Часть 11
29 октября 2025 г., 12:04
Примечания:
https://t.me/perevodi_dsmp_f1
Привет,
Я знаю, что прошло много времени с тех пор, как мы в последний раз разговаривали... не то чтобы это действительно считалось разговором, не так ли? Ты не ответишь на это письмо, черт, ты даже не получишь его. Не то чтобы ты мог.
Мне уже двадцать один пятнадцать, а значит, прошло шесть лет с нашей первой встречи. Безумно быстро летит время - иногда кажется, что это было только вчера. Хотелось бы, чтобы это было вчера, потому что это означало бы, что ты еще жив.
Я бы спросил, как ты, но на этот вопрос я могу ответить сам. Хотелось бы, чтобы все было по-другому, понимаешь? Чтобы у меня хватило смелости сбежать до того, как тебе пришлось умереть, до того, как я так облажался, что тебя убили. Если сказать, что ты умер, это будет звучать так, будто ты умер по естественной причине. Звучать так, будто тебя не убили.
Все равно трудно поверить, что тебя больше нет. Что ты никогда не вернешься... Сколько лет прошло? Четыре? Я должен смириться с этим, тебе не кажется? Это было так давно, дольше, чем то, сколько я тебя знал, и все же...
Честно говоря, я не могу сказать, почему я пишу тебе, почему я никогда не "писал тебе" до этого. У меня было много времени в хранилище Пандоры, которое я мог бы использовать, чтобы написать тебе, но вместо этого - по какой бы причине это ни было - я решил, что сейчас самое подходящее время для этого.
А может, это и не странно, ведь когда я застрял в тюрьме, я не знал, как жить дальше. Знаете, формально я был приговорен к пожизненному заключению. У меня был пожизненный срок, и, честно говоря, я не ожидал, что когда-нибудь выйду на свободу. Нет, это не совсем так; я рассчитывал, что меня когда-нибудь выпустят, но не так рано. И уж точно не из-за причины, по которой это в конце концов произошло.
Ну. Я до сих пор не знаю, было ли это хорошим решением или нет - не говорить им свой настоящий возраст... Если бы я сказал им раньше, возможно, все сложилось бы иначе. Я не понимаю, но у них у всех какая-то странная мораль, когда речь заходит о возрасте и о том, как следует обращаться с несовершеннолетними. Я бы не хотел, чтобы со мной обращались как с ребенком (я же не слепой, я вижу, как они обращаются с другими несовершеннолетними - Томми и Таббо, Ранбу, Пурплед), и, наверное, так бы и случилось, если бы я им сказал... То есть теперь, когда они знают, это все равно случилось.
Они знают.... Я имею в виду мой возраст. Я не думаю, что кто-то действительно знает, что произошло - Фил, наверное, знает больше всех. Они знают об армии и о том, что я бывший солдат, но они не знают, что произошло в деталях, и я надеюсь, что они никогда об этом не узнают. Я думаю, что они будут жалеть меня, найдут какую-нибудь глупую причину. Может быть, из-за моих родителей и сестры? Из-за моего возраста? Возможно... нет, определенно из-за тебя.
А я... я не думаю, что смогу это сделать. Их вина и их сожаления уже достаточно плохи... они - в основном Паффи, Сэм, Фил. Сапнап и Джордж, но Сэм не так плох, как остальные, по крайней мере, больше.
У меня есть Панз и Бэд. И Хоуп, я не могу забыть о Хоуп. Это моя кошка, я уверен, что ты бы ее полюбил. Она нашла меня, когда я гулял по СМП - моему СМП. Не знаю, могу ли я больше так его называть. Я создал этот мир, я его Админ, я все еще его хозяин, но я не знаю, не знаю.
Боги. Я прыгаю между темами. Хоуп. Точно. Она, наверное, лучшее, что случилось со мной за последние годы. Может быть, лучшее, что когда-либо случалось - не считая дуэли с Техно. Я не знаю, как объяснить, но она, наверное, единственная причина, по которой я все еще здесь. Я не могу оставить ее одну, понимаете? СМП - не лучшее место для животных.
Там были войны - странно называть их так. Как-то не очень уместно - там были... драки, потому что люди убивали чужих питомцев. Я не знаю, как можно так поступать; я всегда заботился о животных вокруг себя в том числе и о тех, которых использовал для своего плана.
Если с Хоуп что-то случится... нет. С ней никогда ничего не случится, клянусь. С ней ничего не может случиться. Я не думаю, что переживу это.
Зачем я вообще пишу тебе все это? В этом нет никакого смысла, кроме того, что мне кажется, что ты единственный, кто меня слушает. Действительно слушаешь. Все остальные... я не знаю. Я просто... я просто хочу, чтобы все было по-другому. Но я ведь мало что могу сделать, правда?
Я до сих пор не обрел семью и дом, которые обещал тебе... Это заставляет меня задуматься, понимаешь? Заставляет задуматься, была ли вообще семья в моей судьбе.
Я думаю, ты был моим единственным.
Думаю, это больше не имеет значения. У меня есть Хоуп. Она такая же семья, как и все остальные. Ты и Хоуп. Что бы я отдал, чтобы снова увидеть тебя, чтобы ты встретился с Хоуп.
Мне очень жаль. Мне так чертовски жаль. Жаль, что я не могу путешествовать во времени вместо того, чтобы воскрешать мертвых.
Я о многом жалею - о твоей смерти, возможно, больше всего. Мне жаль. Боги, сколько бы я ни повторял, это ничего не изменит. Это не вернет тебя, и это не исправит ситуацию.
Но, по крайней мере, война закончилась.
Может быть, я наконец-то смогу отдохнуть.
:)
Прошло много времени с тех пор, как он называл кого-то своим другом. И еще больше времени прошло с тех пор, как он в это поверил.
Он поднимает глаза от Хоуп и наклоняет голову. "Что ты имеешь в виду?"
Панз встречает его взгляд. "В моих глазах мы никогда не были просто нанимателем и наемником. По-настоящему... Я видел в тебе друга. Я и сейчас вижу в тебе друга. Это... это, собственно, и есть причина, по которой я остался". Он серьезен, в его лице, в голосе нет и намека на шутку. И почему-то это все равно похоже на ложь, на плохую шутку, на легкий способ заставить его забыть и простить.
Никто не остается из-за него.
"Из-за меня?" - повторил он, насмехаясь. "Ты шутишь". Он хотел бы поверить в это, мог бы поверить, как хотел бы поверить в каждую ложь, которая слетала с губ Паффи, как в каждое обещание Бада, как в каждую помощь, которую ему предлагали.
Он не думает, что сможет поверить в это, даже если это будет исходить от Панза. Панза, который был на его стороне с самого начала СМП, который ни разу не изменил своему решению остаться с ним, который следовал его плану без малейшего намека на сомнения, который когда-то был другом. И кто до сих пор им остается?
Панз качает головой. "Нет. Я... я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Что ты не наделал глупостей... Это, вроде как, не очень хорошо получилось, но... да".
В голосе Панза, в его позе, в его словах нет ничего, что могло бы навести на мысль о том, что они лгут, и все же ему трудно поверить, что это не просто Панз пытается подбодрить его.
Он беззлобно смеется: "Ладно".
Панз вздыхает, откидывается назад, стараясь не упасть. "Я знаю, что ты мне не веришь, и это нормально. Просто... просто знай, что есть люди, которым ты небезразличен, хорошо?" Кто, кроме Панза, действительно заботится о нем? Может быть, Бэд. Может быть, Фил. Может быть. Остальные... он не сомневается, что им не все равно, он просто сомневается, что так будет всегда.
В следующий раз, когда он облажается, когда совершит ошибку, когда даст им понять, что есть что-то, над чем он работает, что есть план...
Он не знает, отнесутся ли они к этому с пониманием - точнее, он знает, что они этого не сделают.
Несмотря на их слова о том, что он может измениться, несмотря на то, что они говорят ему, что хотят помочь, он знает, что они все еще боятся его. Они все еще ждут, что он исчезнет и вернется с армией, забрав то, что по праву принадлежит им, их дома и их землю. (Никто не должен знать, что такого плана не существует - что такого плана никогда не было. Он никогда бы не стал. Он не думает, что сможет).
Панзу не все равно. Бэду не все равно. Сэма больше нет. Паффи не понимает. Фил - это Фил, отец обиженных детей, из чьих домов он забрал в третий раз. (Он все еще не понимает, почему Фил хочет ему помочь, но, возможно, это просто кровоточащее сердце отца, который думает, что может спасти потерянного ребенка).
"Это тоже похоже на ложь, Панз", - говорит он, и голос его дрожит сильнее, чем ему хотелось бы. (Не то чтобы ему было что скрывать. Он плакал перед Панзом, цеплялся за него, как утопающий. Может, так оно и было. А может, и сейчас). "Но ладно, я тебе верю, и что теперь?"
"Что значит "и что теперь"?" В голосе Панза звучит растерянность.
"Что это меняет?" - спрашивает он, потому что больше спросить не о чем. Людям не все равно, и что теперь? Что это меняет для него? Что это меняет для них? Им все равно.
Панз пробормотал. "Я просто... может, это и не изменит ничего в грандиозной схеме вещей, но просто... это может изменить что-то для тебя".
"Для меня", - повторяет он, отстраняясь.
Изменить что-то для него? Он рассеянно снова начинает гладить Хоуп. Наступит ли когда-нибудь день, когда что-то действительно изменится для него? Наступит ли когда-нибудь день, который изменит его жизнь настолько, что она станет достойной того, чтобы жить? Может быть, он всегда был обречен приносить несчастья, вред и смерть.
Он не знает.
«Для тебя», — подтверждает Панз; он чувствует, как их глаза смотрят на него.
Он хочет согласиться, хочет подтвердить, что, по его мнению, из-за этого все может измениться. Он хочет. Но не может. По крайней мере, пока.
«Может быть... однажды», — бормочет он, наблюдая, как Хоуп трется головой о его ногу.
«Знаешь», — начинает Панз, барабаня пальцами по ноге. «Ты знаешь, что не нужно верить, что вдруг все станет лучше, потому что это явно не произойдет — все не изменится за один день. Все не может стать лучше за день или два. На это нужно время». Он делает паузу. «Много времени».
Он не знает, сможет ли он справиться с этой задачей. В некоторые дни ему трудно дышать. Трудно признаться себе, что он не в порядке, что он не так хорошо себя чувствует, как хочет, чтобы другие думали. Что он не просто Дрим, уверенный в себе спидраннер, который легко убивает эндер-драконов. Что он не просто тиран в незерите и со смертоносным топором.
Это требует усилий и времени. Времени. Времени, которого у него нет, хотя ему всего двадцать один пятнадцать. Времени, которое у него должно быть. Времени, которое должно быть легко найти.
«Времени, которого у меня нет», — говорит он, не успев себя остановить. Он не хотел говорить это вслух, не хотел, чтобы Панз узнал.
«Что ты сказал?» Между бровями Панза появляется морщина.
Он просто качает головой. «Ничего». Он выдыхает. «Я просто имел в виду, что это займет много времени».
Очевидно, что Панз знает лучше, что они знают, что это не то, что он сказал, но они не спрашивают снова. «Хорошо», — просто говорит Панз.
«Это занимает время», — повторяет он, как будто пытается убедить не только Панза, но и самого себя в том, что он сказал.
