Честь и бесчестие

И встать я не встаю, и спать не спится… И так проходит ночь, и утро настает. Все говорят: «Весна»… А дождь не кончил литься, И я с тоской смотрю, как он идет, идет…

Аривара Нарихира Солнце ласково касалось зелёных листьев огромного сада, серебрило быстрый ручей, отражалось своим ясным ликом в прозрачной глади пруда. Радуясь его приветливым лучам, из своих нор и гнезд выползали разные земные твари: змеи грели свои бока на каменных тропинках, птичьи трели разносились повсюду, бабочки порхали над цветущими клумбами. И кто бы мог подумать, что в это прекрасное весеннее утро, должно свершиться ритуальное самоубийство — сэппуку. Хару Ёсимицу не находил себе места, ему хотелось рыдать, но слёзы отказывались выступать на, однако, уже влажных глазах; ему хотелось кричать, но язык и горло будто онемели; ему хотелось крушить все кругом, но тело не слушалось, будто было поражено ядом, ядом, имя которому отчаяние. — Почему… Акира… почему… — лишь с трудом прохрипел юноша. Молодой самурай, сидящий напротив, лишь улыбнулся. Он всегда так улыбался. Спокойно, ласково и умиротворенно. «Всё будет хорошо», — говорили его ярко голубые глаза, что было откровенной ложью. И Хару знал это. — Ты не обязан, слышишь?! — прошептал Ёсимицу, хватая возлюбленного за руку. — Ты не виноват, что господин погиб! Ты не должен умирать! Мокрые от тревоги ладони крепко сжимали чужие пальцы, такие длинные и тонкие, словно у красавицы-гейши, но многочисленные мозоли выдавали в них руки самурая. — Мой милый Хару, перестань. Это мой священный долг. Этим я искуплю свою вину перед господином и богами. И ты мне в этом поможешь, — тихий голос Акиру успокаивал, но юноша даже не думал поддаваться этим уговорам. — Я не хочу… зачем ты так поступаешь со мной? Я не хочу быть твоим кайсяку! — Это великая честь, мой прекрасный Хару, я хочу, чтоб это был ты и никто другой, — вновь добрая улыбка появилась на лице Норимуры. На этом их диалог подошел к концу, потому что юноша не выдержал взгляда возлюбленного и бросился в гневе прочь. Ему предстояло обагрить свои руки кровью любимого, и такая перспектива самураю совершенно не нравилась.

