Кто хочет жить вечно

      Локен пришёл в тренировочный зал в не самое популярное время и предполагал, что придётся обходиться скудным обществом боевых сервиторов, которое он, впрочем, предпочитал всё чаще. Осознанно он не искал уединения. В любом случае спарринг с живым, нестандартно мыслящим противником — практика куда лучшая, чем механическое уничтожение этих несчастных болванов… С другой стороны, конечно, бой с машиной может дать опыт в доведении своих рефлексов до предела возможного, а, может быть, выведет возможности тела за пределы. Многие к этому стремятся. К чему-то большему. Локен мысленно проговорил эту банальную фразу вновь, даже замерев на мгновение, и в нём поднялось несвойственное ему раздражение. Что-то большее? Это такой затёртый штамп, что кажется, что он на зубах навяз. Все стремятся к лучшим результатам, но, когда говорят об этом, не могут назвать конкретики, ограничиваясь абстрактным «чем-то». Подавив в себе этот холерический порыв злости на собственные мысли, он усмехнулся и продолжил снимать доспехи. Эта новая привычка — привычка всё критически оценивать и любую душевную слабость подвергать остракизму у него появилась от общения с Эзекилем… Ха, «Эзекиль»!.. Совсем недавно он был для него первым капитаном Абаддоном. Времена меняются.       В этот момент, не разоблачившись и наполовину, Локен услышал, что в одном из тренировочных отсеков кто-то есть. До этого он слышал только равномерный гул и шум идущей неподалёку уборки, но тут звуки явно разумные выдали присутствие человека. Кто-то, отбивая такт, расслабленно постукивал по какой-то металлической поверхности металлическим же предметом. Возможно, остриём меча. Стук стих, а Локен продолжал снимать с себя части брони ещё такого непривычного синевато-зелёного цвета и бережно складывать их на стойку. Партнёр для спарринга? Это был довольно уединённый и относительно небольшой зал, обычно пустующий в это время суток, но, видно, кто-то сюда забрёл. Адаптивность считалась не только обязательным качеством, демонстрируемым в бою, но и хорошим тоном в быту. Тот же Эзекиль, к слову, приходил в бешенство, когда его планы нарушались непредвиденными событиями. А что чувствую я? — подумал Локен. Он уже настроился семь потов с себя согнать. И с сервиторами не пришлось бы разговаривать.       Но, раз в зале оказался другой Астартес, этикет диктовал предложить поединок.       «Ты слишком заморачиваешься, Гарви! — услышал он вдруг в памяти явственный голос Торгаддона. — Впрочем, как обычно!.. Скажи-ка мне лучше, что ты сам чувствуешь по этому поводу. Чего ты хочешь?»       — Разве мои желания важны? — спросил он Торгаддона тогда.       Торгаддон посмотрел на него долгим и внимательным взглядом. Он всегда так смотрел — очень серьёзно вне зависимости от настроения, его глаза были загадкой, — но, опираясь на прошлое, Локен уже был готов к шквалу беззлобных насмешек. Однако Торгаддон оставался серьёзным.       — А ты думаешь, твои желания не важны? — спросил он. — Если ты не знаешь твёрдо и точно, чего ты хочешь сам, как ты сможешь понять, что нужно и что важно для Легиона? Для Империума? Гарвель, тебе нужно бы перестать мыслить, как капитан роты, и перестать ориентироваться только на мнения и приказы высшего командования. Теперь ты больше, чем просто один из капитанов. Побольше эгоизма! Это полезно для здоровья души!       — Я думал, душа — это архаичное понятие, — скептически подняв бровь, сказал Локен. — Ты веришь в нематериальные сверхъестественные штуки, капитан Торгаддон?       Торгаддона, однако, было не прошибить и тем более — его же оружием. На насмешку он не отреагировал.       — А что такое душа? — спросил он таким тоном, от которого Локену вдруг стало не по себе. Не так давно он уже имел подобный разговор. Неприятный разговор о том, что сложно понять рациональным умом.       — Это структура психики, — ответил Локен, хмурясь. — То, что делает личность личностью.       — Верно! — воскликнул Торгаддон. — Представления древних людей тут не при чём! Это твоя индивидуальность. Астартес тысячи и тысячи и каждый из нас — совершенный воин, каждый по физическим данным взаимозаменяем. По сути, твоя душа — единственное, чем ты по-настоящему ценен. Вот поэтому так важно иметь мнение по каждому вопросу. Даже по вопросу собственных желаний. В конце концов, желание приводит к стремлению, а наиболее ценное стремление каждого из нас это благо для Империума.       — Разве не важнее, что думает примарх? — спросил несколько растерянный Локен.       — А это не твоё дело, что думает примарх! — с деланной свирепостью сказал Торгаддон, и, наконец-то, Локен с невероятной теплотой, что родилась в груди, увидел в его глазах улыбку. Так оно всегда и было — сначала улыбались глаза Тарика, а уж потом озарялось лицо. — Ты знаешь правила, Гарви. Мы играем в команде, и каждый из четырёх капитанов выполняет свою роль.       Локен кивнул со значением, и Торгаддон снова усмехнулся — так невинно и по-доброму, как мог только он. Кажется, — подумал Локен, — ему приятно со мной общаться.       Раньше он общался близко только с подчинёнными — это было понятно и просто, груз ответственности за чужие жизни давно стал привычен. А с некоторых пор он крутится в высших кругах, и они на него рассчитывают, и ответственность другая, но груз её не менее тяжёл. Он был нужен примарху нередко и ради того, чтоб подставиться под удар, высказать непопулярное, но искреннее мнение. Играть роли было тяжело, но он должен был справляться.       Он закончил разоблачаться и переоделся в спортивные брюки. И в этот миг звук ритмичного постукивания из зала возобновился, и Локен услышал голос. Кто-то, стоя посреди тренировочного отсека, пел, получая, видимо, не мало удовольствия от прекрасной акустики.       Он пел очень красиво. Многие Астартес, благодаря особенностям физиологии, обладали сильными певческими голосами, и многие имели так же представление о правильном музыкальном звукоизвлечении и обладали хорошим слухом. В одних Легионах хорошим тоном считалось интересоваться современным искусством и музицировать самим, в других хранились некоторые древние традиции. Иногда Лунные Волки пели фольклорные песни родной Хтонии, и Локену одновременно и нравились эти воинские обычаи, и они же рождали в душе что-то жуткое, как воспоминание о странных снах, о чём-то необъяснимом… То же волнение он испытал тогда. Когда братья встретили его на уединённом острове, и вместе они смотрели на отражение лунного серпа на зыбкой водной глади, когда он клялся им в верности. Как бы сильно он ни старался показать свою настороженность в тот вечер, ему страшно нравилась эта атмосфера тайны, чего-то дикого, непокорённого. Всё же, Хтония навечно оставила в них свой отпечаток, и Лунные Волки обречены на репутацию, заставляющую некоторых братьев из других Легионов называть их «варварами» … Сыны Хоруса, — поправил себя Локен. — Не Лунные Волки. Теперь мы зовёмся иначе.       Голос возвышался и падал, к открытому и чистому, глубокому звуку на начале нового куплета примешалось изумительно красивое расщепление, отчего песня зазвучала с необычайной страстью. Локен, идя к тренировочному отсеку с мечом в руках, покуда не видел певца, но, подняв взгляд, встал, как вкопанный. Если говорить о желаниях, первым желанием было сбежать, но в памяти тут же всплыл негромкий, но настойчивый голос Аксиманда — «не смей нас позорить». С этими словами он пихал Локена в спину, как бульдозер продвигая его к арене, в тот злополучный день.       Это был Люций из Детей Императора. Он оборвал себя на середине фразы, услышав чужие шаги, и порывисто обернулся. В первую долю секунды Локен видел на его лице странное потрясение и почти смятение, будто его застали за чем-то постыдным, но мгновение — и выражение глаз Люция стало спокойным и внимательным, а на лице появилась светская приветливая улыбка.       — Капитан Локен! — проговорил он, расслабленно взмахивая мечом.       — Я не помешал?       — Как можно! Я очень рад тебя видеть.       Невольно Локен обратил внимание на рубец на его переносице. Он, делая вид, что его это не волнует, всё же прислушивался к сплетням о Люцие: говорили, что он бывал у апотекария в тщетной попытке вернуть сломанные кости в былое положение, но небольшая деформация спинки носа всё равно была заметна, уж не говоря о том, что на коже остался рубец от зажившего рассечения. Отследив взгляд, Люций оскалился в усмешке.       — Ты всё ещё смущён? — спросил он. — Того миллиона извинений, что ты уже принёс, было вполне довольно.       — Я и не думал вновь извиняться, — сказал Локен, входя внутрь арены, — но могу предложить реванш. Не желаешь?       Люций с готовностью поднял меч.       — До первой крови, — сказал он, прожигая Локена безэмоциональным взглядом. — Шрамов на теле много не бывает, не правда ли?       В его руке был прямой и довольно длинный односторонне заточенный меч со сложным эфесом: полукруглые защитные дужки шли от крестовины и к навершию, и к нижнему кольцу. Всё вместе это замечательно защищало кисть и говорило о том, что и стиль боя рассчитан на выверенные движения кистью.       — Я надеюсь, предыдущий сценарий не повторится? — спросил Локен на всякий случай. У всякого Астартес интеллект был высок, но, иногда, в общении с братьями создавалось впечатление упёртости, доходящей до какого-то не вполне понятного инфантилизма. Так было с Люцием. Порой он бросал странные фразы, что иными могли быть восприняты, как оскорбления, но, получив отповедь, смотрел в ответ с очень обиженным и непонимающим видом. Впрочем, высокомерие Детей Императора не просто так стало расхожим стереотипом… Они могли гордиться собой. Локен видел, как Люций сражается с капелланом Эребом, и прекрасно понимал, что сам не дотягивает до такого уровня в искусстве владения клинком. Оттого он и пытался избежать того спарринга. Оттого-то он, отчасти, и попытался застраховать себя от проигрыша, предупредив, что будет драться, как воин, а не как мечник.       — Ты меня за идиота держишь? — спокойно проговорил Люций. — Я не куплюсь два раза на один и тот же незатейливый приём, дорогой мой Локен. Возможно, тебе придётся подстраиваться под мою манеру боя… Но не думай, что по этой причине я дам тебе поблажку.       — Она мне не нужна.       Впервые Локен ощутил лёгкий призрак раздражения. Теперь он и в самом деле хотел повторить поединок. Не из вежливости, не из далеко идущих соображений поддерживать свой авторитет и сохранять статус дружбы с Детьми Императора. Он в самом деле хотел понять, чего он стоит.       — Откуда рана? — холодно бросил Люций как бы между прочим, уже направив острие своей шпаги Локену в горло и медленно обходя его по кругу. Острие клинка на миг сместилось, указав на плечо.       И Локен вновь почувствовал себя слегка уязвлённым. На его плече, перечеркнув старую, уже слегка побледневшую и нечёткую по краю рисунка Аквилу, лёг некрасивый свежий рубец.       — От сервитора, — неохотно ответил он.       — Ты позволил тупой машине коснуться тебя? — его противник презрительно скривился. — Что за позор для совершенного воина!..       — Не все ж такие «совершенные», как ты, — отвечал Локен, понахватавшись дерзких ответок от Тарика. — Меня коснулась машина, с рефлексами, превосходящими человеческие, а ты позволил одному из равных фасад себе попортить.       Люций, чуть отклонив корпус назад, непринуждённо рассмеялся, будто услышал милую глупость. И, едва он вернулся в боевую стойку, его тело нырнуло вперёд в низком выпаде. Он атаковал стремительно, метя в корпус и в ноги, — это было несколько выверенных нешироких взмахов клинком. Локен оказался достаточно быстр, чтобы просто отступить. Они вновь начали ходить кругами, неотрывно смотря друг другу в глаза. Люций твёрдо держал свою широкую и длинную шпагу в вытянутой руке, создавая таким образом расстояние между собой и оппонентом. Казалось, к нему и не подобраться. Вдруг он опустил её, сделал два шага вперёд и вместе с ними обманный выпад. Локен на инстинктах также махнул перед собой мечом, но в отличие от Люция — бездумно. Они даже не скрестили клинки. Люций рассёк воздух, танцующе отступил, и, прогуливаясь по залу, даже позволил себе на миг весьма небрежно повернуться спиной к противнику.       — Ты нервничаешь, капитан Локен, — сказал он.       