«Много времени», — соглашается Панз, их взгляд по-прежнему тяжело давит на него. «Начав терапию, нельзя просто ожидать, что у тебя больше не будет проблем. Нельзя просто встать после сеанса и стать лучшим человеком, «исцелиться». Так не бывает». Они медленно кивают, как будто это делает его слова более убедительными. Руки сложены вместе. «Иногда это может занять годы, и именно поэтому ты тоже должен хотеть выздороветь».
«Я знаю». Он знает. Он знает. Иначе он бы никогда не оказался здесь, верно? В противном случае он бы тренировался, чтобы стать еще лучше в паркуре, спидране или пвп. В противном случае он бы не сидел на месте ни секунды. В противном случае у него все еще были бы друзья, семья, дом.
Он знает.
«Особенно если речь идет о годах и годах нелеченной травмы», — подчеркивает Панз, как будто они хотят заставить его что-то понять.
«Я знаю», — повторяет он, больно впиваясь ногтями в ладони.
Панз вздыхает, гладя Хоуп по голове. «Послушай, Дрим. Я не пытаюсь заставить тебя пойти на терапию, но если ты хочешь поправиться, если ты хочешь двигаться дальше, то тебе стоит об этом подумать. Я не заставлю тебя делать то, чего ты не хочешь, но тебе стоит серьезно об этом подумать».
«Спасибо, Панз», — тихо говорит он, разжимая руки. Он не знает, почему запнулся на первом слове — а может, и знает. Давно он никому не благодарил. Давно не было повода благодарить кого-то. Давно он не хотел этого делать.
Панз мягко улыбается ему. «Ты знаешь, что я всегда буду рядом, чтобы помочь тебе. Просто... просто напиши мне, если тебе что-нибудь понадобится».
———————————————
Привет, Бэд,
Как ты? Я в порядке. Панз навестил меня несколько дней назад и дал мне еще несколько своих толстовок, потому что я больше не хочу носить свои. Все идет так хорошо, как только может быть. Хоуп никогда не оставляет меня одного дольше, чем на несколько минут, когда она охотится, что очень приятно. Прошло столько времени с тех пор, как я был в компании животных, и я не думаю, что когда-нибудь променяю все это на что-то другое, если смогу создать команду мечты.
Я знаю, что прошло всего несколько дней с тех пор, как ты навестил меня (по крайней мере, сейчас, когда я пишу это письмо), и ты, возможно, удивляешься, почему я делаю это, а не просто говорю с тобой. Или почему я просто не отправил тебе сообщение.
Но правда в том, что я не знаю, отдам ли я тебе это письмо когда-нибудь — может быть, я его уничтожу, а может быть, спрячу, и к тому времени, когда я его снова найду, оно уже не будет нужно. Хотя я не настолько оптимистичен.
Просто ты знаешь, что я никогда не был хорош в выражении своих эмоций, я всегда прятался за маской, доспехами и оружием, и, если честно, я бы хотел, чтобы так и осталось, так было бы проще. Но прошлое не изменить, поэтому я пишу письмо.
Я хочу сказать тебе спасибо. Я знаю, что ты строго к себе относишься, потому что не помог мне, когда я был в тюрьме, несмотря на то, что знал об условиях, но, пожалуйста, не стоит тратить на это свое время и энергию. Тебе не нужно быть строгим к себе, потому что ты был одержим и подвергся промыванию мозгов яйцом — никто никогда не будет тебя за это винить, я тоже.
Ты сделал все, что мог, и я буду вечно благодарен тебе за это.
Прости, что я планировал использовать Скеппи против тебя — мы уже говорили об этом, но я не думаю, что смогу когда-нибудь достаточно извиниться. Я знаю, что не должен был этого делать. Были другие способы, другие решения, другие исходы. Я не жду, что ты простишь меня за это, но все равно хочу сказать «прости».
Я не заслуживаю этого.
Спасибо, Бэд. Спасибо за все.
Я люблю тебя. Береги себя — надеюсь, ты снова сможешь быть счастливым.
Дрим
PS: Передавай Скеппи привет от меня. Или не передавай. Я пойму, если он не захочет больше никогда меня слышать.
пока не попал в тюрьму. Но сейчас он почти не выходит на улицу, почти не бродит по СМП, почти не покидает территорию вокруг Общественного Дома.
Он не помнит, когда перестал чувствовать себя самим собой.
Он откидывает голову назад, пока не упирается на стену Общественного Дома, и наслаждается спокойствием. Это странно — или, может, и не странно. Это не та же зловещая тишина, что в Пандоре, в черном ящике. Здесь он слышит не только падающую лаву, тиканье часов и капание плачущего обсидиана — здесь он слышит шелест листьев и тихое журчание воды.
Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал себя так расслабленно, как будто ему не нужно постоянно оглядываться, как будто он может просто закрыть глаза и вести себя так, как будто ничего за последние два с половиной года, не было.
Только все это произошло. Только теперь невозможно даже не думать об этом. Одиночество всегда так на него действовало — он не помнит времени, когда не думал о прошлом, настоящем, будущем. О своей смерти. И хотя он изо всех сил старается, он не может закрыть глаза и увидеть что-то еще, кроме плачущего обсидиана и лавовых стен.
Тем не менее, он не думает, что за последние недели, месяцы, годы был хоть один день, когда он чувствовал себя так же хорошо, как сейчас — не хорошо, никогда не хорошо, просто достаточно хорошо, чтобы функционировать, оставаться здесь, в Общественном Доме, с Хоуп, слушать шум ветра в деревьях и щебетание птиц. Достаточно хорошо, чтобы продолжать жить, игнорировать страх снова оказаться запертым в Пандоре, расслабить руки и перестать теребить повязки.
Но, конечно, конечно, все не может оставаться таким же спокойным, как сейчас. Конечно, ему не удастся насладиться одним днем солнца, тепла и свободы. Конечно, он не может.
Он — Дрим, больше монстр, чем человек, больше диктатор, чем друг, больше ребенок-солдат, чем личность.
Он — Дрим, и у него не должно быть ни одного дня, когда он не чувствует, что ему нужно сбежать из своей кожи, своей маски и своих повязок.
Он не открывает глаза, когда слышит шаги. Не выпрямляет спину и не встает, чтобы поприветствовать этого человека. Не пытается выглядеть дружелюбным и гостеприимным.
Он не хочет этого — как бы по-детски это ни было. Он не хочет этого, особенно если это Томми из всех людей прерывает те немногие моменты тишины и покоя, которые он получил.
«Сука».
Он не реагирует на то, как его приветствуют. Это неудивительно — он совсем не удивлен. Не удивлен словам, не удивлен тем, что Томми пришел испортить ему день, не удивлен тем, что он уже это сделал.
Он сжимает губы, контролирует дыхание (он не развалится в присутствии Томми, он никогда не развалится), а затем поднимает глаза. « Что ты здесь делаешь?» Он ненавидит, как устало он звучит — он должен был звучать скучно, равнодушно, а не устало, не изможденно. «Ты один?»
Также неудивительно, что Томми здесь один, что Томми все еще пришел к нему, хотя все пытаются держать их как можно дальше. Они даже не должны разговаривать друг с другом, но Томми всегда был таким. Он никогда не слушал никого, кроме Уилбура, и как-то трудно представить, что с тех пор он сильно изменился.
«Конечно, я один!» Томми уже звучит сердито. Очевидно, что этот разговор будет таким же веселым, как и последний. Он так устал и так, так устал от всего этого. «Ты уже знаешь, почему я здесь».
Он хотел бы знать. Он хотел бы знать, потому что тогда он мог бы сократить визит Томми и насладиться днем с Хоуп — которая, надеюсь, держится как можно дальше от Томми — сидя на солнце и не замерзая внутри.
Он наклоняет голову, продолжая смотреть на Томми. «Я не могу так сказать».
Лицо Томми искажается, и он выглядит еще более разъяренным, чем раньше. «Что, черт возьми, ты рассказал остальным, что они выпустили тебя из тюрьмы?»
Он моргает, а потом моргает еще раз. Он не знает, что ожидал услышать из уст Томми, но точно не это. «Ты об этом спрашиваешь?» — он смеется, хотя в ситуации, в которой они сейчас находятся, нет ничего смешного. «Ты же знаешь, что это из-за моего возраста. Мы уже говорили об этом, Томми».
Он говорил об этом столько раз, что не думает, что сможет сделать это снова, не испытывая желания заставить другого замолчать. Он не сделает этого — он не может этого сделать, у него нет оружия, нет силы, нет техники — но желание все равно остается. Если он умрет, то умрет, не так ли? По крайней мере, когда он умрет, никто не будет его беспокоить по поводу его возраста.
«Это не может быть единственной причиной», — скривился Томми. «Как ты убедил моего отца помочь тебе? Как Таббо...» Томми замолчал, и его брови сдвинулись еще ниже.
Таббо? А какое отношение к этому имеет Таббо? Он понимает Фила — он разговаривал с Филом, Фил предложил ему помощь, и нет никакой возможности, чтобы Томми не знал об этом после того, как Томми нашел его сидящим на диване в доме Фила с чашкой горячего шоколада в руках.
А Таббо? Таббо не имеет никакого отношения к этому. Он ни разу не разговаривал с Таббо за все это время, Таббо не пытался связаться с ним, не предлагал поддержки, не делал ничего, так почему же Томми упомянул Таббо?
Он не уверен, насколько странным ему показалось, что Таббо не пришел навестить Уилбура вместе с Томми, но он предположил, что это было связано с другими причинами, такими как обязанности, которые Таббо, возможно, имел в Сноучестере, или из-за ребенка, которого он и Ранбу, по-видимому, усыновили. Но может быть... может быть, есть другая причина?
Может быть, причина, по которой Таббо остался, а Томми пришел навестить Уилбура, отличается от той, о которой он думал.
«Послушай, Томми», — вздохнул Дрим, подняв голову от стены и выпрямив спину. «Я бы с удовольствием дал тебе ответы, но это никогда не было моим решением».
Он не планировал выходить из тюрьмы и не думал, что сможет сделать это так быстро, но, конечно же, какой-то гремлин должен был вмешаться и заставить их раскрыть секрет, о котором они никогда не должны были узнать, секрет, который он был готов унести с собой в могилу. Секрет, который должен был остаться секретом навсегда.
Но так не случилось. Так не случилось, и он даже не смог защитить себя, не смог остановить Томми, не смог скрыть свое лицо, свою личность, свой возраст, не смог сохранить свою маску. Он не смог ничего сделать.
Томми фыркает. «Трудно поверить, потому что, насколько я слышал, тюрьма была частью какого-то плана. Не веди себя, как будто я идиот».
«Тогда не будь глупым», — хочет он сказать, но кусает себя за язык, пытаясь придумать лучший способ сказать Томми, что он идиот. Он не хочет провоцировать Томми еще больше, чем уже делает своим присутствием, и, может быть, если он не будет делать этого открыто, Томми перестанет его беспокоить и уйдет раньше, чем планировал. Он может надеяться.
«Верь во что хочешь», — наконец говорит он. «Если хочешь ответы, иди к отцу и спроси его. Или спроси Паффи, разве она не твой терапевт? Уверен, она сможет дать тебе лучшее объяснение, чем я».
