Torna a Casa

Eminem — Mockingbird

      В нашей любви к семье так много всего самого лучшего, что есть в нас, что она остается мерилом нашей стабильности, поскольку измеряет наше чувство верности. Семья является нашим фундаментом, нашим убежищем. Верность семье, преданность ей, является показателем нашей внутренней стабильности и постоянства. Любовь к семье — это основа всех других форм любви. Она учит нас сопереживанию, заботе, прощению и самоотдаче. Семья дает нам силу, поддержку и чувство принадлежности. Она помогает нам преодолевать трудности и находить опору в жизни. Семья передает нам ценности, традиции, историю. Она связывает нас с прошлым и дает нам чувство преемственности. Настоящее счастье часто связано с любовью и поддержкой семьи. Однако важно помнить и понимать, что семьи бывают разными. Не все семьи идеальны, и не всегда отношения в них просты. Но даже в сложных ситуациях любовь к семье может стать источником силы и помощи.       В семье Чимина три человека, но это только официально. На самом деле в его семье всего один человек — Юнги. Его старший брат. Даже такой маленький шестилетний малыш по имени Чимин понимает, что отец не является для него семьей, потому что всего вышеописанного в нем не найдешь даже при свете огня днем. Удручающее положение? Возможно, но мальчишка никогда не жаловался на свою жизнь. Он считает, что живет еще более, чем хорошо, если сравнивать с другими семьями в их районе.       После смерти матери все пошло на перекосяк. Хотя, если уж вдаваться в более детальные подробности, то и в периоды ее жизни было не все так гладко и чисто, как можно было бы предположить. Отец стал много пить и всячески отрываться на своих детях. Особенно на маленьком Чимине. Мужчина был уверен, что именно он убил его жену. Она ведь умерла сразу после родов, значит, убийцей является никто иной, как это маленькое отродье. Весьма логичное объяснение и оправдание своим поступкам для отца, но никак не для его детей.       Юнги было пять лет, когда он сам стал заниматься воспитанием Чимина и присмотром за новорожденным братиком. Мальчик был очень рад новому члену семьи. Несмотря на то, что Чимин~ни рос очень плаксивым мальчишкой. Мать он, честно говоря, не особо любил. И это было взаимно. В начале он как-то пытался заслужить внимание и любовь матери, но у него не получалось, как бы он ни старался. А с возрастом, причем очень-очень рано, он стал понимать, что любовь родителей заслужить нельзя. Тебя могут любить просто так, за то, что ты есть — и это прекрасно, — а могут не любить вообще. И это еще куда ни шло. И Юнги в этом не виноват. В том, что его не любят и не любили в семье — это исключительно проблема его родителей, а не его самого.       Парень не плакал и не грустил, когда его мама покинула их с отцом и братиком. Не плакал и не скучал по ней вообще, честно говоря (хотя он был уверен, что они жили бы намного лучше, чем сейчас. По крайней мере, отец бы их не обижал. Чимин был бы любим. Возможно, Юнги ему и завидовал бы в том, что его бы любили). Но и рад он этому не был. По крайней мере с первого взгляда такое трудно сказать. Да вообще трудно сказать про то, что Юнги может вообще какие-то эмоции воспроизводить. Выглядит, как нерушимая скала, которая размягчается и начинает трескаться перед полным обрушением только рядом с маленьким братиком, которого поклялся себе защищать до конца своей жизни. Защищать и оберегать. Причем Чимин тоже старается не давать в обиду старшего брата. И это выглядит довольно смешно и мило.       Входная дверь громко хлопнула, а затем сразу же послышался из гостиной грубый и пьяный тон главы их семьи:       — Отродье опять не помыло посуду утром.       К этому обращению все привыкли и все научились пропускать его мимо ушей: на улице, в общественных местах и дома. Все, но не Юнги, который каждый раз по приходе домой и при услышании этого слова чуть ли не взрывается, но спокойным голосом доказывает старшему, что у его младшего брата есть имя.       Юнги за ручку привел маленького Чимина из садика. Тот сразу же, как перешел порог дома, стал снимать с ножек желтые резиновые ботиночки (как никак весна на улице: везде лужи. Если не надевать резиновые сапожки, к ногам может просочиться вода, а за этим следует температура и мучительная простуда), а затем скинул легкую красную ветровку с плеч, вешая ее на крючок, который держался на стене на одном честном слове. По дороге домой из детского садика, они оба скушали по небольшому мороженому в вафельном стаканчике, которые купили на честно заработанные в школьной библиотеке деньги старшего, младший весело прыгал по лужам в непромокаемых ботинках, одновременно с этим рассказывая, как провел сегодняшний день и как весело поиграл со своим новым другом и его игрушкой в виде милой собачки.       — Я тебя завтра заберу после обеда, хорошо? — сдерживая свой порыв нескончаемых эмоций хотя бы перед младшим, Юнги мило улыбнулся ребенку, который сразу же оживился после этих слов, хотя, стоило тому услышать голос родителя, он тут же поник, а затем потеребил пальцами нежно большую и мягкую щечку малыша.       — Я не буду спать? — радостно прошептал (хотя Юнги знал, что он очень хотел бы провопить эти заветные слова) Чимин, ведь совершенно не любил спать в садике и не понимал, как там можно вообще спать. Но, видя, как на тихом часу, почти все малыши сладко сопят, лежа на своих маленьких кроватках, понимал, что спать, оказывается можно. Но сам он не может по каким-то причинам. Вот просто не спится ему во время обеденного времени, вот и все.       — Не будешь, а теперь иди и поиграй к нам в комнату, зайчик, — потрепав Чимина по волосам, Юнги удалился сразу же к отцу в гостиную, где тот смотрел чемпионат мира по футболу, держа в руках банку пива. Малыш сразу же ушел, не задавая лишних вопросов и закрыл за собой дверь. Он знал, что обозначает эта фраза старшего брата: «уйди с глаз отца, если не хочешь, чтобы и тебе немало досталось».       На засранном журнальном столике перед телевизором лежала открытая и наполовину пустая банка шпротов, тарелка с черным хлебом, бутылка водки, рядом с которой стояла пустая, но мокрая рюмка, и три бутылки того же пива, что отец держал в руках. Юнги оперся локтями о дверной косяк, смотря на профиль своего родителя, который тут же перевел взгляд на своего старшего сына, задавая взглядом немой вопрос «что?».       — Он маленький, и его зовут Чимин, а не отродье. Если тебя бесит вид грязной посуди, возьми и помой сам. Не инвалид, руки у тебя есть, — смело выпалил младший альфа, сразу же разворачиваясь и уходя в сторону их общей с Чимином комнаты.       Юнги прекрасно понимал, что отец ничего на это не ответит. По его бессовестным глазам было видно, что напился до такого состояния, что не может связать и двух слов. В такие моменты он не так опасен, как в другие. По крайней мере сейчас Юнги уверен точно, что альфа его не ударит, а потом не пойдет к Чимину его ругать или более того. От того, не дожидаясь даже реакции старшего, мальчик ушел в сторону комнаты, где под дверью сидел и нагло подслушивал все младший братишка. В очередной раз. Так было всегда.       Перед тем, как открыть дверь в комнату, Юнги услышал что-то вроде «неблагодарная сука», а потом все же вошел в безопасное пространство и закрыл за собой дверь на ключ.       — Опять подслушивал? — по-доброму сказал мальчик, виновато опустившему голову, братишке. Тот лишь кивнул, а потом стал нервно теребить пальцами край своей серой футболки, которую когда-то носил сам Юнги.       — Не разговаривай так с папой больше. Вдруг он разозлится и опять тебя побьет? — слезливые глазки поднялись на старшего, тот лишь улыбнулся этим словам, подошел к вот-вот заплачущему Чимину, присел перед ним на корточки и стал поглаживать его голову. Маленький омега громко всхлипывал и в конце концов обнял, прижимаясь к своему старшему брату изо всех сил, как будто его пытались отобрать и забрать навсегда.       «Пусть бьет сколько хочет. Главное, чтобы тебя не трогал,» — хотел сказать Юнги, но вовремя прикусил свой язык, потому что говорить такое совсем маленькому ребенку не очень хотелось. Это совершенно неправильно. Чимин будет чувствовать себя очень виноватым и считать, что на месте старшего должен быть он. Он должен страдать, а не Юнги. Но как бы не так. Сам Мин так не считает.       — Не побьет, — единственное, что ответил Мин.       Мальчики начали играть вместе в игрушки Чимина, которые когда-то принадлежали Юнги, но он честно отдал все до единой своему младшему брату, так как ему уже больше они были не нужны. Но долго вместе они играть не могли, потому что старшему нужно было делать домашнее задание на завтрашний день.       — Хен, — тихонько произнес младший, немного вздрогнув, когда в гостиной заорал папа из-за пропущенного мяча и злости на «кривоногих» футболистов, — а почему он так много пьет? Мы его расстраиваем или он скучает по маме?       Юнги, сидя за обшарпанным деревянным столом, повернулся лицом к Паку, который неотрывно смотрел на него самого, сжимая в руках плюшевого Бэтмена. Он не знал, что на это ответить, но прекрасно понимал, что предположения Чимина, все до единого, неправильные. В том, что их родитель пьет и периодически бьет их, иногда заставляя сбегать из-за этого из дома, нет вины ни их, ни их матери.       — Безответственный человек, поэтому и пьет, — раздраженно выдал Юнги, поворачиваясь обратно и снова перечитывая задачу по математике, условие которой не понял с первого раза. Ручка, повисшая над чистой тетрадью в пальцах Мина, оказалась сильно сжатой. Пластик начал разогреваться, еще чуть-чуть и альфа сломает ее.       Повисла тишина, прервавшаяся лишь единожды, когда Чимин грустно выдохнул.       Да. Дети совершенно не виноваты в том, что родители пьют. Это лишь проблема родителей. Алкоголизм — это болезнь, которая никоим образом не затрагивает в плане причин и следствий детей, потому что они не могут контролировать поведение родителей, их желания, их потребности и их хотелки.       — Ты скучаешь по маме? — совсем просто, словно «как дела», в очередной раз спросил омега.       — Нет.       — Она тоже была плохой? — сделал он логичный вывод из выражения лица Юнги и его тона, которым дал ответ.       — Не знаю, Чимин~ни, была она плохой или нет. Во всяком случае сдохнуть от голода и холода она мне не дала. На том спасибо.

