Тысяча жизней

      Перед прыжком в фотографию Лу Гуан почти не думает. Почти. Он не думает о последствиях, не думает, что произойдёт с другими людьми, с ним самим, с его реальностью. Его реальность вот только что умерла у него на руках, захлёбываясь кровью, страхом и агонией. Одиночеством.       Лу Гуан был рядом. Лу Гуан до последнего был рядом, дрожащими руками сжимая холодеющую ладонь Сяоши, но в стекленеющем взгляде карих глаз он видел только одиночество. До самого конца Чэн Сяоши остался один, он умер один, как бы Лу Гуан ни пытался хоть что-то сделать. Что-то изменить. Значит, изменил недостаточно, недостаточно пытался. Теперь он эту ошибку не допустит.       Единственный раз на лице Лу Гуана мелькает улыбка – когда он достаёт из кармана фото. Единственная мысль, которая приходит в голову – он не может позволить Чэн Сяоши умереть, какой бы ни была цена. Единственный звук, который разносится по комнате – тихий хлопок ладоней. И ночную темноту снова окутывает тишина.

* * *

      Лу Гуан готов отправиться в тысячу фотографий, истратить тысячу своих жизней, чтоб хоть однажды спасти Чэн Сяоши. Ему не удаётся ни разу. Он меняет ход времени, меняет местами события и людей, меняет целые вселенные, но это ничего не даёт. В один вечер, обессилев от неудач и горя, он ложится спать с единственным желанием – не проснуться утром.       Лу Гуан устаёт. Лу Гуану кажется, что он вот-вот сойдёт с ума, а может давно уже, потому что из разу в раз терять Чэн Сяоши просто невыносимо. Он задыхается в собственной беспомощности, окованный своим худшим кошмаром, который снова и снова оборачивается реальностью. И, наконец, опускает руки. Лу Гуан кричит в ночную пустоту, клянёт себя за неудачу и слабость, с силой вытирая горячие слёзы, от которых перед глазами расплывается потолок. А, может, и не от них вовсе, а от изнеможения – физического и морального особенно. На пару часов он проваливается в кошмарные сны, которые, кажется, изматывают ещё больше, и, к (не)счастью, просыпается снова. Значит, есть шанс ещё раз попытаться. Собрав в дрожащий слабый кулак остатки воли и мыслей, Лу Гуан пробует в очередной, по ощущениям – тысячный раз всё изменить.       Чэн Сяоши погибает вместо Эммы, сорвавшись с моста. Чэн Сяоши погибает из-за своего глупого геройства, защищая невинную девушку и получая смертельный удар ножом. Чэн Сяоши погибает, кажется, просто так, потому что так само́й вселенной угодно, чтоб её. Он погибает каждый раз, когда Лу Гуан рядом – ему не хватает секунды, шага, вздоха, чтобы предотвратить. Чего, чёрт возьми, угодно, но он не успевает снова, и снова, и снова. Но Чэн Сяоши безмерно Лу Гуану дорог, и тогда парень решается на крайность.       Однажды они с Чэн Сяоши не встречаются вообще. Лу Гуан просто не приходит на ту спортивную площадку, Чэн Сяоши не начинает с ним разговор, не предлагает сыграть в мяч, а Лу Гуан не соглашается. Он просто не появляется в его жизни одним солнечным днём.       Лу Гуан об этом выборе почти не жалеет. Если для того, чтоб Чэн Сяоши был жив, ему нужно держаться подальше – он это сделает. Перетерпит, переплачет, переждёт. И, может быть, лишь однажды пройдёт как бы случайно по противоположной стороне улицы, приглядывая издалека, оберегая Чэн Сяоши, как ангел хранитель, скрываясь за первым поворотом, как только парень обратит на него свой взор. Но до этого не доходит, потому что Лу Гуан снова проигрывает бой со смертью. Он недооценивает свою роль в жизни Сяоши, и горько за это расплачивается.       