Потому что на его вопрос до сих пор не ответили, потому что он до сих пор не знает почему его возраст ухудшает ситуацию, потому что все, что ему предложили, это слова: «Мы должны были помочь тебе еще до того, как узнали твой возраст». Но как он может им поверить, когда знает, что они бы этого никогда не сделали? Когда он знает, что единственной причиной, по которой они пришли к этому пониманию, был его возраст?
Он так устал от того, что все они пытаются убедить его, что его возраст не был решающим фактором для того, чтобы не запереть его снова в Пандоре, чтобы оказать ему помощь, которой он никогда раньше не получал, чтобы попытаться наладить их отношения и исправить все, что они натворили.
«Я знаю, что ты лжешь», — резко говорит Томми. «Какой у тебя, блядь, план?»
Нет никакого плана. Его план закончился с хранилищем, с тюрьмой, с падением, раскаленной лавой и холодными, острыми обсидиановыми стенами. Он закончился тикающими часами, пустыми книгами и грязным светящимся камнем в углу его камеры.
А теперь, когда он вышел, нет никакого плана. Нет пути, по которому можно было бы идти, нет цели, которую можно было бы достичь, нет ничего, чем можно было бы заняться. Теперь, когда он на свободе, он проводит время, сидя в своей комнате или перед Общественным Домом, пытаясь забыть о черных палатках, снежных биомах и кровавых улыбках, а кошка следует за ним, не отставая ни на шаг. Теперь, когда он на свободе, ему нечего делать, он ничего не хочет делать. Теперь, когда он на свободе, дышать стало труднее, чем когда-либо прежде.
«Нет никакого плана». Он смотрит на место, где в последний раз видел Хоуп, но все еще не может ее разглядеть. Так лучше — для нее это безопаснее, хотя он предпочел бы видеть ее, гладить ее, убедиться, что с ней все в порядке. «Давай договоримся, ладно? Ты оставишь меня в покое, я оставлю тебя в покое, и мы больше никогда не встретимся. Как тебе такая идея?»
Он уже знает, что Томми ответит «нет». Он знает Томми достаточно долго, чтобы понимать, что Томми перестанет его донимать только тогда, когда получит ответы, которые хочет, но он не может дать их Томми. Он не может, потому что сам не знает их, потому что хочет знать не меньше, чем Томми. Потому что прошло уже несколько недель, и до сих пор никто не смог объяснить это так, чтобы ему не захотелось их задушить.
Томми оскаливает зубы. Отлично, ему удалось еще больше разозлить Томми. «Иди нахрен! Я не уйду, пока не получу ответы».
«Ответы, которые я не могу тебе дать», — говорит он слишком насмешливым тоном. Томми не знает, когда заткнуться, когда перестать говорить, а он, с другой стороны, всегда знал. Он всегда знал, но игнорировал это в последние три года, он не делал этого раньше, и не думает, что остался бы здесь, если бы делал. «Может быть, я смог бы ответить тебе, если бы ты задал мне вопросы по-лучше». Он улыбается тонкой улыбкой.
Пальцы Томми дергаются в его сторону, как будто он вот-вот достанет топор или меч и сразит его. Убьет его навсегда. Может быть, это лучший — самый лучший — исход. «Ты точно знаешь, о чем я говорю! Я не идиот, сукин сын».
Он закатывает глаза: «Если ты так говоришь». Ничто из того, что он скажет, не убедит Томми в обратном.
«Я хочу, чтобы ты исчез из моей жизни», — говорит Томми, стиснув зубы, вместо того, чтобы кричать на Дрима, чтобы тот перестал лгать, начал говорить правду, начал давать Томми ответы, которых тот так отчаянно жаждет.
И это почти удивительно. Это почти удивительно, но уже давно ничто не могло по-настоящему удивить его, поэтому он просто закатывает глаза и дышит, чтобы сохранить спокойствие.
Ему приходится сжимать руки в кулаки.
«Тогда мы согласны хотя бы в одном вопросе», — говорит он, и в его голосе нет ни капли эмоций. «Слушай, я тоже не хочу, чтобы ты был в моей жизни, так что если бы ты мог сделать мне одолжение и просто уйти, это было бы замечательно». Если бы было так легко заставить Томми уйти, если бы простые слова могли заставить Томми понять, что ему нужно уйти, что ему нужно заткнуться, что он здесь нежеланный гость, может быть, все сложилось бы по-другому. Может быть, они не стояли бы перед этим общественным домом. Может быть, Хоуп никогда бы его не нашла.
Лицо Томми покраснело, он тяжело дышит: «Послушай меня! Послушай! Потому что ты не слушал, когда я тебе только что это говорил. Я уйду, когда ты дашь мне ответы!»
Ответы, которые он не может дать. Его ногти впиваются в кожу, удерживая его на месте, напоминая ему о его цели — остаться в покое и продолжать наслаждаться жизнью. В любом случае, уже слишком поздно. Томми уже испортил этот прекрасный день.
«Я не могу дать тебе ответы, Томми!» — он невольно повышает голос, видит, как Томми вздрагивает, и игнорирует это. «У меня их нет!» Он ненавидит признавать, что он так же беспомощен, как и Томми. Он ненавидит это так сильно — он всегда гордился тем, что знает секреты, мотивы и цели. Он всегда гордился тем, что знает вещи, о которых никто — никто — не должен знать, что знает самые сокровенные, самые мрачные секреты людей.
А теперь он знает не больше, чем Томми. Это позор. Это позор и стыд.
«Ты врешь». Томми смотрит на него холодными глазами, и ему хочется, чтобы это было действительно так. Чтобы он лгал, чтобы он точно знал, что происходит, чтобы все это было частью плана по захвату мирового господства, чтобы стать тираном, каким его действительно видят люди.
Он пожимает плечами. Если Томми ему не верит, это не его проблема — главное, чтобы Томми оставил его в покое и перестал его беспокоить. «Ты уже в третий раз это говоришь. Если хочешь в это верить, верь».
Он знает, что разговор не закончился; по крайней мере, для Томми (для него он закончился еще до того, как начался), но все равно встает, поворачивается, чтобы уйти и запереться в своей комнате, ожидая в любой момент услышать злое «сука!».
«Я вижу, у тебя есть кошка», — слышит он вместо этого.
Он не думает, что когда-либо поворачивался быстрее, чем сейчас; он все еще заставляет себя сохранять спокойствие, подавляет панику, старается, чтобы его голос и дыхание были как можно более ровными. «И?»
До того, как Томми упомянул Хоуп, он не мог ее видеть, но теперь она стоит на подоконнике и смотрит на него. Томми не должен был ее видеть — не должен был никогда о ней узнать.
Томми наклонил голову; ему не нравится выражение лица Томми. «Я не ожидал, что у тебя еще остались привязанности. Разве ты не говорил об этом?»
Говорил — много раз. Но чтобы избавиться от всех своих привязанностей, ему нужно было бы уничтожить этот сервер. Нужно было бы убить каждого человека в этом мире.
«Отвали», — говорит он, звуча более уставшим, чем планировал. Он просто хочет покоя, хочет, чтобы его оставили в покое, хочет проводить дни с Хоуп, без попыток навязать ему терапию, без надоедливых детей, без кого-либо вообще.
Томми насмешливо фыркает.
На мгновение он закрывает глаза. «Нет ответов, Томми», — наконец говорит он, стараясь не стиснуть зубы. «Я не могу дать тебе объяснение, почему я вышел из тюрьмы, кроме как из-за своего возраста. Прими это как хочешь. Мне все равно».
«Не может быть, чтобы ты вышел только из-за своего возраста! Что ты наделал?!»
Иногда даже сейчас бывают моменты, когда он жалеет, что у него нет топора и той силы, которая была у него до тюрьмы.
«Мы уже говорили об этом. Тебе сошло с рук все твоё дерьмо из-за твоего возраста, а теперь люди оправдывают мои действия тоже из-за моего возраста. Всё просто. Даже такой, как ты, должен это понимать». Он не может удержаться от того, чтобы добавить последнюю фразу. Томми и так уже злится.
Томми прищуривает глаза. «Как ты добился того, что все тебя жалеют?»
Он не делал ничего, чтобы вызвать у кого-то жалость. Он даже не хотел этого — но Томми не понимает, потому что для него, по-видимому, невозможно, чтобы кто-то испытывал к нему хоть малейшую жалость, кроме как в результате манипуляции.
«Дети-солдаты, Томми. Тебе это ничего не говорит?» Он наклоняет голову. «Разве не поэтому тебе и предложили всю эту помощь?» Даже ему самому его голос кажется приторно сладким.
«Ты мани...»
Он перебивает Томми, не дав ему закончить фразу: «Я никем не манипулировал. Если и есть чья-то вина в том, что мы здесь, то это твоя».
Если бы Томми подождал еще несколько секунд после того, как оживил Уилбура, если бы Томми начал думать, прежде чем действовать, если бы Томми в приступе детской ярости не сбил маску, они бы не оказались здесь. Они бы не стояли перед Общественным домом, рядом с ним не сидела бы кошка. Он по-прежнему был бы окружен черным обсидианом и сладким, сладким воздухом.
«Это не моя вина». Голос Томми дрожит, как будто он сам пытается поверить в эти слова, как будто за ними не стоит столько уверенности, сколько он хочет выразить, как будто в его голове звучит маленький голосок, говорящий ему, что он не прав, что это его вина.
«Ты уверен?» Он поднимает бровь. «Потому что, если я правильно помню, это ты сбил маску с моего лица. Если бы ты этого не сделал, никто бы никогда не узнал. По крайней мере, не от меня». Или от кого-либо другого. Единственные люди, которые знали, мертвы или находятся в других вселенных. Ни один человек в этом мире, может быть, даже в этой вселенной, не знал о его реальном возрасте, о Короле и его Армии Администраторов — и никто никогда не должен был об этом узнать.
Он не думает, что когда-нибудь перестанет испытывать горечь по поводу этого.
«Иди нахер», — шипит Томми.
«Иди нахер и ты, Томми». Боги. Он так, так устал. «Просто оставь меня в покое. Наша история закончилась. Она закончилась уже давно». Она закончилась в тот день, когда его бросили в тюрьму, в тот день, когда все должны были повернуться против него, в тот день, когда он угрожал Таббо смертью и издевался над Томми с помощью поддельных дисков.
Так и должно было остаться.
Он поворачивается, не намереваясь больше смотреть на Томми.
«Закончил? Разве ты не говорил мне обратное?» Удивление в голосе Томми могло бы показаться забавным, если бы не тот факт, что его день был испорчен и он хочет только одного — спать и игнорировать все и всех вокруг.
Он сжимает губы, заставляя себя не искать Хоуп. «Хранилище было нашей последней остановкой. Больше ничего нет. Двигайся дальше».
«Двигаться дальше?» Томми безрадостно смеется. «Ты меня обидел!» Вот оно снова. Он не понимает.
«Я тебя не обидел!» — выпаливает он, потому что это не так. Он не обидел. Он не обидел бы.
Томми молчит, и на мгновение, на одно мгновение, он думает, что, может быть, это все, что Томми развернется и оставит его и Хоуп в покое навсегда.
На мгновение он настолько наивен, как будто последних восьми лет не было, как будто его родители все еще живы, как будто солдаты не оставили его еще дышащую сестру лежать в собственной крови, пока их деревня горела вокруг нее.