***

      Возможно ли детям вырасти нормальными в такой обстановке? Ответ, очевидно, нет. Что-то да будет идти не так. И это «не так» стало прослеживаться, когда уже взрослые, выросшие парни, поступили в университет.       После разговора выше, через год, Чимин пошел в школу, где не все приняли его с распростертыми объятиями, как это было в садике, но тут рядом был Юнги. Он хоть и был старше, учился в другом классе и в другом корпусе, но ему ничего не мешало приходить в корпус Пака и лупить каждого или всем грубить, кто скажет хоть слово плохое в сторону его братишки. Уже через полгода учебы в первом классе, к Чимину банально боялись подходить из-за «твоего злого брата».       В коридорах они всегда были вместе и в столовой кушали тоже вместе за одним столом. Иногда к ним подсаживались друзья с садика Чимина, с которыми он по прежнему оставался в полне себе теплых отношениях, чему был рад Юнги. Не всегда же младшему ходить с ним под ручку.       Чем взрослее становились мальчики, тем больше вопросов возникало у учителей, вроде «не пара ли они на самом деле?», «может, они сводные?», «почему у них фамилии разные?». Нет-нет, они абсолютно родные братья, которые любят друг друга исключительно как братья, не больше. Хотя, если посмотреть со стороны самих Юнги и Чимина, братская любовь намного больше и намного крепче, чем любовь той же самой среднестатистической пары, которые сосутся на улице. А насчет фамилии…у Юнги фамилия отца, а у Чимина — матери, потому что отец не хотел делить свою фамилию с «отродьем, убившем его женщину».       В десятом классе Юнги стал активно увлекаться гитарой и написанием стихов, изучением иностранных языков, благодаря чему написал свою первую песню, которую обычно поет Чимину под гитару.

***

      — Ты все взял? — из-за двери высунулась рыжая макушка, заинтересованно наблюдавшая за сборами Юнги. Тот кивнул и подошел к младшему и потрепал по привычке по мягким волосам, а потом постарался выглянуть за дверь, где сидел отец и смотрел какую-то передачу по маленькому телевизору.       — Как на шухере? — ничего не разглядев, спросил старший у своего брата, на что тот показал большой палец, поднятый вверх.       — Спит, как убитый.       — Отлично, держи, пошли, — поудобнее взяв под руку дешевый тканевый чехол, внутри которого покоилась гитара, и протянув младшему небольшой рюкзак, набитый едой, Юнги первый пошел в сторону выхода, свободной рукой придерживая маленькую ладонь младшего братика.       — А куда мы идем? — заинтересованно спросил Пак, не сводя глаз со старшего, который, при выходе из квартиры, пошел выше по лестнице.       Третий этаж, четвертый, пятый, седьмой — последний. Дальше ничего нет. Но Юнги сказал Чимину лезть первым по вертикальной лестнице к открытому люку, где виднелось небо.

Måneskin — Torna a Casa

      Оказавшись на крыше, Юнги подыскал подходящее место, положил свою гитару на невысокий выступ по его колено, а затем принялся помогать Чимину разгребать еду с рюкзака. Они взяли с собой две бутылки кока-колы, пару маленьких контейнеров с пиццей, огромную пачку чипсов и любимую шоколадку Пака с орешками.       — Тут красиво, — сказал Чимин, подходя к самому краю и опираясь руками о забор, заглянул вниз. Там, во дворе, играли дети и подростки в ножички и «увернись от клинка», при этом громко матерясь, а иногда смеясь. Для этого района это вполне обычные игры, тут играли все, все знают правила наизусть, в том числе и Юнги с Чимином. У каждого ребенка, старше четырех лет, в этом районе есть нож и травматический пистолет.       — Аккуратно, не упади.       — Что ты хотел мне показать? — тут же отойдя от края после предупреждения Юнги, младший подошел к нему, в то время, как Мин уже сидел на выступе, обнажив свою красавицу-гитару.       — Моя песня готова, — торжественно объявил Юнги. И не дожидаясь реакции на эти слова, старший начал немного неуверенно наигрывать мотив, а затем, после небольшого вступления, начал и петь, заставляя младшего ахнуть:

