Про музыкальные вкусы и семейные сложности

Двери фургона захлопнулись с демоном, его дочерью и бесом внутри. Неуютно. У двух на лице молчаливый вопрос: нахуя это всё? Грядёт катастрофа. Точно грядёт, и некуда спрятаться. Блитц умолял Луну, просил на коленях составить компанию в идиотском предложении Столаса покататься по Аду всем вместе — но она была несгибаемой. Вся блять в отца, даже стыдно. Блитц не мог её осуждать в полной мере: знал, что она опасается. Якшаться с принцессой (гулять раз в неделю по настроению обеих) это одно, а вот проводить время с её королевским папашей, да ещё и со своим до кучи — совершенно другое. Столаса Луна недолюбливала ещё с тех пор, когда ей пришлось утирать Блитцу сопли, после разрыва их сделки. Когда она наблюдала за тем, как эти «старые гомо-кретины» бегали один вокруг другого и никак не могли найти решение своих проблем. Она наслушалась, как Блитца посылали нахуй, но хотели видеть рядом, как Блитц страдал, запивая горе бутылкой виски и проклиная себя во всевозможных бедах, как жертвовал собой, спасая Столаса от его бывшей родни, как радовался, когда они сошлись, и как страдал опять — но уже от того, что нихуя не клеится. Она устала переживать за их отношения больше, чем за свои. И потому ответила чистосердечным «папа, иди нахуй» на его слезливую просьбу. И даже после его истеричного «ЛУНИ, НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ ОДНОГО С ЭТИМИ ПТИЦАМИ!» — она просто захлопнула дверь своей комнаты. Вот же проклятие. Дочь называется. Блитц понятия не имел и то, как Столасу удалось уговорить Октавию. Она не переносила его на дух с первой встречи: когда под утро с членом на выкат он потерялся в коридорах дворца, ища туалет, и случайно столкнулся с ней под громкий испуганно-отвращённый визг. Ну не настолько некрасивый его хуй. Столасу нравится. За уши не оттащишь. В общем, знакомство фееричное — второе место в его топе охуительных встреч с Гоэтиями. На первом Стелла, естественно: возможно, потому что за криками не успела осудить ни одного его органа. — Ты не хочешь сесть на переднее? — он обратился к Вие через плечо так, будто при этом его сердце не сделало десять кульбитов и одну остановку. Молчание. Супер. — Она не хочет, — Столас ответил вместо дочери, припоминая, сколько горшков в него чуть не влетело утром, пока он пытался уговорить её хотя бы на полчасика катаний. Просто. Вся в мать. — Скажи ему, чтобы довёз меня до Луны. Мы встретимся после… этого. Кошмара, — она произнесла загробным голосом так, будто Блитца рядом не было и он не мог от этого оскорбиться. Юной леди, как настоящей принцессе, неплохо было бы понять, что иногда свои настоящие мысли стоит засунуть поглубже, — как минимум, пока они неуместны, — но этого бес ей сказать не мог. Он в целом не знал, как с ней говорить. А казалось, что хуже него в Аду только Дэнис. Блитц вздохнул и повернул ключ зажигания. Фургон задребезжал, затрясся — и замолк. Это заставило Октавию продолжить высказывание своего недовольства: — …если мы не умрём по пути. Ключ повернулся снова и двигатель завёлся. — Я профессионал, — заверил Блитц, подавив порыв огрызнуться в ответ. Он только учился относиться к ней, как к ребёнку: с пониманием, с высоты жизненного опыта — хоть и не был уверен, что оно пригодится. Отношения со Столасом, как фургон I.M.P., то заводились, то глохли, и уверенность, что его не выбросят всё же, как мусор, тоже пока не пришла. Но он старался влиться в его жизнь, старался найти точки соприкосновения с его дочкой и наконец-то стать взрослым, на которого можно и хотелось бы положиться, а не придурком, который вечно несёт какую-то хрень. Столас одёрнул себя от рифмы на «анал» — Блитц запретил ему почти под дулом пистолета. Они теперь больше, чем ебля раз в месяц, и вид для других должны демонстрировать соответствующий. Он был уверен, что Вия с такого кринжанёт и сбежит, и принц согласился, уставший от вечных конфликтов по этому поводу. С его стороны пошлые комментарии звучали бы совсем не в тему, и пора уже, наверно, приходить в себя. — Что, сегодня без юморка? — она съязвила, прочитав невысказанный комментарий по отцовскому лицу. — Да вы прям