«Ты отнял у меня все, Дрим», — тихо говорит Томми, и почему-то это хуже, чем крики Томми, потому что тогда он знает, чего ожидать дальше, он знает, что Томми может сделать, — потому что он знает, что тишина не означает спокойствие, он знает, что Томми все еще зол, он знает. Он все еще слышит гнев в его голосе, все еще слышит разочарование, обвинения и ненависть.
«Ты хотел лишить меня всего, что у меня осталось», — выпаливает Томми, и его голос снова становится громче. «Может, пора тебе почувствовать то же самое!»
Его ноги дрожат. Повязки на его руках не достаточно тугие — Хоуп
«Иди нахрен!» — кричит Томми. «Иди нахрен. Ты все разрушил! Все! И тебе даже не жаль!»
Он...
«Тебе не жаль ничего из того, что ты сделал», — повторяет Томми. Почему он не может... Он должен... не может. «Я ненавижу тебя. Я так тебя ненавижу, блять!»
Хоуп...
Он не может повернуться, не может заставить свое тело двигаться, не может даже повернуть голову, все, что он может сделать, — это стоять, застыв в шоке, с жалобным, болезненным мяуканьем в ушах.
«Ты не сделаешь этого», — выдыхает он.
Его руки снова дрожат. Ему хочется рвать, впиваться ногтями в руки, пока не пойдет кровь, пока не будет чего-то большего, чем просто это — чем просто это оцепенение, где должно быть злость. Где должны быть злость, боль и желание мести.
Томми не сделал этого. Он не сделал. Он... он не сделал.
Глаза его жгут.
«Ты не сделал этого», — шепчет он. «Ты не сделал этого».
Может быть, если у меня хватит смелости...
Скоро поговорим.
Не спи слишком много, Джордж. Сомневаюсь, что это полезно для твоего здоровья.
Дрим
Но если бы он заслуживал этого, он бы не терял все снова и снова и снова, не так ли? Он никогда не заслуживал этого. Теперь он это знает.
Теперь он знает, что не может отвести взгляд от тела Хоуп. Теперь, когда из-за него погибло еще одно невинное существо.
Он всегда будет приносить только несчастья, смерть и войну.
Он поворачивается, отворачиваясь от Хоуп и Томми (который не шевелится с тех пор, как убил Хоуп, который не произнес ни слова, который смотрит на него, как будто ждет какой-то конкретной реакции, как будто Томми ждет, что он начнет кричать, вопить и плакать, как ему хотелось бы). Отворачивается от последнего, что удерживало его здесь...
Больше нет смысла. Нет смысла разговаривать с Томми (его никогда не было), нет смысла оставаться здесь.
Он думал, он надеялся, что есть. Что здесь для него еще что-то есть. Он должен был знать лучше, должен был слушать свой разум, а не сердце.
В этом мире, в этой Вселенной никогда ничего не оставалось. Для него никогда ничего не оставалось, и теперь пришло время наконец принять это. Принять это и двигаться дальше, как он должен был сделать много месяцев назад.
Как он должен был сделать, прежде чем Сапнап нашел его на том утесе в тот день. Как он должен был сделать после того, как посетил Техно. Как он должен был это сделать в тот день в хранилище.
Но он не сделал этого, он не сделал этого, и все закончилось здесь. Все закончилось еще одной смертью, еще большим кровопролитием, как раз когда он подумал, когда он подумал, что, может быть, может быть, и ему тоже удастся двигаться дальше, начать новую жизнь. Когда он подумал, что сможет покинуть этот сервер, сможет покинуть своих друзей, сможет покинуть этот сервер, который когда-то олицетворял новое начало и мир. Когда он подумал, что, может быть, он сможет найти более добрую, лучшую жизнь.
Он должен был знать лучше. Он должен был знать, что для него все никогда не станет лучше.
Он выдыхает, желая почувствовать что-то большее, чем смирение, желая почувствовать ненависть и гнев, желая взять топор и убить Томми — но он не может. Он не может. Он просто так устал. Он просто хочет отдохнуть. Он просто хочет заснуть и больше никогда не просыпаться.
Он просто хочет, чтобы все это закончилось.
Он не думает, что сможет прожить здесь еще один день. Он не думает, что сможет остаться здесь.
«Прости», — шепчет он, когда оказывается достаточно далеко от Томми, достаточно далеко от места, где умерла Хоуп. «Мне так, так жаль. Тебе не следовало со мной знакомиться».
Он не знает, извиняется ли он перед Хоуп. Или перед Корпсом. Или перед всеми теми людьми, которых он увлек с собой в темноту. Может быть, перед всеми ними.
«Может быть, ты бы жил лучше».
Его ногти впиваются в руки. «Прости. Прости за все это».
Он не плачет. Он хочет плакать. Он так сильно хочет плакать.
«Без меня ты все равно остался бы жив».
Он просто хочет умереть.
Пандас Сапнап,
Я не знаю, почему я пишу тебе. Я даже не знаю, почему я вообще начал писать письма, но вот мы здесь, наверное.
Ты знаешь, когда ты навестил меня в тот день в тюрьме, я думал, что все наши отношения закончились, потому что наша дружба закончилась в тот день, когда ты поверил Томми, а не мне, и это моя вина, потому что я все спланировал, но мне все равно больно — а не должно быть. Не должно. Я хотел бы обвинить тебя в этом .
Я хочу злиться на тебя. Я хочу ненавидеть тебя. Я хочу обижаться на тебя за то, что ты поверил Томми, а не мне, за то, что ты бросил годы дружбы, потому что доверился ему, а не послушал меня. О боже. Я хочу кричать на тебя — но я не могу. Я не могу сделать все это. Я думаю, у меня больше нет на это сил.
И все равно это моя вина, что все так обернулось, не так ли?
Ты когда-то был для меня как брат, мой лучший друг, человек, которому я доверял больше всего. Боги, как бы я хотел, чтобы все осталось так. Чтобы мы по-прежнему были Сапнапом, Дримом и Джорджем — командой мечты — с самого начала СМП. Я бы хотел, чтобы мы по-прежнему были лучшими друзьями, чтобы мы по-прежнему были близки как братья. Я бы хотел, чтобы было возможно восстановить нашу дружбу, но я не думаю, что это возможно, я думаю, что уже слишком поздно, я бы хотел, чтобы это просто было невозможно.
Это не имеет отношения к тебе. По крайней мере, не напрямую, но произошли другие вещи. Другие вещи, которые заставили меня понять, что я не могу больше здесь оставаться. И я знаю, что если я поговорил бы с тобой, я бы никогда не смог этого сделать.
То, что произойдет дальше, не твоя вина. Не вини себя — даже если бы ты знал, ты не смог бы меня остановить. Сейчас уже слишком поздно. Может быть, было слишком поздно всегда.
Прости меня. Я просто хотел бы, чтобы все было по-другому. Чтобы я поступил по-другому. Знаешь, я всегда думал, что поступаю правильно, делаю то, что лучше для сервера, для моих друзей, семьи, для всех вас.
Оказалось, что это не так. Я до сих пор не знаю, где я ошибся, что я должен был сделать по-другому, чтобы никогда не дойти до этого — если бы я не лгал королю, если бы все было по-другому, может быть, мы все еще были бы такими же. Но теперь это уже не имеет значения.
Я надеюсь, но не совсем уверен, что ты сможешь прочитать это, если когда-нибудь захочешь. У меня дрожат руки, зрение помутнело. Надеюсь, чернила не размажутся.
Мы могли бы быть гораздо больше. Мы были лучшими.
Прости.
Я люблю тебя.
Я скучаю по нам.
Не забывай есть. Ты же знаешь, что иначе не сможешь нормально сражаться.
Дрим
Он не помнит, когда в последний раз разговаривал с Техно.)
И он знает, что в этой ситуации он должен быть выше этого, он знает — все его братья всегда были упрямыми, упрямыми, неразумными и неспособными признать, когда они неправы. Поэтому всегда именно он — Таббо, который прощает, но никогда не забывает — делает первый шаг, идет к ним и разговаривает, извиняется.
Он не знает, почему в этот раз все по-другому. Почему ссора из-за Дрима стала причиной того, что он не разговаривал с Томми несколько недель. Почему так трудно вернуться из Сноучестера и увидеть Томми, Уилбура, Техно или даже Фила.
Он не обижается на них (он не думает, что смог бы, даже если бы хотел), не обижается ни на кого из них — не должно быть так сложно видеться с Уилбуром, разговаривать с Томми и навещать Фила. Он не уверен насчет Техно; он никогда не уверен насчет Техно. (Он простил Техно за свою казнь, но проблема не в Таббо, а в Техно. Всегда именно казнь Техно мешала ему протянуть руку помощи).
Нет оправдания тому, что он согласился казнить собственного брата, что он поместил Фила под домашний арест, что он позволил Квакити делать все, что он хотел, только потому, что Таббо не хватило мужества и уверенности, чтобы сказать «нет». Стоять за своими мнениями и решениями, не позволять им перебивать его, ведь именно он был президентом Л'Манберга.
Но он позволил этому случиться, он согласился на создание Армии Мясников и казнь Техно (который когда-то читал ему истории о героях, злодеях и сражениях), он согласился противостоять Дриму, а затем в последнюю минуту сам решил пойти против этого, разрушив дружбу с Томми — пытаясь стать самостоятельной личностью, лучшим президентом, кем-то, кто не просто поддакивает, только чтобы в итоге стать человеком, слишком похожим на Шлатта, монстра.
И теперь он не может спать. Теперь ему приходится покидать особняк посреди ночи, чтобы не сойти с ума. Теперь ему приходится часами ходить по серверу, чтобы руки перестали дрожать, чтобы дыхание снова стало ровным, чтобы не беспокоить Ранбу.
Теперь он идет к кратеру, где когда-то был Л'Манберг — так близко к Томми, к извинениям, к возвращению своего лучшего друга, своего брата, и в то же время так далеко, как будто их дружбу невозможно восстановить, как будто невозможно вернуть то, чем они были до Л'Манберга, войн и дисков, как будто их отношения безвозвратно разрушены.
Не должно быть так сложно постучать в дверь Томми и потребовать разговора. Он привык делать это все время, когда они были моложе и Томми хандрил из-за проигранной игры или потому, что Уилбур и Техно не имели времени играть с ними, или потому, что Фил не разрешал Томми использовать один из алмазных и неферитовых топоров Техно для тренировок.
Это не должно быть так сложно, потому что раньше это всегда срабатывало, и Таббо не сомневается, что сработает и в этот раз. Томми скучает по нему так же сильно, как Таббо скучает по нему?
И все же, это кажется самым трудным делом, которое ему когда-либо приходилось делать — и он решил изгнать своего лучшего друга, своего младшего брата. Единственного члена семьи, который еще не покинул его.
Он не помнит, когда начал чувствовать, что никогда не принадлежал им. Как будто он был другом, а не их братом.
Поэтому он бродит по СМП, как будто это может остановить эти мысли, как будто он может перестать чувствовать, как будто он может начать верить, что все может стать лучше, что он заслуживает Ранбу и Майкла, что дружба с Томми может быть восстановлена.
Он заставляет себя отвести взгляд от новой базы Томми, заставляет себя посетить место, которое является результатом одного из его величайших сожалений.
Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз видел дыру, которая когда-то была Л'Манбергом (и, если честно, возможно, это было плохое решение. Если честно, он мог бы прожить всю жизнь, никогда больше не видя этот кратер. Если честно, он никогда не должен был покидать свою постель, никогда не должен был покидать Ранбу и Майкла, никогда не должен был покидать особняк).
Но теперь он здесь, он здесь, и его руки все еще дрожат — или, может быть, они дрожат даже сильнее, чем раньше. Он не знает, но это не имеет значения.
Он сжимает руки в кулаки, не желая видеть проявление своих страхов, ненависти к себе и сомнений, и почти вскакивает, когда слышит дыхание; не такое, как у Томми — неровное, дрожащее и неустойчивое, — но и не спокойное и глубокое, почти как будто кто-то пытается снова обрести контроль над своим дыханием после плача.
Это заставляет его поднять глаза, не особо беспокоясь о том, что его могут убить без оружия и брони (если бы кто-то пытался его убить, он бы давно был мертв).
Он смотрит на лицо, такое незнакомое и в то же время такое знакомое. В темноте он не может разглядеть веснушки и цвет глаз Дрима, но лунный свет еще больше выделяет шрам под глазом Дрима. Таббо мог бы поклясться, что глаза Дрима выглядят опухшими и красными, но Дрим слишком быстро отводит взгляд, чтобы Таббо мог быть в этом уверен.
«Дрим», — говорит он, ненавидя то, как удивленно это звучит, даже если это правда, даже если это его настоящие эмоции. Он удивлен, увидев Дрима в такое время суток, сидящего на блоке, всего в нескольких шагах от кратера, за который он несет ответственность.
Дрим никогда не заботился о Л'Манберге — не больше, чем о его разрушении, но не похоже, что Дрим пришел, чтобы поиздеваться над третьим и последним разрушением Л'Манберга.
«Привет, Таббо», — говорит Дрим. Его голос дрожит, и он звучит так, так устало. Исчерпанным. Уставшим от всего. Таббо слишком часто чувствует себя так же.
«Что ты здесь делаешь?» Неудобно наклонять голову назад, чтобы смотреть на Дрима, который выглядит так, будто потерял всякую цель в жизни.
Может быть, ему следует испугаться, думает он, глядя на белую толстовку Дрима, которая должна быть лимонно-зеленой, может быть, ему следует уйти, может быть, ему следует попробовать связаться с Ранбу для поддержки, но... но в этот момент в Дриме нет ничего страшного, ничего угрожающего.
В этот момент так легко вспомнить, что Дрим тоже человек. Что он человек, а не просто тиран, кукловод и злодей.
«Я не думал, что ты будешь здесь», — добавляет Таббо в качестве объяснения. Это сервер Дрима — даже после всего, что произошло. Дрим имеет полное право сидеть на этом блоке и смотреть на кратер, который он создал с помощью сотен динамита.
«Здесь?» Дрим наклоняет голову; этот жест кажется таким знакомым, но в то время как обычно он вызывал бы страх у Таббо, сейчас он вызывает лишь любопытство, а не ощущение, что Дрим может в любой момент наброситься на него и заколоть.
Он не знает, является ли это просто глупостью с его стороны — так легко доверять Дриму, что тот не убьет Таббо, или же это ощущение, что этот Дрим не похож на Дрима почти семимесячной давности. Если бы он не знал, что эти два таких разных человека — один, он бы в это ни за что не поверил.
Он знает, что другие все еще борются с этим — они все еще видят только того Дрима, которым он был несколько месяцев назад, до появления Сундука Пандоры. Того Дрима, которым он был раньше, только другого возраста.
Таббо, с другой стороны, всегда быстро двигался вперед, всегда менялся со временем и для окружающих. Иногда он не помнит, кто он такой. А это значит, что он уже несколько недель как принял, что Дрим изменился — что изменилось не только их представление о его возрасте, но и он сам изменился как личность, а не только в их глазах, потому что теперь они знают, что ему не двадцать один год.
Итак, Таббо просто кивает в ответ на вопрос Дрима и садится на блок — ниже Дрима, но так ему легче следить за ним.
Дрим вздыхает, подтягивает колени к груди и крепко обнимает их. «Ты не ошибаешься».
«Тогда почему ты здесь?» — спрашивает он, морщась от того, как грубо это звучит, но не отказывается от своих слов и не добавляет ничего больше.
«Это все еще мой мир, Таббо», — тихо говорит Дрим, по-прежнему не глядя на Таббо. Лицо Дрима пустое, на нем не видно ни одной эмоции.
Дрим не звучит злым, раздраженным или разгневанным — он просто звучит очень, очень уставшим — и Туббо все еще вздрагивает от этих слов. Ему не следует. Это больше не его страна, не его дом и не место, куда он может вернуться, это всего лишь кратер и грязь, не более чем воспоминание, напоминание о том, чем это могло бы быть.
«Я не хотел...» Дрим качает головой. «Я больше не буду ничего у тебя брать. Я просто... Я просто почувствовал необходимость... Я надеялся...» Он резко обрывается и даже через несколько секунд не продолжает говорить. Он просто смотрит в даль.
«Надеялся?» — наконец спрашивает Туббо, не уверенный.
Дрим моргает, его лицо по-прежнему бесстрастно. «Ничего».
«Ладно...» Очевидно, что это не «ничего», но Таббо не будет заставлять Дрима говорить. Он не думает, что смог бы, даже если бы захотел. Они не друзья, они не доверяют друг другу, они не рассказывают друг другу о своих проблемах.
«Что ты здесь делаешь?» — спрашивает Дрим после нескольких минут молчания.
Таббо напевает, глядя на небо. Он хочет увидеть больше звезд. «Не мог уснуть, поэтому решил прогуляться, чтобы устать».
«Ты довольно далеко от Сноучестера, чтобы избавиться от лишней энергии».
Да, это так, но он не планировал оказаться здесь. Он не хотел задерживаться так долго, обычно к этому времени он уже был бы в особняке, лежал в постели и пытался выспаться хотя бы несколько часов. Он не думает, что сегодня сможет заснуть — он вернется, когда солнце уже взойдет, и если он не встанет к девяти утра, как всегда, Ранбу будет волноваться.
«...Да».
«Осталось действительно не так много», — замечает Дрим, как будто он удивлен тем, что увядание и динамит могут оставить долгосрочные последствия. Как будто он не знал, что никто не хочет восстанавливать Л'Манберг. Как будто он, Техно и Фил не позаботились о том, чтобы Л'Манберг больше никогда не появился.
«Этого и следовало ожидать, когда с неба сыпется динамит», — сухо говорит Таббo. Дрим тихо смеется; он не звучит весело. Счастливо. Он звучит так, как будто вынуждает себя к эмоциональной реакции. «Ты прав, ты прав». Он вздыхает. «Честно говоря, я не ожидал, что это сработает так хорошо».
Таббо насмешливо фыркает. «Ну, а это сработало».
Дрим не отвечает, поэтому Таббо тоже ничего не говорит. Он просто сидит на своем блоке, спиной опираясь на другой, запрокинув голову. Чувствуется спокойствие, большее, чем должно быть в ситуации с участием Дрима, и тем не менее они здесь. Они здесь, не пытаясь убить друг друга. Не пытаясь шантажировать, причинять боль и манипулировать.
Просто мирная ночь. (Таббо знает, что Томми будет смеяться над ним за то, что он так быстро доверился Дриму, за то, что поддался его уловкам и манипуляциям, за то, что он наивный идиот и такой, такой глупый. Но ему все равно.)
Дрим прочищает горло. «Ты разговаривал с кем-нибудь из своих братьев в последнее время?»
Таббо хмурится, глядя на Дрима, который все еще обнимает колени, все еще не смотрит на Таббо, все еще не показывает ни одной эмоции, даже без маски. Вопрос — вопрос удивителен, он не ожидал его. «Почему ты спрашиваешь?»
Дрим пожимает плечами. «Просто любопытно. Я ожидал, что ты приедешь навестить Уилбура с Томми несколько недель назад».
Он знает, что Томми навестил Уилбура несколько недель назад, встретив Дрима в доме Фила. Туббо не знает, что именно произошло — он только слышал от Ранбу, который слышал от Техно, который слышал от Уилбура.
«Несколько недель назад? Я... я разговаривал с Уилбуром». Он делает паузу, не понимая, зачем он это говорит. Дриму не нужно это знать. «С тех пор я с Томми не разговаривал». Он действительно не разговаривал с Томми с тех пор, как они поссорились из-за Дрима. Из-за того, что он рассказал остальным на сервере о возрасте Дрима и о настоящей причине, по которой его выпустили раньше срока.
«Хм». Дрим закрывает глаза. «Я так и думал». Так и думал? Дрим, как всегда, говорит то, что имеет смысл — а это значит, что его слова не имеют никакого смысла. Но это не удивительно, ведь это Дрим.
«Что-то случилось?» — осторожно спрашивает Таббо.
Дрим качает головой. «Ничего, просто Томми навестил меня, как я и говорил». Если бы это было «ничего», Дрим не спросил бы об этом Таббо; Таббо солгал бы, если бы сказал, что ему не интересно, о чем говорили Томми и Дрим. Все, что он знает наверняка, — это то, что все вовлеченные в эту историю люди много кричали, орали и страдали от головной боли.
«Томми навестил тебя», — бормочет Таббо, не задавая вопроса, а просто констатируя факт.
«Да», — подтверждает Дрим. «У нас был приятный... разговор».
Таббо снова фыркает. «Да». Конечно, у них был приятный разговор. Конечно. Потому что Томми известен своим спокойствием и хладнокровием, а также тем, что он всегда обдумывает, что хочет сказать, прежде чем это сделать.
Томми всегда был вспыльчивым, всегда действовал поспешно, всегда делал вещи, о которых потом жалел, и хотя это иногда раздражает Таббо, и он хочет, чтобы Томми остановился и подумал на секунду, он также знает, что Томми такой, какой есть, и в конце концов он не хочет, чтобы это изменилось. Даже если это означает множество ненужных споров по самым глупым поводам.
Даже если это означает, что они не будут разговаривать друг с другом в течение нескольких недель.
Таббо действительно должен взять себя в руки и навестить Томми — в последний раз они так долго не разговаривали во время изгнания, и это закончилось тем, что Томми сбежал, а Таббо подумал, что Томми покончил с собой.
Боже. Ему нужно было позаботиться о Томми еще очень давно.
«Думаю, пора мне извиниться перед тобой, Таббо», — говорит Дрим так тихо, что Таббо едва слышит его.
Он запинается: «Извиниться?»
Дрим бормочет, все еще глядя на кратер, руки крепко сжаты в кулаки. Только сейчас Таббо замечает, как слабы повязки Дрима — он всегда видел его только с плотно завязанными повязками или без них, а теперь они свисают с рук Дрима, как будто ему уже все равно.
«Я хочу извиниться», — повторяет Дрим. «За то, что я сказал во время конфронтации на диске». Дрим делает паузу. «Ты же знаешь, что в тот день ты не умер бы?
Таббо моргает, застыв на месте. «Что?»
«Ты бы не умер в тот день». Таббо ненавидит то, что Дрим по-прежнему не смотрит на него, что Дрим ни разу не посмотрел ему в глаза во время их разговора. «Нет такой версии, в которой Панз пришел бы слишком поздно».