«E il cielo piano piano qua diventa trasparente

Il Sole illumina le debolezze della gente

Una lacrima salata bagna la mia guancia mentre

Lei con la mano mi accarezza in viso dolcemente

Col sangue sulle mani scalerò tutte le vette

Voglio arrivare dove l'occhio umano si interrompe

Per imparare a perdonare tutte le mie colpe

Perché anche gli angeli a volte han paura della morte

Che mi è rimasto un foglio in mano e mezza sigaretta

Corriamo via da chi c'ha troppa sete di vendetta

Da questa Terra ferma perché ormai la sento stretta

Ieri ero quiete perché oggi sarò la tempesta»

      Мелодия по началу была очень спокойной, как и голос Юнги: очень тих, приятен и спокоен. А потом музыка начала набирать темп и грубость, равно, как и голос старшего, который под конец уже чуть ли не прокрикивал слова, а не пел. Чимин не знал, о чем поет старший, ведь это был совершенно неизвестный ему язык, но ему нравилось. Про себя, пока он слушал своего брата, поставив свой подбородок на его колени, маленький Чимин думал, что у старшего явный талант и о том, как же сильно все-таки он его любит.

***

      Хватило один раз спеть на крыше, Юнги стал тихо напевать эту песню Чимину и перед сном, если тот насмотрится страшилок с телефонов одноклассников и будет бояться заснуть один. Это стало вполне обыденным. Мин писал много песен после этого, некоторые он продавал, а некоторые отдавал просто так. Но эту песню — первую — он не отдаст никому. Пусть хоть Пак и не знает об этом, но песня посвящена ему. Как хорошо, что Чимин не понимает итальянский.

***

      К 20 годам Юнги они вместе с Чимином зарабатывали уже прилично. По крайней мере хватало на все и даже больше. Мин продолжал работать как минимум на двух работах, точно также, как и Чимин, параллельно с этим писал песни и стихи и продавал их под чужим именем. Он не хотел публичности, ему это ужасно не нравилось. Предпочтение всегда отдавалось спокойствию и уюту.       Юнги было 19, а Чимину 15, когда единственный родитель скончался от алкогольной деменции, и тут началась беготня по документам. Долгое время никто не приходил, скорее всего потому, что просто не хотели соваться в самый бедный и самый опасный район Сеула. Но вместе с подсчетом времени в голове Мина, рос его страх, что однажды органы опеки все-таки заявятся к ним в дом за тем, чтобы забрать его дорого младшего брата на всех законных основаниях. Юнги не мог этого допустить, он не мог и не хотел отдавать Чимина. От того, на время совершенно забыв о его существовании, альфа начал собирать все доказательства о том, что он может содержать Пака и стать его опекуном. Работа есть? Есть. Зарплата позволяет им жить хорошо? Никто не жаловался. Дом есть? К удивлению Юнги, перед смертью их отец переписал их дом на него и заполнил заявление о том, что в случае его смерти разрешит взять старшему сыну опекунство над младшим. По поводу последнего пункта, кстати говоря, Чимина не могли забрать из дома до того, пока не придет ответ на заявление. Так что и с этим вопрос решен сразу. Осталось только дождаться решения.       Три дня он бегал, собирая чертовы бумажки с больниц, органов внутренних дел и хозяина их домов. Они были нужны Юнги в срочном порядке и как можно скорее, но быстрее трех дней никто управится не мог. Первой пришла справка от ОВД, подтверждающая, что у Юнги нет судимости и факта уголовного преследования по каким бы то ни было статьям. Когда им на почтовый ящик пришло письмо со справкой, Мин был счастлив. Очень. Он улыбаясь читал это письмо, хотя изначально знал, что так и будет, но все равно был счастлив. Первый этап пройден. В этот же день пришла выписка из больницы о состоянии его здоровья, которое, к слову, было, как у быка (это подтвердилось). Ну а через день, прости господи, пришла выписка из домовой книги о том, что данная квартира в этом районе на этой улице действительно на всех законных основаниях принадлежит Юнги.       Документы собраны. Осталось подать заявление. И Юнги его подал.       Ответ пришел через полторы недели.       — Хен, открывай уже, — нервно теребя край свой бесформенной футболки, пробормотал Чимин, смотря переживающим взглядом на своего старшего брата, что сидел за столом в их комнате и сверлил взглядом запечатанное письмо из органов опеки. Он не хотел его открывать, очень сильно боялся того, что мог там прочитать. Фантазия рисовала далеко не радужные картинки и мысли были совершенно разными, но ни одна из них не была хорошей:       «А что, если там отказ? Что, если Чимин~ни все-таки заберут? Как он будет там жить? Его же будут обижать. А я как буду жить? Совсем один? Я не хочу этого. Нет, все действительно еще хуже, чем я ожидал. Я не хочу и не буду открывать это поганое письмо.»       Мин был целиком и полностью погружен в свои мысли, от чего напрочь забыл обо всем, что происходит вокруг него, испуганным взглядом сверля конверт с печатью. Чимин не выдержал. Он буквально выхватил из рук брата бумажку, разорвал конверт под удивленный и недоуменный взгляд старшего, а потом, прочитав, отдал заявление. Лицо Пака было каменным, из-за чего Юнги распереживался еще сильнее и наотрез отказывался даже заглянуть на бумажку. Но младший все-таки заставил его.       — Это… — еще раз пробегаясь глазами по тексту, чтобы быть уверенным, что Юнги ничего не упустил из виду и прочитал ровно так, как написано, альфа перевел свой взгляд на Чимина, который тут же счастливо улыбнулся так, что его глазки исчезли, — они согласны?! Боже мой…       Именно в этот момент омега увидел, как сильный духом брат, впервые плачет.       Бумажка выпала из рук старшего, а сам он сел на пол, закрыв рот рукой, стараясь душить в себе громкие всхлипывания. Перед младшим братом хотелось быть сильным. Хотелось казаться тем самым альфой, который до конца своей жизни будет защищать и оберегать, при этом не делая ни капли больно. Лицо Юнги немного покраснело, глаза закрылись и все-таки слезы немного увлажнили его щеки, нос и тыльную сторону ладони. А Чимин, улыбаясь, сел на корточки напротив и обнял брата, заставляя того уткнуться в его шею мокрым носом и вдыхать свой нежный природный запах.       В свое время Юнги уже был сильным, теперь настает черед быть сильным Чимину.