поражаете. — Принцесса! Столас обернулся и смерил её взглядом «ну мы же договаривались», от чего она закатила глаза, простонав. Кажется, в этой компании был третий лишний: кто-то, кто ни в какую не желал идти на контакт. — Хочешь анекдот? — Блитц хохотнул. — Моя девушка… — Пап, скажи ему остановиться. — А вот хуй тебе, пока не перестанешь меня игнорировать, я буду тебя заёбывать. Моя девушка… — Паап! — …порвала со мной, и я забрал ее кресло-каталку. Угадайте, кто приполз ко мне на коленях? Столас рассмеялся: с ситуации и с анекдота. Его милое уханье немного разрядило напряжённую атмосферу, несмотря на то, что Октавия аж съёжилась от самодовольно-влюблённой ухмылочки на лице беса. — У твоей девушки ты забрал только любовь к себе и веру в мужчин, — она гаденько отозвалась. — Не удивительно. — А ещё все деньги, — кивнул Блитц, заставляя принца хохотать громче. — И потратил их на уроки по верховой езде, — он добавил сквозь смех. — Это типа… должно быть смешно? — она искренне огорчилась, что не смогла задеть урода самым очевидным способом из всех. Ещё и папа его поддержал. Предатель. — Хочешь ещё анекдот? — Нет! — Однорукий человек заплакал, увидев магазин «секонд-хенд». Октавия подавила смешок. И тут же, после милисекундной паники, снова натянула на лицо маску пренебрежения. Помочь ей мысленно переключиться с шутки, чтобы не отдавать победу этому тупому засранцу, помогло беспокойство о том, не задохнётся ли её отец, отпустивший в своей жалкой истерике фразочку по типу «секонд хэнд – как вторая рука, хахаха». — Ты улыбнулась! — Блитц искренне радостно воскликнул в зеркало заднего вида. — От того, какой ты ничтожный. — Ты улыбнулась, — и машина выехала наконец с парковки, оставляя за ним последнее слово. Они ехали по Имп-сити в полной тишине, потом выбрались за город. Октавия, как бы до этого ни пиздела, что ничего интересного вокруг нет, стала то и дело поглядывать в окно — и кои-то веки расслабилась, слушая, как папа и Блитц перекидываются небольшими комментариями. Она не хотела признавать, но было в этом что-то семейное, чего с мамой никогда не случалось: даже в её детстве. Она ощущала, будто её везут в школу, хотя всю жизнь получала домашнее образование, действительно любящие друг друга родители, а не притворяющиеся таковыми ради её блага. Узнав о том, как Стелла и Столас поженились, Октавия начала собирать по воспоминаниям кусочки пазла: когда она могла всё понять? в какой момент вышло бы догадаться? Когда, натянув на лица приятные улыбки, мама и папа повели её в Лулуленд, даже на фотографиях выглядя так, словно не хотят друг к другу прикасаться? Когда начала замечать следы от слёз у папы на лице и бутылки с непонятным содержимым на полках общей кухни? Когда совместная спальня разделилась на две половины, а позже и вовсе перестала существовать? Когда на мебели стали появляться царапины? Когда встретила в первый — Люцифер упаси — раз Блитца во дворце? Во время развода? Это всё не давало контекста. Не отвечало на вопрос «почему» — как и родители с одной на двоих уклончивостью. «У нас всё сложно» превратилось в «твой папа еблан» или «твоя мама стерва» — в зависимости от того, кого она решала об этом спросить. И только постфактум она поняла: это чувствовалось. Их нелюбовь друг к другу и вынужденность быть вместе — в каждом дне её жизни. Ей только нужна была причина, чтобы понять. А теперь она есть, но в неё не хотелось верить — как и не хотелось принимать, что папа счастливее с тем, кого выбрал сам, а не с той, кто родил её на свет. Блитц был придурком во всех отношениях, и сложно было поверить, что её добрый, умный и понимающий отец решил связать жизнь именно с ним — но теперь ей наконец-то объяснили. «Потому что с ним я чувствую себя свободным и любимым, — он говорил, скрывая слёзы, после очередной ссоры с бесом. — И мне не важно, через сколько трудностей нам нужно будет пройти, чтобы быть вместе. Я правда его люблю, Вия. Прости меня». «Прощаю, папа», — она хотела сказать, но не смогла. Не почувствовала, что искренне так думает. И, может, в этом лишь её вина? В том, что она не даёт Блитцу шанса, учитывая все папины попытки построить между ними связь? Может, Блитц