Нет такой версии? Он хмурится. Слова Дрима даже не имеют смысла. О каком «варианте» он говорит и почему он делает вид, будто это больше, чем просто перебивание цены? Томми смог дать Панзу больше денег, чем Дрим, поэтому Панз предал Дрима... верно?
«Прости? О чем ты говоришь?»
«Тебе не показалось странным, что я дал тебе столько времени, чтобы попрощаться?» — спрашивает Дрим.
«Я... теперь, когда ты... это...» — он замолкает, не зная, что сказать. Он никогда не задумывался об этом — пытался забыть и подавить, надеясь, что больше никогда не вспомнит об этом, — но теперь, когда Дрим упомянул об этом, ему кажется это странным. Дрим тогда был безжалостным, жестоким и засранцем, а не тем, кто дал бы им столько времени, чтобы попрощаться.
«План состоял в том, чтобы объединить сервер», — говорит Дрим вместо объяснений — или, может быть, это и есть его объяснение. Объяснение, которое не имеет большого смысла для Таббо (но Таббо никогда не был самым умным из своих братьев; такими всегда были Уилбур и Техно. Таббо всегда был просто, ну, Таббо).
Поэтому он спрашивает: «Объединить сервер? Как? Что ты имеешь в виду?»
Он не получает ответа, Дрим даже не реагирует на его вопрос. Они снова сидят в тишине на блоках ночью, пока все остальные спят — когда они тоже должны спать.
Дрим вздыхает. «Ты хорошо поработал, Таббо». Эти слова не звучат правильно из уст Дрима. Он не должен звучать так подавленно, не должен выглядеть так измученно, не должен сгорбиться и иметь пустое выражение лица. Он должен быть одет в зеленое и фиолетовое, а не в белое. Его лицо не должно быть открыто для всего мира. Он не говорит как пятнадцатилетний.
«Дрим?» — спрашивает он, в его голосе слышна явная тревога. Дрим и Таббо, возможно, никогда не станут хорошими друзьями, никогда не станут ближе, чем знакомыми, никогда не станут больше, чем Дрим и Таббо, которые сидели вместе у кратера, где когда-то был Л'Манберг, но это не значит, что Таббо не может — не будет — беспокоиться.
Дрим встает, его колени скрипят, и на долю секунды кажется, что он может упасть, но он удерживает равновесие, опираясь рукой о блок. «Мне нужно идти», — говорит он, стараясь, чтобы в его голосе не было эмоций. «Просто знай, что ты не мог бы сделать свою работу лучше, чем ты уже сделал — особенно в этих обстоятельствах».
Таббо не понимает, не понимает, почему Дрим говорит все это, почему Дрим не остается и не разговаривает с ним больше, чем просто загадками...
«Дрим, подожди. Что ты...» Он пытается протянуть руку, пытается удержать Дрима за руку, но Дрим не позволяет Таббо даже приблизиться к нему, чтобы дотронуться.
«Прощай, Таббо. Пора двигаться дальше. Живи счастливой жизнью с Ранбу и Майклом. И со всей остальной семьей». Он колеблется. «Тебе нужно поговорить с Томми». (Таббо не уверен, что он воображает гнев, обиду, боль в голосе Дрима, когда тот упоминает Томми, но он не спрашивает, у него нет времени задавать вопросы, гадать и путаться в этом).
И с этими словами Дрим исчезает в темноте, оставляя Таббо с большим количеством вопросов, чем ответов, с тревогой и страхом, наполняющими его, с ощущением, что он больше никогда не увидит Дрима.
(Позже он задается вопросом, мог ли он остановить Дрима. Мог ли он изменить судьбу и спасти жизнь. Позже он задается вопросом, могло ли все быть по-другому. Если будущее всегда имело только один исход.)
Я даже не могу поднять топор, теперь я это понимаю.
Это прозвучит очень банально, но ты определенно сможешь уйти на пенсию и жить жизнью, не будучи воином. Может быть,СМП наконец успокоится, станет более мирным. Я не знаю, возможно ли это. Или ты всегда можешь переехать в другой мир — честно говоря, это может быть твоим лучшим решением. СМП — не лучшее место для всех нас.
Может быть, было бы лучше его уничтожить.
Я не хочу утомлять тебя этим.
Я просто хочу сказать спасибо и прощай. Это будет последний раз, когда ты услышишь что-то от меня.
Мне жаль, что я обещал тебе тихий, мирный сервер и не смог сдержать обещание. Хотел бы я, чтобы у меня получилось.
Дрим.
PS: Может быть, ты захочешь поговорить с Tаббo. Или с кем-нибудь из твоих других братьев. Я знаю, что это звучит странно, исходя от меня, поскольку я определенно не тот человек, к которому нужно обращаться, если у вас проблемы с семьей, друзьями или близкими. Тем не менее.
Я не думаю, что кто-то из них счастлив. Вы можете... Конечно, вы не обязаны, и я определенно не имею права комментировать ваши отношения с семьей, но... Пока не стало хуже
Я просто хотел об этом упомянуть. Делай с этим, что хочешь.
PPS: Скажи Филу, что я ценю его предложение, но не могу его принять. Пожалуйста, также скажи Уилбуру, что его горячий шоколад вкусный, но в нем не хватает сахара. Возможно, ему стоит изменить рецепт. К тому же он совсем не ловкий.
он провел каждую минуту вне Общественного Дома.
Иногда он задается вопросом, жив ли он еще — или же он всего лишь пустая оболочка сломленного человека.
Прошло всего несколько дней с момента смерти Хоуп, а ему уже кажется, что он забыл, каково это — быть чем-то большим, чем ошеломленным, чем холодным, чем бесчувственным.
Дело не в том, что ему все равно, не в том, что он не грустит, но он хочет делать что-то большее, чем сидеть на деревьях или на блоках, хочет делать что-то большее, чем смотреть в даль, хочет делать что-то большее, чем ничего. Он хотел бы спланировать месть, хотел бы иметь цели и мотивацию, чтобы отомстить за смерть Хоуп. Хотел бы иметь силу, чтобы встать и взять топор, щит, доспехи.
Хотел бы иметь возможность просто плакать.
Но он не может. Он не может. Он не может, и даже не знает, почему. (Он плакал по своим родителям. Он плакал по своей сестре. Он плакал по Корпсу. Он должен был бы плакать и по Хоуп — должен был бы. Но он не плачет.)
Почему-то невозможность плакать по Хоуп только ухудшает ситуацию. Ухудшает, ухудшает, ухудшает — как будто ситуация может стать еще хуже.
Он ложится на спину; трава прохладна под его пальцами.
Звезды в небе слишком яркие — какими бы красивыми они ни были, как бы он ни скучал по ним, они слишком яркие. Облака были бы лучше. Облака подошли бы лучше.
(Почему он не плачет?)
Мою сестру они забрали меня с собой.
Всем нам выдали зачарованные маски, которые должны были скрывать наш возраст и изменять наши голоса. Администраторы всегда сильны, если прошли правильную подготовку, даже в очень молодом возрасте. До сих пор я не могу объяснить, почему они заставили нас их носить.
Мне должно было быть восемь, когда меня впервые отправили на передовую; год спустя мне пришлось сменить батальон. Тогда я встретил Корпса, другого администратора, который был на несколько лет старше меня. Он помогал мне, учил, как прятать свои вещи, чтобы их не нашли и не сожгли. Он погиб по моей вине; я допустил ошибку, просчитался, и он заплатил за это. Он — причина моей улыбки.
Перед смертью он заставил меня пообещать, что я найду семью. И посмотри,как я провалился.
Ты тогда спросил меня, что я имел в виду, говоря, что Пандора была не моим первым заключением. Вот мой ответ: армия не любит, когда ее разочаровывают, а я разочаровывал ее. Не раз. Но обсидиановый ящик никогда не был просто наказанием, он был еще и тренировкой — именно по этой причине я оказался там, когда мне было десять лет.
Когда мне было одиннадцать, я впервые встретил Джорджа и Сапнапа. Тогда они думали, что мне семнадцать, и именно в этом возрасте армия хотела, чтобы они верили. Я никогда не исправлял их, не видя в этом смысла.
Ты уже знаешь, что мне было тринадцать, когда я ушел из армии и перебрался в другую вселенную с Джорджем и Сапнапом — без них я бы никогда этого не сделал, потому что считал их семьей, которую я обещал Корпусу. Сэм был первым человеком, с которым мы познакомились, он помог нам, дал нам место для проживания, но этого было недостаточно для нас обоих, и как администратору мне было легко создать новый мир — это было проще простого.
Я создал этот мир для своих друзей, для людей, которых считал своей семьей. Он должен был стать для нас домом, где мы могли бы жить в мире, вдали от войны и смерти. Очевидно, что все сложилось не так. Я не знаю, когда все пошло не так. Может быть, я должен был позволить Уилбуру варить наркотики, строить страну. Может быть, я не должен был включать Шлатта в белый список, а может быть, я не должен был давать Уилбуру тротил, о котором он просил. Я не знаю. Честно говоря, я не знаю, когда все пошло наперекосяк, когда мы все выбрали неверный путь. Когда я так сильно провалился, что единственным выходом для меня было стать общим врагом.
Ты сказал мне, что я не злодей, но это и было целью всего, что я когда-либо планировал. Я хотел быть тем злодеем, которым меня называли, потому что это, очевидно, объединило бы их в борьбе против меня. Объединенный сервер, как в начале, когда я его только создал.
Это сработало. Я заставил людей одного за другим покинуть мою сторону. Я даже заставил Сапнапа и Джорджа обратиться против меня. Хранилище — их привязанность — угроза убить Таббо и заключить Томми в тюрьму были последними частями моего плана, главной причиной, по которой все сложилось так, как сложилось.
Вы, наверное, уже знаете, но Шлатт никогда не владел книгой, которая могла бы привести людей из Пустоты. Это были не более чем мифы и легенды — правда в том, что я не должен был выжить после воскрешения Уилбура.
Хранилище Пандоры всегда было построено для меня. Не для Томми. Не для кого-то другого. Всегда предполагалось, что именно я окажусь там, но даже если бы оно было для кого-то другого, условия никогда не были бы такими плохими, как в конце. Не то чтобы я мог кого-то в этом винить. План был моим решением, я знал, что разозлю людей, что они будут думать обо мне не лучшее — что они будут меня ненавидеть. Честно говоря, я не ожидал, что тюрьма так на меня повлияет, но, возможно, это было ожидаемо после четырех месяцев, наполненных только звуком падающей лавы, плачем обсидиана и картошкой, падающей в воду камеры.
Буду честен. Я не ожидал, что когда-нибудь выберусь из Хранилища Пандоры, по крайней мере, не так быстро — моей целью было никогда не выбираться, но это случилось. Хотел бы, чтобы Хранилище Пандоры помогло мне найти больше причин остаться, но оно только показало мне, как много причин уйти.
После того, как мои родители и сестра были убиты, у меня больше не было семьи. Корпс, Сапнап и Джордж, возможно, были ближе всего к тому, что я мог бы иметь, но Корпс мертв, и после всего, что произошло, я не думаю, что смогу когда-нибудь снова видеть Сапнапа и Джорджа как свою семью. Возможно, я несправедлив, потому что в конце концов я подставил их. В конце концов, я запланировал такой исход, но я не планировал, что Сапнап придет ко мне и скажет, что убьет меня, если я когда-нибудь сбегу из тюрьмы. И я не планировал, что кто-то забудет и простит мои преступления только из-за моего возраста.