      ***

      На чем мы остановились? Ах, да. В семье, в которой жили эти двое, невозможно вырасти нормальными. Несмотря на то окружение, которое витает вокруг тебя по мере твоего взросления, то, как ты рос в кругу семьи намного больше отражается на тебе самом, чем что бы то ни было. Чем все остальное. Рос в семье убийц и маньяков? Будь готов к тому, что и к тебе в голову будут лезть мысли о сладостях убийств, возможно, тебя будут возбуждать и будоражить твою кровь страдания других людей, появятся признаки садизма. Рос в семье, где витает атмосфера любви? Ты будешь столь же нежным и трепетным со всеми остальными, как и твои родители.       Твое детство никогда не отвернётся от тебя, твои родители и их поступки по отношению к тебе никуда не денутся со временем, а чувство того, что ты катастрофически похож на отца или мать по характеру, изложению мыслей, методами решения проблем, будут сжирать тебя изнутри. Как бы ты того ни хотел.       Очередной хлесткий удар и протяжное мычание. В гараже, недалеко от университета, в котором учатся Юнги и Чимин, витает атмосфера нескончаемой боли, агрессии и ярости.       — Я тебя предупредил, — пригрозил указательным пальцем Юнги связанному альфе перед ним. Тот почти плакал, но не мог произнести и слова из-за заклеенного скотчем рта. — И ты ничего ему не скажешь, ясно? Просто потому, что захочешь жить без проблем. Я ведь прав? — улыбнулся Мин, переводя свой взгляд на товарища позади, тот кивнул, также мило улыбнувшись.       Когда оба парня дождались обреченного кивка со стороны их заложника, Юнги одобрительно похлопал того по щеке, а затем резко отодрал скотч так, что бедный альфа закричал, а вокруг его губ остался огромный прямоугольный красный след. Несчастный пытался отдышаться, но он будто бился в истерике, громко вдыхал и выдыхал, при этом крупно дрожа и смотря на Юнги полными слез глазами.       — Чимин тебе этого не простит, — наконец, проговорил незнакомец, смотря на собеседника, который уже развернулся, желая оставить гадкого альфу на стуле связанным, чтобы сам выбирался так, как сочтет нужным. Жалко это отродье не было ни разу. То, что он оказался здесь, — полностью его инициатива. Нужно было думать своей тупой башкой прежде, чем вытворять всякую дичь по отношению к самому дорогому человеку в жизни Мина. Неуважения к своему брату он никогда и никому не простит.       Резко развернувшись и подойдя за рекордное количество времени быстро к стулу, Юнги наклонился к альфе и заглянул тому в глаза холодным взглядом, который пугал всех. Этот взгляд оставался холодным, даже если парень улыбался. А это пугало намного сильнее. Он был, словно пластиковая кукла из ужастиков. Вроде живой, вот двигается, улыбается, а взгляд пустой.       — И что ты ему скажешь? «Чимин~ни, родной, твой братик заставил меня бросить тебя», — пародируя голос этого альфы, проговорил Юнги. — Он логично спросит у тебя: «Почему? Что ты натворил? Мой братик просто так никому зла не делает». А ты что ответишь? «Да тут такое дело, я всего лишь изменил тебе с твоей подружкой. Вставил ей по самое основание. Она стонала, как заправская шлюха. Но ничего, ведь так? Это же не имеет смысла».       Лишь представив себе такую ситуацию со стороны, Юнги громко засмеялся, а затем, когда утирал свои слезы рукавом, услышал:       — У тебя нет доказательств моей измены. Он тебе не поверит.       Эти слова заставили Мина засмеяться лишь громче. И этот смех всем своим видом и звуком напоминал истерический, чем пугал еще сильнее парня на стуле. Он защищал себя и свою честь, но страшно было все равно. Казалось, сидел бы и молчал в тряпочку, но для него это не так просто. Ведь не зря же его кличка в университете «Балабол», правда? Вставляет свои неуместные речушки там, где это не надо, там, где это совершенно неуместно.       