ждёт его на берегу, тут же накрывает удушливым теплом. Мысль об этом сильнее всех физических ощущений, что между ними были. Сёрфборд едва не прибило к берегу, Чонгук понимает, что на шершавой поверхности почти не осталось воска, пока идёт обратно. Тэхён встречает его всё в том же положении, и Чонгук ложится рядом, притягивает к себе и укладывает на своё плечо. Песок забивается им в волосы, царапает кожу спины, но им совершенно плевать. Тэхён подозрительно тихий, доверчивый. Льнёт, пока его тянут к себе, но сам касаться словно бы боится. Чонгук переворачивается на плечо, укладывая его голову на выставленную руку, и замечает в глазах Тэхёна отблеск испуга. — Ты чего? — Это всё как-то… — Неожиданно? Быстро? — переспрашивает Чонгук с мягкой улыбкой и очерчивает контур его нижней губы. Ресницы Тэхёна трепещут. Но он старается не поддаваться так легко: — Да. И для тебя, я понимаю, это всё… — Я, вообще, хотел позвать тебя завтра на свидание. Но поиск баланса так сильно снёс крышу, что я переступил через один этап. Ты, кстати, за это ответственен. Возьмёшь её? — Что?.. — Тэхён выглядит до милого растерянным и смущённым. — Ответственность. На лице Тэхёна понемногу отражается осознание. А вместе с ним — радость. Она загорается на дне шоколадной радужки, жизненной силе которой Чонгук сдался, как верный сторож. — Ты пытаешься шутить? — спрашивает, хотя всё уже понимает. — Если тебе нравятся мои шутки — я буду шутить. Тэхён тут же смеётся, окончательно рассеяв свои страхи и опасения, и целует отрывисто в губы, в кончик носа, куда-то под глазом, и Чонгук в этот миг думает, что каждый день, проведённый рядом с этим человеком, обязательно выдастся ярким и наполненным жизнью. Рассветное небо над их головой светлеет. Чонгук забывает про травмы, боль и серость, прижимая Тэхёна к себе.