Легкий разговор

Генрих прижимается тесно, вздыхает и проводит ладонью по боку Иоганна. Тот притягивает его правой рукой ближе, лениво думает, что тянуться к тумбочке за сигаретами, значит, побеспокоить Генриха, и что он пока подождёт. И, если уж быть с собой честным, хочется полежать, хотя всё это – сибаритство. Он начинает съезжать в полудрёму, когда Генрих плотнее прислоняется, трётся щекой, как кот, и спрашивает: – А каким был твой первый раз? Вайс чудом не вздрагивает. Впрочем, не та у него выучка, чтобы вздрагивать. Только сердце ускоряется, но может Генрих и не заметит. Голос его был спокоен, интонация небрежна… Простое любопытство? Отвечать, однако, что-то надо. И быстро, а идей нет. Будем выкручиваться, не впервой. – А твой? Генрих улыбается, чуть переворачивается, почти заползая на Иоганна сверху. – Так и думал, что ты переведёшь тему. Но хорошо, я расскажу. Только потом вернусь к своему вопросу. Иоганн обнимает Генриха обеими руками и начинает гладить по спине. Привычным фоном возникает мысль как красив Генрих. Как античная статуя, после многих веков снова воплощённая не в мраморе, а во плоти. – С девушкой я в первый раз был в шестнадцать. Я тогда уже увлекался мотогонками, а Марта была в клубе каждые выходные. Она отлично водила машину и выглядела как актриса, в обтягивающих брюках и тонких перчатках из лайковой кожи. У неё был муж, намного старше, который никогда с ней не приезжал. Генрих прерывает рассказ, аккуратно целуя Иоганна под ключицей, ловя резкий выдох любовника. Улыбается и продолжает: – Однажды она позвала меня покататься вместо тренировки. Я тогда всё понял, но сомневался, может она ничего такого не имеет ввиду. Или, того хуже, собирается пошутить. Но всё получилось. У меня был идеальный первый раз: опытная женщина, которая не стала высмеивать юнца, ошалевшего оттого, что можно, никаких обязательств и никаких дурацких влюблённостей. Разве что немного после. Я был очарован. Саша думает, что ему нечего сказать. Вспоминает, что ещё до отъезда с Родины у него были шансы. И как это казалось неправильным. Морочить голову девушке, на которой не сможешь жениться, не сможешь быть, потому что есть долг. И какие, хм… возможности были потом. Ефрейторша из женской роты и другие. Хорошим девушкам портить жизнь не хотелось, плохим – было противно. Признайся, разведчик Белов, ты тогда считал себя выше их. И нёс свою незапятнанность хотя бы в этом, когда долгу уже было отдано всё остальное. Полумеры и самообман. – А потом? – Мы ещё пару раз «выезжали на природу», а потом её мужа перевели по делам фирмы, и мы больше не виделись. Она не стала предлагать писать, просто однажды мне рассказали в клубе, что Марта больше не придёт. – Забавно, теперь я понял, почему ты предлагал мне подоминировать от имени рабочего класса над аристократией. Генрих смеётся, но румянец заливает щёки. – Ты помнишь?! – Я всё помню, что тебя касается. Генрих уже собирается спросить насчёт Вайса и тот работает на опережение. – А с мужчиной? Генрих садится, разрывая контакт, тянется за сигаретами, прикуривает сразу две и передаёт одну Вайсу. Сидит, поджав одну ногу под себя, бедром касаясь Иоганна, совершенно не стесняясь своей наготы. – Тут всё менее весело. Вечеринки в Берлине закатывали настолько лихие, что, попав однажды в квартиру, где были одни мужики, но половина в женских платьях, я почти не удивился. Да и как мог, нажрался я в тот день до изумления, даже по своим тогдашним меркам. – Генрих продолжает рассказ, но смотрит в стенку, будто на обоях появилось что-то интересное. – Там мне в туалете и отсосали. Не впервые в жизни, прошу заметить! Только было изумительно хорошо. Я решил утром, что перепил. И решил не повторять, чтобы не нарваться. Мне очень не нравилась моя жизнь. Но попасть в концлагерь я точно не хотел. Генрих переводит взгляд на лицо Иоганна, молчит. – Осуждаешь? Иоганн затягивается, позволяет дыму заполнить лёгкие и отвечает. – Нет. – Разве? Ты всегда осуждал меня за недостойное, с твоей точки зрения, поведение. Я всегда чувствовал. Твоё мнение было мне важно, поэтому я спрашивал, как тогда, с Бертой. Саша думает, что если б у него осталась совесть – он бы покраснел. Так обнажён сейчас Генрих. Не телом, а всей личностью. Показывает свою зависимость от него, Вайса, и не боится ни капли. Отвага Генриха граничит с безумием, он давно это понял. – Я больше не могу осуждать тебя. Могу сочувствовать, сопереживать, быть с тобой… а вот оценивать тебя больше не могу. – «Куда мне, когда я сам…» – И ты не делал ничего плохого. Это я виноват перед тобой. Если бы я раньше… Генрих не даёт закончить, протягивает руку, аккуратно закрывает рот Иоганна пальцами, качает головой. Разговоров о неслучившимся он не терпит. – Так всё же. Каким был твой первый раз? Иоганн уже решил. Он скажет, что первым разом была их встреча после войны. Это даже почти правда, потому что тот инструктаж был чистой физиологией, тогда как Генрих – к Генриху всегда было много чувств. Но не успевает. Генрих решительно давит окурок в пепельнице. – Забудь. Мне просто хотелось поболтать, и было любопытно узнать о твоём прошлом. Но оно не имеет значения. Важно наше настоящее. Мой вопрос был некорректен. Ты вот никогда не спрашивал, а был ли кто и сколько. Иоганн приподнимается на локтях, присоединяет второй окурок к первому и целует Генриха.