сам хочет этого? Луна, наверно, была права. Не идеальные. Но пытаются. — Ты дыру во мне взглядом просверлишь, принцесса, — Блитц снова обратился к зеркалу заднего вида, чтобы посмотреть на неё. Она не поняла. — А? — Пугающе, когда Гоэтия смотрит на тебя в упор уже минут пять и ничего не говорит. Мало ли что ты там кастуешь, — он улыбнулся, и внезапно это не вызвало у Вии такого отвращения. — Что-то хочешь? — Нет, — она увела взгляд. — Мы мимо заправки едем, могу чипсов тебе купить. — Не надо. — А газировку? Энергетики? Пиво? Ай! — Столас тыкнул его пальцем в плечо. — Водки ей ещё предложи. — Водки? — Блитц предложил под аккомпонемент недовольного вздоха от принца — и рассмеялся, продолжая с ним диалог из серии «а почему нет?». Вия едва слышно усмехнулась. Эти двое действительно создают ощущение женатиков, хоть она и не была уверена, насколько такое развитие событий вообще для них доступно. И насколько папа захочет снова вступать в брак, учитывая предыдущий печальный опыт. Она могла бы спросить, конечно. Но для этого было рано и она не хотела создавать ощущение, что ей не всё равно. — Дорогие мои птицы, вы не заебались ехать в тишине? — от Блитца «дорогие мои птицы» прозвучало максимально шутливым обращением, и Вия не могла знать, что это было специально. Кое-кто тоже не любит показывать, что ему не всё равно. Она на это только поморщилась. — Я-то думаю, в чём дело. Блитц нажал на какую-то кнопку, и отец с дочерью, как один, подскочили от звука долбящих электрогитар и барабанов. Он засмеялся, убавляя громкость и удивляясь «чё вы такие пугливые?», когда вокалистка вступила жёстким скримом. — Пиздец, что ты слушаешь, — Октавия обняла себя за плечи, чтобы унять дрожь в теле от испуга. — Это вообще музыка? Столас промолчал, но на лице его было написано ровно то же самое. Яблоко от яблони. — Лааадно, я буду добрым дядькой и не скажу Луне, что её королевская подружка обосрала её музыкальный вкус, — он пощёлкал по кнопкам, ища что-то более спокойное и оставил играть на минимальной громкости. — А то расстроится. — У тебя в машине играет музыка Луны? Почему? — Потому что она моя любимая доченька и ездим мы обычно вместе. Тут и моя есть, но её я включать не буду, ты только говорить со мной начала — передумаешь ещё. Он фыркнула. — Там что-то страшное? — Там что-то глупое, — пояснил Столас за него. Блитц приподнял бровь в немом вопросе. — Прости меня. «Зажги меня в огне, заставь меня смотреть ромкомы, сделай секретное секс-видео и покажи его моей маме»? И это ещё не самое страшное в этой песне. Блитц рассмеялся. — Нихуя ты не понимаешь в искусстве, аристократия. — И она не против, что в твоей машине играет её музыка? — Вия удивилась, решив полностью проигнорировать последнюю часть разговора. — Ооо, милая. Её музыка играет: в моей машине, в моём доме, в моём телефоне, на случай, если её сядет — и всё на полной громкости. Ноль стеснения, хочу стать ей, когда вырасту. — Ты старше неё, — Столас нахмурился. — Детка, это шутка, — от привычной музыки начинала гудеть голова: даже учитывая, что на фоне общего шума она была почти не различимой. Блитц буквально слушал это двадцать четыре часа в сутки — и, конечно, разумеется, сомнений быть не может, что его нежная прекрасная, как солнышко, дочурка слушает только самое лучшее из лучшего, но… Сатана, он затрахался. — Ви, хочешь включим твою? — Мою что? — она похлопала глазками. — Твою музыку. У меня тут блятуз есть. — Блютуз, — поправил Столас. — Он самый. Какие-то слишком сложные эмоции вызвал этот простой вопрос. Вия не хотела называть это стеснением. Ей не перед кем стесняться: тут её папа и придурок, чьё мнение её не интересует. Но всё-таки она поджала плечи и забегала по ним обоим глазками, пока Столас не обернулся. — Она стесняется, — вот же…! — Я не стесняюсь! — Вия чуть не топнула ножкой, как маленькая. — Просто вам всё равно не понравится. Вот так Октавию не интересует мнение Блитца. Он на это улыбнулся. — Ви, если бы я волновался о том, что там кому не понравится, я бы не был и наполовину таким счастливым, как сейчас. — Ты… счастливый? Блитц обиделся. — Короче, если это единственная причина, не еби себе мозги. Я