Немного успокоившись, Юнги продолжил свои слова:       — Уж поверь, ублюдок, моих слов будет достаточно для того, чтобы он мне поверил. Я скажу, что ты убил человека — он мне поверит, — начал перечислять Мин, — я скажу, что те бабки с его сумки спиздил ты — он мне поверит, я скажу, что ты ему изменил — он мне поверит. Ты сделал огромную ошибку, переспав с той шлюхой. И сделаешь последнюю в своей жизни, если расскажешь о нашем разговоре. Усек? Просто исчезни нахуй, и я от тебя отстану, — больно тыкая указательным пальцем в плечо связанного, Юнги четко старался донести свою мысль. Хотя у него, видимо, этого не особо удавалось сделать, ибо в глазах напротив не было ни капли прояснения. Это очень расстраивало юношу.       — Я здесь живу! — крикнул парень, и слезы все-таки брызнули из его красных глаз. Он натерпелся в эти последние два часа нескончаемых психологических пыток.       — Может, ты и не понял до сих пор, но мне кристаллически поебать на все твои траблы. Если захочешь сохранить свою жалкую жизнь, ты тут на долго не задержишься.       Больше слов не последовало. Конечно, тот альфа еще пытался как-то докричаться до Юнги и до его друга, видимо, чтобы развязали его и он смог спокойно уйти с этого чудовищного места и сделать все именно так, как сказал Юнги, но друзья даже не обернулись на него. А около университета, где и начался весь этот балаган с этим идиотом, парни разошлись.       Мин бы ничего не узнал об измене этого говнюка, если бы случайно не проходил в этот же день мимо читального зала при библиотеке. Было фатальной ошибкой со стороны того альфы не закрыть за собой дверь на ключ, а еще более большой стало то, что он позволил Юнги посмотреть на все то, что они вытворяли на столе в пустом зале, практически полностью раздетые, разнеженные с одногруппницей Чимина, которому та не раз помогала с курсовыми работами, и которую Юнги не раз видел у них дома в качестве дополнительной помощи при поиске нужной литературы к следующей паре.       Он увидел, он проанализировал ситуацию, немного посмотрел на происходящее, чтобы убедиться в своей правоте, а затем ушел. Позвонил своему другу, который дожидался напротив нужной аудитории (до начала пары оставалось десять минут), сказал, что есть дело, которое не терпит отлагательств. У выхода из корпуса они дождались этого альфу, и оттуда они уже забрали его к гаражам.       Попрощавшись с другом напротив университета, Мин взглянул на наручные часы, подаренные на девятнадцатый день рождения братишкой, и с горем осознал, что пропустил две пары, одно из которых его любимое «Право». Не хотелось задерживаться настолько, чтобы пропустить и это занятие, но ничего не поделаешь. Пришлось еще раз проклясть того чела из-за прогуленного занятия и энки в журнале посещаемости.       Юнги пошел домой, прежде зайдя в магазин недалеко от их дома и купив большую коробку ванильного мороженого, чипсов, «пепси» и пачку «винстон». Одну из сигарет он закурил по дороге домой, но, не рассчитав времени, подошел к подъезду раньше, от того пришлось стоять около входа пару минут, пока он не скурил весь стержень вплоть до фильтра. Чимину ужасно не нравилось то, что его хён курит, и каждый раз, как находил в кармане брата сигареты, либо прятал их, либо выбрасывал. Мин не злился, ничего не говорил, лишь покупал новую пачку, чтобы в очередной раз на следующий день не обнаружить ее нигде.       Мин тянул время. Он давал ее тому придурку, чтобы освободился и сразу же позвонил омеге с новостью о том, что они расстаются и он вообще уезжает и они никогда не увидятся.       Докурив сигарету, Юнги достал из заднего кармана джинсов свои ключи и уже собирался приложить маленький магнит к домофону, чтобы открыть, как ему кто-то позвонил. Милый рингтон телефона прервал мысли альфы, он достал гаджет и, грустно улыбнувшись, уставился на дисплей, где было написано одно единственное имя, дорогое его сердцу. Имя его младшего брата.       Постояв и подумав, тупо смотря на яркий дисплей звонящего телефона, Юнги все же снял трубку и заговорил первым:        — Да, Минни? Я уже около дома, сейчас приду. Что-то случилось?       