Что бы ни поджидало их в любой реальности, они проходили это вместе. Как бы тяжело ни было Чэн Сяоши, какую бы внутреннюю войну он не вёл – рядом всегда было надёжное плечо Лу Гуана. Лу Гуан вытаскивал его из омута кошмаров, успокаивал его ночные истерики, поддерживал в трудную минуту. Просто был рядом. Просто был. Сам Лу Гуан не считал это чем-то особенным, он просто делал то, что считал правильным. И недооценил, насколько важно это было.       В этой реальности они не встретились, и невообразимым образом это оказалось для Чэн Сяоши хуже смерти. Ему отчаянно не хватало рядом кого-то, кто, казалось, был всегда. Должен был быть. Просто необходим. И когда всё с завидной скоростью начало идти наперекосяк, он справлялся со своими демонами один. Он один вытаскивал себя из ночных кошмаров, один пытался выровнять своё сбившееся дыхание, один сидел в пустой комнате, подтягивая колени к подбородку и обнимая себя руками. И в конце концов он просто не выдержал. Чэн Сяоши наложил на себя руки, не справившись с несправедливостью и злом этого мира.       Когда Лу Гуан узнаёт об этом, его разбитое уже до этого сердце разбивается снова; осколки в стократ мельче и такие острые, что на сей раз точно уж воедино не собрать, даже суперклей не поможет. Он винит во всём себя, снова винит себя, и эта чёрная ненависть топит его окончательно. Он не хочет больше пытаться, он боится снова пытаться, потому что количество смертей Сяоши, оставшихся на его совести, пугающе росло.       Лу Гуан проводит в бессоннице и слезах несколько ночей кряду, совсем не ест, почти не спит и всё думает-думает-думает. И решается на ещё одну попытку. На последний шанс.       Сначала всё идёт как и всегда нормально, но Лу Гуан, наученный горьким опытом, остаётся начеку, ни на мгновение не позволяя себе расслабиться. Он старается быть привычно непринуждённым, когда Чэн Сяоши рядом. Когда он подолгу испытующе смотрит. Когда, кажется, начинает что-то подозревать.       – Эй, ты в порядке? – как-то раз, как бы случайно, интересуется Сяоши нарочито беззаботным голосом, не сводит с парня выжидающий цепкий взгляд, и Лу Гуан за полусекунды пробирается через эту его пелену напускного спокойствия. И сам весь словно оголённый провод, чистое скопление нервных окончаний.       – В порядке, – раздаётся в ответ привычный тихий отстранённый голос, но Чэн Сяоши, судя по выражению лица, такой ответ не устраивает. – Задумался просто. Что хотел?       – Да так. Я просто…– начинает Сяоши и замолкает на полуслове, сбрасывая маску беспечности и несерьёзности. Его голос звучит чисто, не приправленный привычной дурашливостью, искренне и совсем немного отчаянно, так, что у Лу Гуана под рёбрами сжимается измученное сердце, и лёгкие отказываются делать вдох.       – Я просто беспокоюсь, – наконец продолжает он, глядя на Лу Гуана исподлобья.       Сяоши, конечно, иногда ведёт себя как дурачок, но на деле он парень совсем не глупый. И весьма, как оказалось, наблюдательный.       – Я понимаю, мы в последнее время работаем много, и это дело Эммы такое запутанное и сложное, но на тебе ведь совсем лица нет. Может, взять перерыв на денёк-другой?       Лу Гуан слушает, не поднимая глаз, и лишь отрицательно мотает головой. «Дело Эммы – запутанное и сложное»? Хах, ещё бы. Он думал, что поседеет, не будь его волосы и так белыми, когда Сяоши без его ведома отправился в фото проследить за Лю Минем. Он думал, что его сердце, разбитое и истерзанное страхами и горем, сейчас остановится окончательно. Лу Гуан думал, что снова потерял Чэн Сяоши. И когда паршивец наконец возвращается, живой и невредимый, Лу Гуан сначала хватает его за ворот кофты, желая из головы всю дурь вытрясти, и только потом, кажется, делает вдох. Он не знает – в ту ночь Чэн Сяоши впервые начинает подозревать с ним что-то неладное.       