Я знаю, что то, что я сделал, было плохо, и они, очевидно, тоже это знают, потому что иначе меня бы никогда не заперли в Хранилище Пандоры. Я не думаю, что когда-нибудь пойму, как мой возраст может что-то изменить.
Я хочу поблагодарить тебя, потому что уже несколько месяцев я чувствовал, что ты — мой единственный оставшийся друг. Я говорил тебе, что не верю, что ты считаешь меня своим другом, но теперь я понимаю, что мы всегда были больше, чем просто сотрудник и работодатель. Прости, что я не смог быть лучшим другом.
Ты должен знать, что Хоуп тебя обожала.
Дрим
PS: Спасибо за твои толстовки. Извини, что не все из них верну.
многих лет, многих месяцев.)
Никто не проверял его в течение нескольких дней, все должно быть в порядке. Все должно быть в порядке.
Он оставляет дверь открытой.
монстр, кукловод, злодей, манипулятор, вообще позволить себе такие чувства.
В любом случае, это его не остановит.
Он давно принял решение. Пора уходить.
Пора перестать позволять людям убеждать его, что он может стать лучше, что он этого заслуживает, что он имеет право на помощь, которую они ему предлагают. Они ошибаются. (Другого объяснения этому нет. Иначе люди не страдали бы, не умирали бы и не истекали бы кровью вокруг него. Иначе он не терпел бы неудачу за неудачей...)
Пора перестать верить в сказки и счастливые концовки. Он все равно никогда этого не заслуживал.
двадцать вторым шестнадцатым днем рождения, когда ты поднимаешься по лестнице мощеной башни посреди материка — без кошки, следующей за тобой. Без кошки, прижимающей голову к твоей ноге. Без кошки, заставляющей тебя снова спуститься вниз.
Это ночь перед твоим двадцать вторым шестнадцатым днем рождения, и ты давно смирился с тем, что никогда не доживешь до этого дня, что никогда не выживешь до тех пор.
Может быть, это чудо, что ты все еще жив. Что ты все еще дышишь. Что ты не умер в снежных биомах с черными палатками и кровавыми улыбками, нарисованными на твоей коже. Что ты не умер в обсидиановых стенах со светящимся камнем в углу комнаты с пустыми книгами и тикающими часами.
Возможно. Ты не знаешь.
Глядя в безоблачное небо — без маски, скрывающей твое лицо, без доспехов, утяжеляющих тебя, без оружия, делающего тебя монстром, которым они тебя считают, — ты впервые за много лет чувствуешь себя свободным. Впервые с тех пор, как тебе было тринадцать семь лет. С тех пор, как они убили твоих родителей и увезли тебя.
Ты чувствуешь — ты свободен. Ты настолько свободен, насколько это возможно. Это будет в последний раз. Даже если ты не счастлив, даже если это твой последний день жизни, даже если ты перестал верить, что все будет лучше, даже если ты давно отказался от семьи и дома — ты свободен. Ты никогда раньше не был таким свободным.
Ты чувствуешь ветер на коже и в волосах, и ты мечтаешь, мечтаешь услышать шелест листьев и щебетание птиц в лесу, и шум волн на пляже. Ты мечтаешь услышать тихое мяуканье кошки. Ты мечтаешь увидеть солнце в последний раз. Но этого не будет.
Это ночь перед твоим двадцать вторым шестнадцатым днем рождения, и ты думаешь, что готов уйти. Ты думаешь, что готов оставить этот мир позади. Оставить свою семью и друзей. Семью, которой никогда не было, и друзей, которые тебя бросили. Которых ты бросил первым.
Это ночь перед твоим двадцать вторым шестнадцатым днем рождения, и ты не в первый раз задаешься вопросом, увидишь ли ты своих родителей снова. Увидишь ли ты свою сестру и увидишь ли ты Корпса, когда наконец вернешься в Пустоту. Сможешь ли ты снова обрести Надежду в глубинах Пустоты, куда ты никогда не доберешься, пока дышишь, пока ты жив.
Это ночь перед твоим двадцать вторым шестнадцатым днем рождения, и на этот раз здесь нет никого, кто мог бы тебя остановить. Здесь нет никого, кто мог бы отсрочить неизбежное. Здесь нет никого, кто мог бы подхватить тебя, когда ты упадешь. Здесь нет никого, кто мог бы схватить тебя за руку и оттащить от края башни.
На этот раз ты добьешься своего, и на этот раз не будет никаких пустых, невыполненных обещаний, которые могли бы спасти тебя.
Это ночь перед твоим двадцать вторым шестнадцатым днем рождения, и на этот раз здесь нет никого, кто мог бы тебя остановить. Здесь нет никого, кто мог бы отсрочить неизбежное. Здесь нет никого, кто мог бы подхватить тебя, когда ты упадешь. Здесь нет никого, кто мог бы схватить тебя за руку и оттащить от края башни.
На этот раз ты добьешься успеха, и на этот раз не будет никаких пустых, невыполненных обещаний, которые могут тебя спасти.
На этот раз ты закончишь то, что началось, когда тебе было тринадцать седьмой год, и они убили всю твою семью. То, что должно было произойти, когда тебе было четырнадцать восемь лет и тебя отвели на передовую. Когда тебе было пятнадцать девять и ты познакомился с Корпсом. Когда тебе было шестнадцать десять лет и тебя впервые заперли в черном ящике и грязном светящемся камне. Когда тебе было семнадцать одиннадцать и ты по своей ошибке убил своего единственного друга.
Когда тебе было девятнадцать тринадцать и ты сбежал из армии, от войны и смерти, когда они сражались за независимость, свободу и дом. Когда тебе было двадцать четырнадцать и ты смотрел, как горит твой сервер. Когда тебе было двадцать один пятнадцать и тебя заперли в Пандоре.
Ты должен был умереть много лет назад — ты не должен стоять на этой башне, не должен свешивать ноги с края, не должен смотреть на ночное небо, не должен желать плакать. (Плакать о своих родителях и сестре, плакать о Корпсе, плакать о Хоуп. Плакать обо всех семьях и домах, которые ты потерял и потерял — снова и снова и снова. Может быть, ты хотел бы плакать и о себе.)
Но ты не можешь. Ты никогда больше не сможешь.
Это твой последний день в живых, ты хотел бы, чтобы он закончился по-другому. Чтобы закончился долгой жизнью, чтобы закончился семьей и домом, чтобы закончился местом, где можно остаться, и кошкой рядом с тобой.
Ты хотел бы, чтобы он закончился по-другому. Ты так сильно этого хочешь, но уже слишком поздно. Уже слишком давно слишком поздно. (Было слишком поздно еще до Войны за независимость. До выборов и Погтопии. До хранилища. До дисков. (Ты не знаешь, было ли слишком поздно еще до создания этого сервера. До Сэма и Алиссы. До Каллахана и Понка. До Панза и Бэда, Джорджа и Сапнапа.) Может быть, было слишком поздно с тех пор, как они разрушили твою деревню. Твой первый дом.)
Ты запрокидываешь голову назад. Воздух чистый, холодный в горле, не похожий на тошнотворный сладкий запах твоей камеры, не похожий на затхлый, заплесневелый воздух черного ящика.
Пора уходить. Тебя больше ничего не держит здесь. Тебя больше ничего не связывает с этим миром.
Они будут в порядке, пока живет дракон. Они будут в порядке. Тебе не нужно о них беспокоиться — может быть, они будут скорбить о тебе, но ты знаешь, что они не будут, ты знаешь, что ты этого не заслуживаешь, но они будут жить дальше. Они будут жить дальше и забудут о тебе. Они будут жить дальше и наконец смогут жить без нависающей тени тирана, монстра и манипулятора, без страха перед новой войной, перед новыми смертями и новым кровопролитием.
С ними все будет хорошо. (Будет. Ты это знаешь. То, что ты не смог двигаться дальше, не значит, что они не смогут.)
Ты встаешь. У тебя дрожат ноги — ты не знаешь, потому ли это, что ты ни разу за день не остановился, чтобы передохнуть, отдохнуть, или потому, что тебе холодно. Или потому, что ты напуган.
Ты встаешь. Ветер приятно обдувает твои волосы. Белая толстовка Панза согревает тебя.
Ты готов идти. Ты готов идти, ты примирился с этим миром. Не с людьми, которых когда-то считал своими друзьями, своей семьей. Не с ними. Не с людьми, которых ты убил. Но ты примирился с этим сервером, со своим будущим.
Им пора двигаться дальше; теперь и тебе пора. Тебе пора двигаться дальше. Тебе пора уходить.
Ты вдыхаешь воздух в последний раз. (Ты знаешь, что должен чувствовать страх, ты знаешь. Но ты просто чувствуешь усталость и изнеможение, ты просто чувствуешь надежду наконец отдохнуть. Ты надеешься, что все это закончится. Даже если ты этого не заслуживаешь. Даже если ты заслуживаешь страданий. Даже в этом случае.)
Тебе пора уходить.
Итак, ты закрываешь глаза. Ты закрываешь глаза.
Ветер развевает твои волосы. Ветер развевает твои волосы. Капюшон Панза согревает тебя.
Дует ветер.
Ты задаешься вопросом.
Изменится ли что-нибудь?
[Дрим упал с высоты.]
***
Его пальцы осторожно скользят по шерсти Хоуп. Панз все еще здесь, сидит перед ним, запустив руки в ткань своей толстовки. Для него этот разговор уже закончился, а для Панза, видимо, нет - не то чтобы он был против. Панз всегда был тем, с кем ему нравилось быть рядом; он никогда не пытался заставить его говорить, никогда не заставлял его объясняться, никогда не заставлял его говорить о том, чем он не хотел с ним делиться. А еще есть толстовки, которые он получил от Панза. "Ты знаешь, что я всегда видел в тебе нечто большее, чем просто работодателя?" спрашивает Панз после нескольких минут молчания. Они были друзьями до того, как стали наемником и работодателем, но он не знает, не может сказать наверняка, что они все еще друзья.