слушаю что угодно, а вот эта долговязая сова — твой отец, у него права голоса по вопросу твоего музыкального вкуса по определению быть не может. Вия прикусила язык, думая, стоит или не стоит объяснять, в чём он не прав. Но всё, на что её хватило, это негромко проговорить: — Папе уже она не нравится. — ЧЕГО?! — Блитц вытаращил на Столаса глаза, чуть не улетев на обочину, но на самом деле просто резко тормозя возле неё. Слава Сатане, ремни безопасности работали исправно. — Объяснись. — Что? — тот удивился. — Вия, ты о чём? Пиздец, вот зачем она это сказала? — Ты сказал, что она похоронная и депрессивная, — она продолжила, смотря в пол. — СТОЛАС, КАКОГО ХУЯ?! — Когда такое было! Я не мог такого сказать! — Когда я проходила мимо тебя в наушниках на кухню! — Когда?! — Откуда я знаю?! Я не запоминаю каждый раз, когда ты меня критикуешь! — Критикую…? Столас казался обезоруженным. И обескураженным. Он никогда не замечал за собой даже намёка на критику дочери: холил и лелеял всю жизнь, как самый нежный и ценный цветок — чтобы и мысли не возникло, что он её не любит. А в итоге всё это дало обратный эффект: вот он виноват в разводе, вот ему не нравится её музыка. Какой кошмар, действительно — и что он вообще должен сказать ей в такой ситуации? — Вия, доченька, — он произнёс ласковым голосом, — ну ты чего? Я же люблю тебя, как я мог тебя так сильно обидеть? Может, ты не так поняла? — Ты буквально так и сказал, — она почувствовала, как от его тона возникает желание заплакать. Он был прав, и она видела его заботу. Но неприятные слова застряли в её голове сильнее и гораздо надольше, а папа, оказывается, даже этого не помнил! — Всегда ты так, делаешь что-то, а потом «я же люблю тебя, это ты не так поняла, это ты виновата». Блитцу пришлось с силой сомкнуть зубы, чтобы не спиздануть что-нибудь в подтверждение: задело аж за живое. Но это не его разговор, и он точно не может кидать претензии Столасу на глазах его дочери. Потом. Может быть. Если не зассыт. Скорее всего, зассыт — их конфликты уже в печёнке. — Не было такого, — Блитц почувствовал, как зубы болят от напряжения. — Ты каждый раз так поступаешь! Думать надо перед тем, как говорить или делать что-то! Тебе про Лулуленд напомнить? Ты ему, — она указала на беса, ещё более красного от боли во рту, — чуть в трусы не залез на моих глазах, а потом что? Правильно: я люблю тебя, просто ты не понимаешь ситуацию с мамой! В итоге ничего мне не объяснил и продолжил делать то же самое! А когда за ошибки свои отвечать, пап?! — Это…! — Столас чуть не прикрикнул в ответ, но, глубоко вздохнув, вернулся к нежному тону. — Это другое. Мы больше так не делаем. Перед тем, как ты скажешь: да, начали недавно. Но… в общем… не делаем. — Вырастешь — поймёшь, — Блитц всё-таки вставил своё слово. — Мне семнадцать и я асексуалка. — Пройдёт, — он пожал плечами. Столас чирикнул на него. «Ты усложняешь ситуацию!» — читалось в четырёх его глазах. — Вия, если я когда-то обидел тебя насчёт музыкальных вкусов, мне искренне жаль. Я не подумал… — Пошутил, — Блитц снова вклинился. — Скорее всего, пошутил. Я Луне как-то тоже что-то спизданул так случайно и несерьёзно. Про платье какое-то вроде. Так она его больше ни разу не надела. В первой же ссоре услышал, какое я хуйло, что обосрал её вкус. И нихуя не поделаешь. Ви, слова это просто слова, не обижайся на них. — Хватит звать меня Ви, мне не нравится. — Слова это просто слова! Столас опёрся на панель управления и потянулся к дочке, чтобы коснуться её рук своими. Он слишком долго ей этого не говорил, и, возможно, момент не самый подходящий, но иначе он никогда не решится. Ей нужно знать. — Я всегда боялся, что мой ребёнок на себе почувствует, что такое быть раскритикованным собственным родителем. Меня растили с жёсткими требованиями к успеваемости, мой отец пытался добиться от меня поведения и вида настоящего принца, хотя я всегда будто не вписывался в собственную семью. В мои годы бунтарства мне говорили, что я веду себя неподобающе, наказывали, запрещали заниматься тем, что я хочу, в угоду тому, что я обязан делать. Во время брака с твоей мамой… — он сделал тяжёлый вздох. — Во время брака с твой