***

Они шли молча, облаченные в церемониальные одежды. Белая траурная ткань мозолила глаза, Хару едва сдерживал слезы. Акиру вели, как преступника, как осужденного, как последнего грешника, грешника, который ни разу не нарушил закон. Это злило Ёсимицу. Не Норимура пронзил сердце их господина, так почему же его ведут на казнь? Ответа на этот вопрос юноша не нашел. Хотя, когда еще был учеником, казалось, легко мог дать ответ: это традиция, это долг, это очень достойная смерть. Однако столкнувшись с этим вживую, самурай отказывался принимать это, ведь осужденным был человек, которого он любил больше жизни. Из мыслей его вывел голос главного цензора, выносящего приговор. Ком подкатил к горлу, но плакать было нельзя, Хару незаметно сжал клочок ткани в руке. Он не слушал обвинения, сыпавшиеся градом на Акиру Норимура, который спокойно стоял и безмятежно улыбался, принимая всё, как данность. Настало время прощальных слов осужденного. Самурай был немногословен. Говорил почтительно и по делу. Выразил дань уважения почившему господину и замолчал, лишь вскользь взглянув на Хару. Однако этот мимолетный взгляд сказал намного больше, чем торжественная заготовленная речь. В этот момент юноша мог поклясться, что был готов обнажить клинок и порубить каждого, кто хоть пальцем посмеет прикоснуться к Акире. И он сделал бы это, дай самурай только знак, но… Норимура был как всегда спокоен и, к ужасу своего любовника, сам желал исполнения ритуала. Главный цензор покинул место проведения казни и страшный обряд начался. Осужденный вошел в заранее подготовленное огороженное пространство через северный вход, Хару с помощниками направился к южному, с трудом сдерживая дрожь. Теплый весенний воздух приятно обдувал кожу, путался в складках одежды, но теперь это не приносило юноше радости. С этого дня он возненавидел весну. Возненавидел этот сад, господина, помощников и своих товарищей, присутствовавших здесь. Ёсимицу вдруг осознал, что единственное, что он любит в этом отвратительном мире — это Акира, и сейчас он собственными руками отсечет ему голову. Только вчера они вдвоём гуляли среди этих деревьев и клумб, наслаждаясь вечерней прохладой. Только вчера он так ласково смотрел на него и расчесывал волосы. Только вчера они прятались ото всех и страстно целовались на холодной земле. Только вчера… Погрузившись в воспоминания, Хару совсем позабыл, что настала его роль в этой кровавой пьесе. Руки сделали все сами: спустили церемониальные одежды с правой стороны, обнажили клинок, спрятали ножны от взора приговоренного, который был уже занят своими приготовлениями. Когда помощники сняли верх кимоно с самурая, оголив крепкий торс и широкие плечи, кайсяку незаметно, но тяжело вздохнул. Ему захотелось прижаться к этому горячему, сильному, пылающему жизнью телу, как это бывало много раз, когда двое боевых товарищей оставались наедине. И вот кульминация! Акира взял в руки клинок, посмотрел в глаза возлюбленному и с все той же улыбкой вспорол себе живот. Сердце Хару пропустило удар, но лицо оставалось каменным и безразличным — этого требовали жесткие правила проведения ритуала. Однако глаза… они горели болью и отчаянием. Словно из юноши вытянули всю душу. Ёсимицу видел, как пальцы, которые он совсе недавно держал в своих ладонях, сжимаются на рукоятке клинка, дрожат, и продолжают истязать свое же тело. Мужество, честь, достоинство, вот как они все это называют. Но Хару не видел в этом ужасном зрелище ничего кроме жестокого садизма. Акира мучился и был на грани потери сознания, держась из последних сил. Ёсимицу видел это, но его руки отказывались подчиняться. Ему НУЖНО было закончить страдания любимого, но он не мог этого сделать. Одного взгляда ясных голубых глаз было достаточно. Едва сдерживая крик, кайсяку одним движением снес голову человеку, которого любил больше жизни. Отрубленная часть тела повисла на тонком слое кожи, юноша заметил одобрение во взглядах свидетелей. Гнев и ярость переполнили душу и сердце Хару, но ритуал еще не был окончен. Алая кровь стекала с острого лезвия, обагряя землю. Самурай, казалось, вечность наблюдал за тем, как холодная сталь становилась алой. Встав на колени, он принялся протирать чужой меч белой бумагой. Все присутствующие молча наблюдали за отточенными действиями кайсяку. Когда очищение оружия подошло к концу, Ёсимицу заставил себя подняться и повернуться к навеки застывшей голове. Он был должен сделать это сам. Схватив Акиру за волосы, чистые и гладкие, словно тончайший шелк, все еще хранившие запах самурая, испорченный металлическим привкусом крови во рту. Юноша продемонстрировал профиль свидетелю, который не мог не заметить железное спокойствие на лице молодого самурая, смешанное с дикой яростью и болью в глазах. Мужчина проигнорировал эту вольность, списав ее на слишком сильную привязанность к другу, и на этом ритуал сэппуку был завершен. Процессия двинулась к выходу из сада — в особое помещение, где принимали угощения от хозяина дома. Хару не пошел с ними, дождавшись, когда последнее кимоно скроется за поворотом, он упал рядом с обезглавленным телом и уткнулся лбом в окровавленную грудь. Теперь ему ничего не мешало выразить свои чувства. Кровь все еще слабо вытекала из страшных ран на животе и шее, насквозь пропитывая белое кимоно кайсяку. Тело было теплым, но непривычно бездвижным. Юноша было потянулся к щеке любимого, но обнаружив лишь пустоту, зарыдал. Наконец-то слезы нашли выход. Самураи-помощники в замешательстве смотрели на открывшуюся им картину. По традиции тело было положено закрыть белыми ширмами, но бьющийся в истерике товарищ не позволял им этого сделать. Хару Ёсимицу опозорил себя этим действием, но его это больше не волновало. Больше нет. Он схватил церемониальный клинок и, до того как кто-то успел что-то понять или сделать, пронзил своё сердце насквозь. Это было намного больнее, чем самурай полагал изначально. Изо рта хлынула горячая струйка крови. Юноша улыбнулся: — Теперь твой кайсяку навеки с тобой, Акира… — с трудом прохрипел он и упал без чувств. Опозоренный, трусливый и бесчестный, он лежал рядом со своим мужественным и почти святым возлюбленным. Никто его не трогал. Только лишь немногочисленная группа помощников, присутствовавших при этом ужасном действии, одарила товарища презрительным взглядом. А солнце все ходило по небосклону, все игралось с быстрым ручьем, все ласкало зелёные листья, все любовалось собой в пруду. А земные твари всё так же нежились в его приветливых лучах, воспевая приход нового дня.