Они оба валятся на кровати едва в сознании – истощённые, уставшие, измученные. Лу Гуан надеется выцепить пару часов спокойного сна, но вселенная опять играет с ним злые шутки. Ему снится умирающий Чэн Сяоши, снится его окровавленная одежда и много-много алой противно липнущей крови. От её вида и удушающего запаха железа становится дурно, лёгкие отказываются делать вдох, и тогда настоящий Чэн Сяоши просыпается на нижней полке кровати от чужой пробирающей тревоги и хриплых прерывистых вдохов. Он, встревоженный, зовёт Лу Гуана, подрываясь к его кровати, и Лу Гуан наконец просыпается. Безрезультатно пытается привести склубившиеся мысли в порядок, буркнув тихое «ложись спать», и быстро отворачивается от парня, скрывая так не вовремя покрасневшие глаза. Чэн Сяоши возмущён до глубины души, но к чужим словам прислушивается. Если Лу Гуан не хочет о чём-то говорить – насильно из него и слова не вытянешь.       Обычно Чэн Сяоши сдержанностью и терпеливостью не отличается, но когда дело касается серьёзных вещей, он готов ждать. Переживания и благополучие Лу Гуана являлись таковыми, и Сяоши покорно принимается ждать, когда Лу Гуан будет готов поговорить. Ждать и наблюдать.       Время идёт, дело Эммы набирает новые и новые обороты, Лу Гуан спит всё так же беспокойно, а вместе с ним неспокойно и Сяоши. Но вот они вплотную подбираются к разгадке, его план срабатывает, и они ловят преступника в собственном фотоателье. И лишь только Чэн Сяоши успевает выдохнуть с облегчением, позабыв тревоги, как всё с завидной скоростью катится под откос. Лу Гуана ранят, он чуть не погибает, и благодаря нескоординированности полицейских Сяоши даже успевает в это поверить. И едва ли всё хоть немного успокаивается, они снова попадают в самый центр вереницы странных запутанных событий.       Чэн Сяоши не помнит, когда они в последний раз отдыхали. Он не помнит даже, когда элементарно удавалось нормально поспать, а ведь это было именно тем, в чём нуждался ещё не оправившийся после операции Лу Гуан. Но сам Лу Гуан жаловаться не думает; об этом думать некогда. Пазлы складываются один за другим, разгадки всё ближе, а на душе всё неспокойнее. Зато так хотя бы проще прятать от вечно любопытного Сяоши своё растущее беспокойство.       Всё происходит, как в замедленной съёмке плохого кино, а воспоминания мелькают как в тумане. До одного единственного момента – того самого выстрела. Лу Гуан одновременно помнит и не помнит его – в сознании отпечатывается самое яркое: оглушающий звук выстрела, алая кровь Чэн Сяоши, снова кровь Чэн Сяоши, и его, Лу Гуана, надрывный крик. И много-много крови на его руках от чужого разбитого в мясо лица.       Кажется, он приходит в себя только в больнице – когда потрёпанный, но живой Сяоши ковыляет к нему из соседней перевязочной. И Лу Гуан, тщетно пытаясь выровнять сбившееся дыхание, наконец ненадолго вздыхает с облегчением.       Но случившееся в тоннелях метро в один момент поднимает приливную волну болезненных воспоминаний, которые хроническим страхом остаются с Лу Гуаном где-то на фоне. Где бы он ни находился, чем бы ни был занят. И Чэн Сяоши замечает снова. Замечает, и молчит, видя, как Лу Гуан одним холодным взглядом пресекает любые попытки об этом заговорить. Но однажды не выдерживает сам.       Полубессонные ночи стали для Лу Гуана вечным угрюмым спутником, и со временем он с ними даже свыкся. Свыкся засыпать с рассветом, подолгу ворочаясь в кровати без сна, иногда улавливая тихие печальные вздохи Чэн Сяоши. Он знал, что Лу Гуан не спит. Лу Гуан знал, что он знает. С этим оба свыклись тоже. С этим принятием Чэн Сяоши ложился спать и сегодня, всерьёз подумывая в этот раз наплевать на все упёртые отговорки Лу Гуана и всё же вывести его на честный разговор. Но Лу Гуан уснул быстро и крепко, наверняка сморённый усталостью прошедших дней, и Сяоши просто не решился его разбудить.