Локен хмыкнул, в душе впечатлённый такой наглой, но эффектной провокацией. Запомнить бы это. Так поединок продолжался — Люций то и дело пытался подловить. Если бы такая практика стала постоянной, рассудил Локен, испытывая невероятное напряжение внимания, то это точно позволило бы вырасти над собой… Наконец, клинки скрестились. Люций агрессивно атаковал. Локен всякий раз успевал или блокировать чужой меч, или уклониться в последний момент. Его контрудары, широкие и сильные, тоже не достигали цели. Если он, в конце концов, действительно начал подстраиваться под манеру боя товарища по спаррингу и даже испытал некоторую уверенность, то Люций, кажется, с каждой минутой всё более утрачивал терпение. Неужели он так надеялся на быстрый исход? — мельком, подумал Локен, отражая очередной выпад. — Пожалуй, я не такой уж скучный противник. И в какой-то миг, до сих пор холодно молчавший Люций издал агрессивный выкрик и атаковал снова. Локен видел эту атаку, но слишком поздно было что-то предпринимать, он не успел бы изменить положение руки и выставить клинок или уйти из неудобного положения в сторону. Он уже слишком привык защищать корпус, а тут Люций стремительно развернулся вокруг своей оси и, из невозможного положения выкинув руку с мечом, порезал Локену правое предплечье с тыльной стороны.       Локен со злостью рубанул воздух, но, быстро отпустив досаду, подошёл ближе и протянул руку для пожатия.       — Ты доволен? — спросил он.       — Не надо думать, что мне так уж сильно нужна была сатисфакция, — сказал Люций. — Это рутина. Всего лишь ещё один спарринг… А ты бы мог стать неплохим дуэлянтом, капитан Локен. Ты умеешь быть сосредоточенным и в то же время успеваешь замечать и запоминать мелочи, чтобы после использовать их.       Локен в душе удивился его проницательности, и, похоже, это отразилось на лице.       — Я уже очень давно занимаюсь поединками на мечах, — сказал Люций, улыбнувшись, но, когда он опустил взгляд, улыбка погасла. — Для меня это больше, чем воинская практика или традиция Легиона… Для меня это професьон де фуа.       Локен, осторожно осматривавший порез, поглядел вопросительно.       — Это очень древняя идиома на забытом языке, — пояснил Люций. — Означает «символ веры». Если не говорить о всяких устаревших варварских обычаях, то можно назвать это мировоззрением. Когда что-то становится смыслом жизни.       — Дуэли — смысл жизни? Это оригинально…       — Когда время не имеет над тобой власти, — проговорил Люций иронично, — волей-неволей начинаешь понимать, что такая вещь как пресловутое бессмертие зависит целиком и полностью от одного тебя. Иначе выходит так, что мы строим здание, в котором никогда не будем жить… Какой в этом смысл, если в конце всё равно умрёшь? — спросил он не без странной, не вполне Локеном понятой боли в голосе, и снова, как делал не раз, провернул клинок своей шпаги, очерчивая круг. — Я хочу в совершенстве овладеть мечом, чтобы обеспечить себе эту вечную жизнь, чтоб сокрушить всех, кто встанет на пути…       — А что, если на тебя бомба упадёт? — спросил простодушный Локен.       Люций вздёрнул брови и улыбнулся, явно не собираясь отвечать на такой глупый вопрос. Стало понятно, что он искренне считает, что выдающийся человек не способен погибнуть по столь тривиальной причине, даже несмотря на то, что судьбы сотен достойных воинов на памяти одного только Локена обрывались банальнейшим образом.       — Но, знаешь, это утешает… — вдруг пробормотал Локен вслух и даже пожалел, что позволил втянуть себя в эту беседу. Ему не хотелось открываться, но мысли уже превращались в слова.       — Что утешает? — спросил Люций со странной жаждой услышать ответ. Будто это в самом деле было важно.       — Что я смертен, — ответил Локен. — Меня утешает, что у меня есть этот единственный момент, который будет принадлежать только мне — финал жизни, пусть даже никому не приходится его выбирать. Всему когда-то должен наступить конец. Меня радует мысль, что жизнь моя конечна… Нам, Астартес, наверное, не найдётся места в том мире, какой планирует Император. Мир, где закончились все войны… Что делать в нём нам — оружию?..       — О. Ты из тех, кто думает, что война когда-нибудь закончится… — сказал Люций.       Локен промолчал. Если это был вопрос, то он пока не знал, как бы на него ответил.