***
Сегодня хороший день, чтобы посидеть возле Общественного дома, пока Хоуп бродит по окрестностям. Это напоминает ему о временах, когда он проводил как можно больше времени вне своей базы, открывая для себя каждый уголок своего мира. Он никогда не был человеком, способным сидеть на месте,***
Привет, Джордж, справедливо, что я тоже напишу тебе письмо, не так ли? Ладно, шутки в сторону. Ты был одним из моих ближайших друзей, пока не перестал им быть, и я чувствую, что должен хотя бы поблагодарить тебя за то, что ты мне помог. Я имею в виду после тюрьмы. Когда Сапнап привел меня обратно, и ты оказал мне необходимую помощь, не задавая вопросов и не обращая внимания на мой возраст. Я так думаю. И за то, что дал мне силу все эти годы назад уйти из армии. Я не думаю, что смог бы сделать это без тебя (и Сапнапа). Если бы тебя не было, я бы до сих пор был солдатом. А может, я бы был мертв. Я не знаю. Все было плохо, для всех нас, и я знаю, что это тоже моя вина — это заставляет задуматься, понимаешь? А если бы я ничего не сделал, все было бы так же? Мы бы по-прежнему рыбачили в Общественном доме с другими? Наш Общественный дом по-прежнему стоял бы? Все были бы счастливее? Ты был бы счастливее? Я бы хотел ответить на эти вопросы — я бы хотел изменить прошлое, чтобы у нас был ответ. Я думал, что смогу дойти до этого, но оказалось, что не смог. Прости. Я знаю, что ты хотел спокойной жизни на небольшом сервере без войн и драк. Я хотел бы, чтобы я смог дать тебе это, а не создать сервер, почти такой же плохой, как тот, который мы покинули. Я не смог этого сделать; надеюсь, ты сможешь меня простить. Это не прощальное письмо — оно не должно быть таким. Это просто вещи, которые я хочу, чтобы ты знал, — и вещи, которые я знаю, что никогда не смогу тебе сказать. Назови меня трусом; вероятно, я им и являюсь. Однажды мы сможем снова поговорить друг с другом лицом к лицу. Но пока что этого письма должно быть достаточно. Прости. Я знаю, что ты заслуживаешь лучшего объяснения, лучшего извинения, чем письмо. Ты знаешь, что говорить о таких вещах никогда не было моей сильной стороной.***
Он не плачет, когда видит тело Хоуп, лежащее на полу. Он не плачет; он не думает, что у него еще есть силы для этого. Он не думает, что у него когда-нибудь снова появятся силы для слез. Нет ни печали, ни гнева, ни ненависти, есть только... нет ничего. Ничего, кроме той же пустоты, той же безнадежности, того же оцепенения, которые он испытывает с того дня в снежных биомах, окруженных черными палатками, с кровавой улыбкой на коже. В тот день он должен был потерять надежду, но, как наивный дурак, он этого не сделал. Он хранил слова Корпса в своем сердце, зная и надеясь, что все будет лучше. Что для него все может стать лучше. Что все изменится. Что он сможет забыть, что сможет найти то, чего всегда жаждал, хотел и нуждался. Он должен был знать. Он должен был знать лучше, что ничего не изменится. Не для него. Никогда для него. В тот день он не потерял надежду, вместо этого он пообещал Корпусу, что найдет семью, о которой всегда знал, что однажды у него будет, дом, о котором он всегда говорил холодными ночами, с фарфоровой маской, неудобно прижимающейся к его лицу. И тогда... тогда он получил это. Всего на несколько секунд, прежде чем все это снова было у него отнято, прежде чем все вернулось на круги своя, прежде чем его семья, его дом, его друзья были снова отняты у него. Он знает, он знает, что это его вина, что он не невинен в том, что произошло, что, возможно, все было бы лучше, если бы он просто позволил им сделать это, если бы он просто занимался своими делами, если бы он просто остался в тени. Если бы он не пытался объединить сервер, который никогда не хотел быть вместе, никогда не хотел быть семьей, никогда не хотел иметь дом. И все же — и все же, как глупый идиот, он не терял надежды найти это. Получить это — думая, что он заслуживает этого, как и все остальные, — даже после Л'Манберга, даже после Погтопии и Манберга, даже после всего.***
Он не может дышать. Его руки истекают кровью, повязки валяются на полу. Без нее в комнате холодно и пусто. Он хочет вернуть свою маску, хочет провести пальцами по фарфору, по гравированным улыбкам и по мягкой шерсти, хочет закрыть глаза и увидеть что-нибудь другое, кроме безжизненного тела у своих ног. Он хочет встать, хочет взять доспехи и оружие, хочет вернуть свою силу. Но он не может, он не может. Он даже не может дышать — ему так холодно.***
Пустота замораживает. Пустота замораживает и он чувствует, будто парит, будто ничто не тянет его вниз, будто он может закрыть глаза и не видеть Хоуп и лаву, снег и обсидиан, пустые книги и грязный светящийся камень, будто он может дышать без тошнотворно-сладкого запаха в воздухе, будто рядом с ним на кровати все еще лежит теплое маленькое тельце, свернувшись калачиком. Пустота замораживает, и он не может найти Хоуп, не может найти ее призрак, не может найти ни малейшего следа ее, ее существования. Он не может найти ничего. Пустота замораживает, и нет ничего. Абсолютно ничего.***
Он просыпается. Ему все еще холодно, он все еще не может дышать.***
***
Удивительно тепло для почти трех часов ночи. Таббо знает, что ему не следует быть на улице — он должен быть с Ранбу и Майклом в особняке Сноучестер, он должен лежать в своей постели, он должен спать и ничем больше не заниматься. Если бы это было так просто. Прошло уже несколько недель с первой годовщины его второй смерти, но его руки все еще дрожат, и он по-прежнему видит фейерверки, когда закрывает глаза. Он не помнит, когда в последний раз спал всю ночь, и тот факт, что он не разговаривал с Томми уже несколько недель, совсем не помогает. (Не помогает и то, что он почти не видел Уилбура, почти не разговаривал с Филом.***
Дорогой Teхноблейд, Я знаю, что это странно, что я пишу тебе. В конце концов, мы никогда не были больше, чем соперниками или, может быть, «партнерами» в течение короткого периода времени. Если честно, я сам не знаю, почему я пишу тебе это письмо. Ты не похож на очень сентиментального человека, который сильно заботится о таких вещах. Просто я хочу поблагодарить тебя за то, что ты не предал меня. За то, что ты видел во мне человека, хотя я знаю, что в тебе было больше, чем на самом деле. Мне жаль, что у нас не было возможности снова сразиться после тюрьмы — или в течение этого времени. Не то чтобы это было очень весело для нас обоих.***
На ночном небе видны звезды. Почему-то ему кажется, что он не видел их уже целую вечность, хотя с тех пор, как он вернулся из Пустоты с пустыми руками и еще более пустым сердцем,***
Привет, Панз, Мне жаль, что все так закончилось. И мне жаль, что ты узнал об этом из письма. Я думаю, ты заслуживаешь объяснения. Это не оправдает ничего, но это меньшее, что я могу сделать. Честно говоря, я не знаю, с чего начать и что важнее всего. Я постараюсь. Я вырос на сервере во Вселенной, которая вела вражду с другой Вселенной на протяжении сотен лет, но это были не более чем пустые угрозы. Все изменилось менее двух десятилетий назад, когда моя родная Вселенная подверглась нападению армии другой Вселенной. Я уверен, что ты уже слышал о Королевской армии, смертоносной армии, состоящей исключительно из администраторов, обученных только сражаться и убивать. Не прошло и года, как половина Вселенной была разрушена, а еще через год армия достигла родной планеты моей семьи. До сих пор я не могу с уверенностью сказать, как им удается выявлять и находить администраторов, но думаю, что это связано с нашим кодом. Хотя это и не имеет большого значения. Когда мне было семь лет, они нашли мою родную деревню, мою семью — они убили всех, сожгли деревню дотла.***
Он смотрит на письма в своих руках. Письма, которые он написал раньше (не раньше, как до тюрьмы, или до армии, смерти родителей, убийства сестры и друга — до Хоуп). Письма, которые он написал раньше, и которые никогда не должны были быть отправлены никому из них. Но теперь... теперь — теперь у него есть причина отправить им эти письма. Последние объяснения. Последние извинения. Последние благодарности. Потому что даже если они больше не друзья, даже если они давно перестали быть чем-то большим, чем знакомые, незнакомцы или враги, ему кажется, что это самое меньшее, что он может им дать. (Хотя сначала он думал, что вытеснить их из своей жизни будет лучше для них, теперь ему кажется, что это то, что он должен сделать. Он знает, что это эгоистично. Он знает. Он хотел бы не быть таким. Хотел бы не заставлять их читать эти письма. Хотел бы просто сделать это, чтобы никто об этом не узнал. Но он никогда не был бескорыстным. Он ни разу в жизни не был бескорыстным). Может быть, ему следует переписать эти письма для Джорджа и Бэда, как следует попрощаться, а не просто дать им то, что он написал раньше — до появления Хоуп, до того, как он принял решение. Но почему-то это кажется странным. Почему-то это кажется неправильным. Почему-то это кажется чем-то, чего он не должен делать, поэтому он этого не делает. Поэтому он этого не делает. Поэтому он аккуратно складывает бумагу, игнорирует то, как дрожат его руки, когда он пишет их имена на письмах, игнорирует то, что его повязки снова развязываются, игнорирует то, что он случайно рвет бумагу, слишком сильно нажимая на ручку. Он встает, выпрямляет спину. Обычно Хоуп садилась за стол рядом с письмами и... Их легко увидеть, их невозможно не заметить. Он надеется, что они найдут их только тогда, когда все будет кончено. Когда не будет ничего, что могло бы задержать и помешать. Когда его не будет. Когда он наконец уйдет. (Когда он уйдет, как он хотел в течение***
Вода прохладная и нежная. Она прохладная — не холодная и не ледяная, не горячая и не обжигающая. Просто прохладная и нежная. Прохладная и нежная, и ничего больше. Почему все не может оставаться таким, как есть?***
Может быть, ему следует бояться смерти. Может быть, ему следует бояться холода Пустоты. Может быть, ему следует бояться исчезновения. Может быть. Он не знает, сможет ли он. Возможно ли это. Сможет ли кто-то вроде него,***
Как только он замечает лаву, он сразу же отворачивается. Иногда он все еще чувствует, как обжигает ему кончики пальцев, и, несмотря на то, что боль помогает ему удержаться на ногах, он не думает, что сможет снова войти в лаву. Сколько раз он обжигался, но не умирал? Сколько раз ему придется повторять это, пока наконец все не закончится?***
Он мог бы вернуться к обрыву, мог бы вернуться к горе, мог бы вернуться к месту, где его уже однажды остановили. Возвращаться назад кажется плохой идеей. Как будто он снова не преуспеет. Как будто кто-то будет достаточно быстр, чтобы остановить его. Это глупо, но он не хочет рисковать. Не хочет, чтобы его снова остановили. Не хочет, чтобы его снова привели в Дом сообщества и поставили под постоянное наблюдение. Он просто хочет быть свободным.***
В СМП тихо. В СМП так тихо, что почти не похоже на СМП. Он не может вспомнить, когда в последний раз в СМП было тихо, когда не было криков, взрывов и воплей. Что он был просто он, без доспехов и оружия, без страха, что кто-то может напасть на него и убить. Он не может вспомнить. В СМП тихо, и это как-то создает ощущение, что это идеальная возможность. Как идеальный шанс. Как идеальная возможность. В СМП тихо, и его время истекло. Он сделает это сегодня ночью.***
<Дрим шепчет тебе> Прости, Панз, я пытался. <Ты шепчешь Дриму> Все в порядке? Что-то не так? Я могу чем-то помочь? <Ты шепчешь Дриму> Дрим?***
Ты просто хочешь закрыть глаза и больше никогда их не открывать.***
Это ночь перед твоим***
<Ты шепчешь Техноблейду> Эй, ты готов уничтожить правительство?***
По СМП бродит призрак. Широкие глаза. Светлые волосы. Одетый в зеленое и белое. Рядом с ним маленькая кошка. «Привет!» — он приветствует первого встречного, улыбаясь так ярко, что его улыбка может соперничать с солнцем. «Это Хоуп», — говорит он, указывая на кошку. «Я Дрим. А ты кто?»
Примечания:
Извиняюсь если в тексте будут ошибки
Тгк с новостями насчет фф:
https://t.me/perevodi_dsmp_f1