мамой я ощущал себя самым нелепым и ужасным созданием в Аду. Моя внешность, мой голос, моё поведение и увлечения — её ничего во мне не устраивало, и я на себе ощутил, какую на самом деле ценность имеет слово. Блитц. Блитц вздрогнул от такого резкого обращения и перемены в голосе вместе с ним. Блять, вот и камень в его огород — в тему того, что Столасу важны правильные и красивые слова, и за кучей матов и оров он истинные благие смыслы увидит с трудом. — Я старался сделать всё, чтобы не повторить их поведение в качестве родителя, не перенести свой опыт на тебя, чтобы ты росла счастливая и чтобы никто не посмел заставить тебя сомневаться в себе. Но, кажется, я всё же в этом оплошал, — он соединил их руки и немного ими покачал, чтобы собраться с мыслями. — Я говорю тебе это не для того, чтобы ты подумала, что мне было хуже и не для того, чтобы ты сразу меня за всё простила. Я просто хочу, чтобы ты понимала, что я тоже совершаю ошибки. Но я люблю тебя. Не требую от тебя идеала, не хочу, чтобы ты исполняла мои желания и несбывшиеся мечты. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Я могу не понимать тебя в чём-то, это нормально. Мы с тобой разные, хоть и родные. Но я никогда бы специально не сделал тебе больно и не стал бы говорить что-то, что заставило бы тебя стыдиться того, кем ты являешься. Я просто удивился, что ты приняла мои необдуманные слова близко к сердцу, я не виню тебя. Прости меня, моя звёздочка. Тишина была ответом на его слова. Проезжающие мимо машины создавали протяжный гул, Вия наклонила голову вниз. В этой обстановке, кажется, слово оставалось у кого-то из них, но долгое молчание и желание высказать своё мнение отбило и без того небольшое чувство такта у Блитца. — Да никто не может вырастить ребёнка, ни разу его не обидев, — он начал негромко, привлекая взгляды обоих птиц. — В том и суть, что в какой-то момент начинается вот этот период бунтарства, и как бы сильно ты ни любил, всегда окажешься плохим. Дети так взрослеют. Сепа… серпа… сперм… — Сепарируются, — угадал Столас. — Кто пытается — у тех выходит, я думаю. — Ну ты пытался. Смотри, маленький комментарий задел. Короче, я читал об этом, — принц распахнул глаза настолько красноречиво, что он не смог не исправить себя. — Слушал аудиокнигу. Чё пристал? В общем, я на маму так злился какое-то время. Было дело… Вия не поняла, почему он так резко погрустнел. — Не на отца? — удивился Столас. — На него в первую очередь. Для тех, кто не шарит за моё семейное древо, — он усмехнулся, обратившись к Октавии, — мой отец был уебаном, а мама — типа твоего папаши. Тоже пылинки сдувала всю жизнь, старалась помочь как-то, защитить. И я её очень любил, но даже на неё находил причины обидеться. Блитц коснулся черепка на шее, предаваясь воспоминаниям о том, как будучи малолетним тупым пацаном срывался на маму за всякую хрень. Начиная с «зачем ты меня такого вообще родила» и заканчивая «не лезь ко мне, ты мне не нужна». Он себе из прошлого хотел бы набить за эти слова ебало. Она была его единственной опорой в цирке. Когда цирка не стало, Блитцо погиб навсегда вместе с ней. — И, знаешь, я бы очень хотел перед ней извиниться за это. Сказать спасибо за всё, что она сделала. Просто увидеть её теперь и узнать, что она обо мне думает. Октавия почувствовала, что ей не нужно задавать этот вопрос. Но интерес взял верх. — И почему ты не можешь этого сделать? — Она умерла. Ну естественно, дура! — Около пятнадцати лет назад. Ты уже тогда малолетняя где-то была, вот прикол, — с трудом, но он всё же вернул на лицо прежнюю усмешку и подмигнул ей. — Так что не упусти момент. И, повторюсь, не еби себе мозги, давай подключай своё музло. А ты, — он посмотрел на Столаса неожиданно серьёзно, — отъебись от себя, родитель-номер-один, ты молодец и без попыток не оставить на дочке ни единой психологической царапинки. Тем более, она уже пережила токсичные отношения между родителями и развод — гейм овер, попробуйте ещё раз! Я всё сказал! Столас одарил его благорадной улыбкой. Вия, немного поколебавшись и так и не ответив никак на их слова, всё-таки подключила телефон по блютузу. Потихоньку они стали сворачиваться по домам.