В трубке было лишь молчание, но душераздирающий всхлип все сказал сам за себя.       — Минни? Ты плачешь?       » — Давай по-оговор-рим, когда ты бу-удешь дома. Хо-орошо?» — заикаясь из-за всхлипов, проговорил тихий голос на том конце провода, а затем снова затих. Трубку бросать младшему первым не хотелось. Он знал, что Юнги что-нибудь скажет, и этого «что-нибудь» он как раз таки и дожидался.       — Хорошо, зайчик. Мне купить тебе что-нибудь?       » — Ты около ма-агазина? Ты же сказал, что ты рядом с домой. Ты со-со-оврал мне?» — еще хуже захныкал омега, вызывая улыбку у Юнги.       — Магазин же совсем рядом, Чимин~ни.       » — Хочу ванильное мороженое, — буркнул парень, — давай быстрее»       Кинув быстрое «хорошо» и скинув трубку, Юнги приземлился на скамейку, чтобы не вызвать подозрений своим слишком быстрым приходом и закурил еще одну сигарету, не снимая при этом с лица улыбки. Он читал своего младшего брата, как открытую книгу. Прекрасно знал, что когда тому грустно, он просто наедается ванильным мороженым до отвала. И на этот раз был не исключен тот факт, что Чимин заплачет из-за того полоумного. Но слишком сильно Пак страдать не будет, альфа это тоже знает. Тот парень был не первый, с кем Чимин расставался. С первым было все намного хуже. Омега месяцами ходил, словно в воду опущенный. И это состояние Юнги очень беспокоило.       Чимин был умным мальчиком, таким и остается. Он знает себе цену. Если бы узнал об измене, чего Юнги бы не позволил, сделал бы все, Пак, конечно же, обматерил бы этого мерзкого альфу, начал бы всячески портить ему жизнь. Но при этом ревел бы каждую ночь, думая о том, что с ним что-то не так. А в этом случае пусть лучше думает, что проблема в другом: они опять что-то не поделили, альфе что-то не понравилось, Чимин слишком его не слушается, слишком грубый или слишком ранимый — не важно.       Из транса мыслей Юнги прервал голос, который слышать сегодня он явно не хотел, но ожидал. Все таки живут они в маленьком районе, здесь каждый друг друга знает в лицо, да и тот альфа, наверняка, позвонил этой омеге самым первым делом, нежели Чимину.       — Здравствуй, Юнги, — к альфе подошла молодая девушка с грустным видом и едва не плачущим взглядом. Одежда у нее была растертая, растрепанные волосы завязаны небрежно резинкой на затылке, а губы были бледные и дрожали. Она была испугана, но старалась держаться стойко, хотя получалось из этого очень мало.       Сделав еще одну затяжку, Юнги встал со скамейки и, словно не увидев ее, пошел в сторону подъезда, решив, что докурит эту несчастную сигарету там, а, может, пойдет на крышу, но его планам не суждено сбыться. Девушка схватила его за руку:       — Подожди. Давай поговорим.       Юнги выдохнул излишки дыма из своих легких и закатил свои глаза:       — О чем? — стряхнув с сигареты излишки пепла и все-таки повернувшись к нежеланной собеседнице, со стальными нотками в голосе проговорил альфа.       Смотря на нее, такую растрёпанную, небрежную и одевавшуюся в одежду из мусорки (как многие делают в этом районе), Юнги не понимал совершенно лишь одной вещи: как можно променять ухоженного, хорошо одевающегося Чимина на это жалкое пугало в человеческом обличии. Мин не способен это понять, зато теперь понял смысл фразы о том, что любят только за душу. Юнги не хочет хвастаться тем, что на жизнь, на омежьи штучки Чимину, на красивую одежду им обеим и на вкусную еду каждый день им хватает денег из-за того, что они оба работают с 13 лет каждый. Но все-таки…       — Пойми, пожалуйста, мы с Хёнджуном очень любим друг друга и… — дрожащим голосом шептала девушка, пытаясь Юнги либо что-то доказать, либо добиться чего-то невозможного.       — Завали ебло, шлюхандра, — грубо шикнул Мин, не дав девушке договорить. — Передай своему суженому, что прежде, чем трахаться с другими, нужно бросать тех, с кем у тебя отношения, и если он не понял меня сегодня с первого раза, то я с удовольствием объясню ему второй.       — Юнги…       — Я не собираюсь выслушивать твои плаксивые речушки, они на меня не действуют. Не действуй мне на нервы, женщина, и не попадайся на глаза ни мне, ни моему брату, если не хочешь быть оттраханой каким-нибудь левым негром в подворотне. Ты, как никто другой, знаешь, что я могу это устроить.       Прежде, чем окончательно отвернуться от омеги, Юнги потушил свою сигарету об ее руку, которой она удерживала запястье альфы, вызывая у девушки истошный крик, полный боли. И пока она разглядывала свою руку, выше локтя, Юнги прошмыгнул в подъезд, закрыв за собой дверь.       Мин быстро забыл об этой ситуации, пока поднимался по лестнице на пятый этаж и открывал ключом дверь. И забыл окончательно, не оставив даже пылинки о недавнешней ситуации, когда увидел на пороге раскрасневшегося Чимина.       — Долго ждал, солнце? — быстро скинув с ног ботинки, Юнги подошел к младшему и потрепал его левую щеку, а затем торжественно вручил пакет с мороженым, чипсами с солью и двумя банками «пепси» внутри. Но пакет так и остался висеть в воздухе, протянутый рукой старшего вперед. Чимин тут же прильнул к груди альфы, громко вбирая в легкие приятный аромат. От рубашки хена немного неприятно пахло и сигаретами, что щекотало нос омеге, но тот уже, честно говоря, даже привык. Этот запах тоже как-то природнился, как бы Чимину не нравилось. Да. Как бы не нравилось, но Пак больше не мог представлять Юнги и его феромон без запаха сигарет. — Ну и чего ты?       — Он меня бросил, — Чимин уже не плакал, хотя отголоски всхлипов все еще присутствовали, но они были не такие сильные. — Представляешь. Просто сказал, что мы расстаемся, что он уезжает по семейным обстоятельствам обратно к себе в Инчхон, что больше не вернется, и мы больше никогда не увидимся, — с ощутимой грустью и тоской в голосе шептал Чимин в шею брата, сильнее прижимаясь к крепкому и безопасному теплому телу.       Старший громко выдохнул, приобнимая омегу за талию и крепче прижимая к себе одной рукой, пока второй очень успокаивающе водил по волосам на затылке.       — Сильно расстроился, зайчик? — аккуратно поцеловав младшего в висок, тихо спросил Юнги.       — Нет, — промямлил тот, — сначала я ничего не понял, подумал, что это шутка. А потом… Хён, мне стыдно за то, что я даже не расстроился из-за этого. Мне было… все равно? Неужели Сохун был прав насчет того, что я бессердечный?       На несколько секунд повисла тишина, во время которой альфа переваривал всю поступившую информацию. А после Юнги лишь громко засмеялся:       — Малыш, так ты… Расстроился из-за того, что ты не расстроился после расставания с тем мудаком? — еще сильнее засмеялся Мин.       — Что тут смешного? — отстранился Чимин и недовольно посмотрел на старшего раскрасневшимися от слез глазами. Смех альфы вызывал у него искренние недоумения. Он, вроде как, не сказал ничего, что могло бы повлечь после себя такой громкий и искренний смех.       — Да ничего. Пойдем мороженое кушать и фильм какой-нибудь сопливый посмотрим, чтобы ты поревел.       — Не хочу я реветь, — запротестовал парень и, все-таки взяв пакет в свои руки, сразу же понес в гостиную.       На том самом журнальном столике перед телевизором, где раньше не было ничего, кроме алкоголя и закусок, в этот вечер стояла огромная миска чипсов, две баночки «пепси» и две тарелочки, аккуратно разложенного и политого шоколадным топингом, ванильного мороженого. На телевизоре громко играл «Два, три, демон, приди!». В комнате царила темнота, а за окном уже светила луна.       — Хён, — тихо позвал омега брата, который был совсем близко и повернулся к нему лицом. Тот лишь промычал, не отрывая глаз от интересного ужастика и не обращая внимания на немного растревоженного всеми действиями в телевизоре младшего. — Споешь мне «Torna a Casa» перед сном?       — Конечно.