***

Что Вию приятно поразило в этой поездке — так это то, что Блитц периодически расслаблялся настолько, что качал головой в такт её «депрессивным» и «похоронным» песням, а названия некоторых даже спросил, чтобы добавить в свой плейлист. Это было… мило с его стороны? Октавия не понимала, что вообще пошло так. Они не должны были найти общий язык, не должны были общаться и уж тем более у них не должно было случиться душевного разговора на троих — ни при каких условиях! Но он действительно оказался не таким уж и ёбнутым. Нет, ну то есть. Ёбнутым. Но не настолько, как принцесса полагала раньше. Он высадил её у своего дома, как она и просила, и набрал Луне уже третий раз за последние пятнадцать минут, чтобы её не пришлось долго ждать. Это же некрасиво, верно? Не по этикету? А сам со Столасом поехал во дворец: не мудрено чем заниматься, пока дочки нет поблизости. И пока они ехали, Столас задумчиво пялился в окно. Настолько задумчиво, что Блитц в режиме реал-тайм ощутил, как желание трахаться от этого видка с каждой секундой всё больше и больше пропадает. Он не хотел спрашивать, но спросил: — Ты в порядке? Принц отвлёкся от пейзажей снаружи. Слова, которые сказали ему дочка и парень, крутились в голове без остановки, снова и снова, заглушая все эмоции и превращаясь в тяжёлые сложные мысли. — Ты не против, если мы просто побудем вместе? Ну там… пообнимаемся, выпьем, посмотрим что-нибудь? Блитца чуть не пробило крупной дрожью. Романтика без секса давалась ему тяжело, и признать «да, я хочу просто провести с тобой время» было стыдно, так сука стыдно, что аж сводило челюсть. Что он там говорил Октавии? — Ок, — пиздец молодец. Классно ответил. Столас молчал ещё какое-то время. Но после задал ещё один вопрос: — Ты правда думаешь, что я хорошо справляюсь с ролью отца? Или ты это сказал, чтобы поддержать меня? Блитц почти простонал. — Да. — Что «да»? — Пизда, — совсем без юмора выдохнул он. — Я всегда говорю, что думаю. Столас мягко улыбнулся. — Откровенная неправда. — Как скажешь, — и пожал плечами. И это ощутилось, как укол в сердце. Уклончиво Блитц, конечно, ответил, но впечатление сложилось такое, будто он просто привычно плюнул в лицо ложью, которую Столас хотел бы услышать. Чтобы его не обидеть. Или чтобы его не бросили. — Я люблю тебя, — прошептал принц. Блитц сделал вид, будто не услышал: ком в горле помешал ему ответить тем же. Как всегда. Когда они подъехали ко дворцу, на телефон Столаса пришло новое сообщение. Даже будучи сосредоточенным на грядущем вечере с возлюбленным, он решил посмотреть: вдруг там что-то важное. И увидел, что от дочери ему пришла фотография. Они с Луной на фоне старого серого забора, где баллончиком граффити-надпись: «пошёл нахуй, папа» — в сердечке.