* * *

      И всё снова озарилось бордовым от крови. Снова – крови Сяоши. Чёртов день сурка, худшая из временных петель, что невидимой удавкой затягивалась на шее Лу Гуана, украв из лёгких последний воздух. Ему хотелось упасть без сил, но он не чувствовал собственного тела. Ему хотелось плакать, но слёз, кажется, давно не осталось. Ему хотелось кричать. Кричать, что есть силы, проклиная этот чёртов мир, который в очередной раз забрал у него такого важного, такого дорогого человека. Лёгкие горели, горло сжимало спазмами, и Лу Гуан, потеряв окончательно контроль, закричал громко и отчаянно, болезненно и надрывно, оглушая самого себя.       Кто-то крепко схватил его за плечо и аккуратно тряхнул, беспокойно зовя по имени. Лу Гуан открыл глаза, моргнул, и в представшей картине узнал очертания комнаты. Их комнаты. А затем – расплывающийся в слезящихся глазах силуэт Чэн Сяоши.       – Лу Гуан! Чтоб тебя, ты меня слышишь? Ну же, взгляни на меня.       Крепкая хватка на плече исчезла, лицо приятно обдало теплом – сидящий напротив Чэн Сяоши, обеспокоенно что-то тараторя, мягко поглаживал его щёки большими пальцами, вытирая слёзы и не позволяя отвести потерянный испуганный взгляд.       – Что с тобой такое происходит, расскажи наконец, – Чэн Сяоши с усилием старается унять панику в собственном голосе, пытаясь добиться от Лу Гуана внятного ответа. Хоть какого-нибудь уже, чёрт возьми, ответа. Но слышит лишь собственное имя, произнесённое с таким отчаянным неверием, что дрожащий голос Лу Гуана будто лезвием проходится по обеспокоенному сердцу.       – Я здесь. Всё в порядке. Я рядом.       И Лу Гуан, наконец, не выдерживает. Тихо всхлипнув, он сгребает Сяоши в охапку, притягивая к себе так близко, как только может. Опешивший парень на секунду теряется, неуверенно обнимая Лу Гуана в ответ.       Едва ли в памяти Чэн Сяоши насобирается хотя бы с десяток эпизодов, где он бы обнимал Лу Гуана. А чтобы тот был инициатором – и подавно. Это вот Сяоши никогда не избегал эмоций, любил распускать руки и лишать людей личного пространства. Особенно Лу Гуана, который иной раз просто не мог отделаться от надоедливого товарища, которому захотелось ласки, и хоть ты его бей.       Лу Гуан же всегда держался особняком. Он предпочитал сам справляться со своими проблемами и сложностями, не выставлять эмоции напоказ. С самой первой встречи его замкнутость не отталкивала Сяоши, а, скорее, интересовала. Можно было бы вспомнить старое-доброе «противоположности притягиваются», но в их случае всё было не так банально. Пожалуй, Чэн Сяоши было до жути любопытно, что же на самом деле скрывается за этим обычно безэмоциональным лицом и ровным тихим голосом. И Лу Гуан осмелился быть чуточку искреннее, чем со всеми остальными, от кого он удостаивался лишь внимательного изучающего взгляда из-под нахмуренных бровей.       Конечно, Лу Гуан не перенял на себя повадки Сяоши, и даже после долгого общения с парнем не очень-то изменился, но это было и не нужно. Чэн Сяоши без проблем довольно быстро научился различать малейшие изменения его настроения по взгляду, голосу, мимике и жестам. И сейчас, крепко обнимая Лу Гуана на грани истерики, Сяоши ненавидел и клял себя всей душой за то, что не наплевал на все их привычные устои и не взялся разбираться с этим раньше.       Лу Гуан дрожит в его объятиях, тщетно пытаясь выровнять дыхание, но получается из рук вон плохо. Сяоши теряется. С одной стороны, позволить бы ему выпустить все эмоции до последней слезинки, до истомы, упасть на кровать и забыться новым сном. Но он чувствует, что не может этого сделать, сам не вынесет ещё одного хриплого всхлипа в плечо, и тогда придётся вытирать уже собственные слёзы.       Чэн Сяоши мягко отстраняется, берёт в ладони чужое лицо и, не отводя глаз, начинает говорить.       – Лу Гуан, тебе нужно успокоиться, ладно? Просто повторяй за мной.       Сяоши глубоко вдыхает, заодно пытаясь привести в порядок свои разбушевавшиеся мысли, и Лу Гуан повторяет за ним. Прерывисто и неуверенно, он делает тяжёлый вдох.       – Хорошо. Отлично. Теперь выдыхай.       Чэн Сяоши повторяет снова и снова, не убирая тёплых ладоней от его лица и не отводя глаз. Когда Лу Гуан делает очередной выдох, Сяоши наконец чувствует, как тот перестаёт дрожать. Он медленно опускает руки и, недолго думая, наощупь находит холодные ладони Лу Гуана, робко переплетая их пальцы и чуть сжимая.       – Ты как?       – Уже лучше.       Лу Гуан не врёт. Не пытается отмахнуться, не выдаёт безразличное «я в порядке» или сухое «всё отлично». Он не в порядке, всё не отлично, и у него больше нет сил обманывать ни себя, ни Сяоши.       – Послушай, Лу Гуан. Я знаю, что тебе тяжело и вижу, как ты мучишься, но никак не пойму, что происходит. Я замечаю, как ты не можешь спать, замечаю, как что-то в тебе изменилось. Ты словно…погас? Ты устал, отчаялся, а я в упор пропустил тот момент, когда это произошло, и теперь себя за это ненавижу. Как и за то, что не поднял эту тему раньше. Я такой дурак, прости.       – Не смей извиняться, – всё ещё хриплым голосом возражает Лу Гуан, тихо шмыгая носом. – Ты ни в чём не виноват. Это я…       «Это я из разу в раз не могу тебя спасти. Это я подвожу тебя снова и снова, позволяя умереть. Это я во всём виноват. Это я должен просить прощения.»       Мысли вихрем проносятся в голове Лу Гуана, и к горлу снова подступает ком.       Он не может рассказать обо всём Сяоши. Он не хочет пугать этими словами Сяоши. Он сам несёт ответственность за всё произошедшее, и перекладывать её на чужие плечи у него просто нет права. Но ему так чертовски сильно нужна помощь.       – Я просто устал, – продолжает Лу Гуан после затянувшегося молчания. – Слишком много всего в последнее время произошло. С такими опасностями мы ещё не сталкивались, я беспокоился. За тебя.       – За меня? – переспрашивает Чэн Сяоши, неверяще уставившись на него. – Да ладно тебе, всё ведь не так…       – Чэн Сяоши, – перебивает его Лу Гуан, закрывает глаза и тихо вздыхает, пытаясь собраться с силами. – Дай договорить.       Сяоши кивает, шепнув тихое «прости», и принимается слушать дальше.       – Ты и без моих напоминаний знаешь сам, как любишь влезать в неприятности, и даже не спорь, это так. Иногда я… Иногда я боюсь, что просто не успею вовремя оказаться рядом, и произойдёт страшное. Неисправимое. Я боюсь, что…       Приходится снова замолчать, прогоняя из головы страшные картинки воспоминаний. Очень много картинок. Чэн Сяоши, почувствовав чужое напряжение, придвигается ближе, крепче сжимая ладони Лу Гуана в своих. Это помогает вернуться в реальность. Лу Гуан резко выдыхает, открывая глаза.       – В последнее время этот страх только усилился. Опасности становились всё серьёзнее, мы зашли очень далеко и остановиться за шаг до разгадки не могли. Но чем дальше мы шли, тем сильнее это расследование затягивалось вокруг нас, и тем опаснее оно становилось.       Ты знаешь, я не слабак, и многое могу выдержать. Поэтому, когда меня похитили, я не особо заботился о своей судьбе. Но меня пугала мысль о том, что может случиться с тобой, когда ты придёшь меня спасать. А ты придёшь, я был уверен, и снова начнёшь геройствовать, подвергая себя опасности.       Там, в тоннелях метро… Я был слишком самоуверен. Думал, что мы справимся, вдвоём с тобой, и чуть горько не поплатился за эту уверенность. Я едва не потерял тебя.       Дыхание снова сбивается, Лу Гуан тяжело сглатывает, опустив взгляд на свои руки, переплетённые с Чэн Сяоши. В ночном полумраке комнаты на мгновение кажется, будто они потемнели от разлившейся на них крови.       – Лу Гуан?       Секунда. Вторая. Третья. В один момент всё снова расплывается перед глазами, но Лу Гуан не чувствует подступающих слёз, дело не в них. Он тонет. Тонет в собственном страхе, в чувстве безысходности, в бесконечных тщетных попытках исправить прошлое. Один-единственный треклятый момент.       – Эй, Лу Гуан…       Но всё складывается наоборот, и это Чэн Сяоши его спасает. Робко заглядывает в глаза, касаясь напряжённых плеч аккуратно и бережно, словно хрупкого хрусталя. Словно чего-то бесценного. И Лу Гуан, прерывисто выдыхая, выныривает из омута на его голос и тепло ласковых рук.       – Всё будет хорошо, верь мне. Я никуда не денусь.       «Ты и представить себе не можешь, сколько раз я это уже слышал, и лучше тебе не знать, что было после», – едва не срывается с искусанных тонких губ, но Лу Гуан вовремя себя одёргивает. Вместо этого он лишь молча мотает головой, судорожно пытаясь придумать вразумительный ответ.       Он не может сказать, что это не так. Он не хочет даже думать, что это не так.       – Чэн Сяоши. Ты можешь мне кое-что пообещать?       – Да, конечно.       – Прошу тебя, не лезь на рожон. Что бы ни случилось. Не важно, что будет на кону, кто будет в опасности, ты…       – Лу Гуан, ты меня пугаешь, – перебивает его на полуслове Чэн Сяоши взволнованным голосом. – Если ты что-то знаешь…       – Пожалуйста, – только и может проговорить он, поднимая на парня затравленный взгляд.       «Пожалуйста, не проси ничего объяснить, я не могу. Пожалуйста, не заставляй меня думать об этом снова и снова. Пожалуйста, я не могу больше бояться. Пожалуйста, я не могу снова тебя потерять.»       Ничего из этого не оказывается озвученным, и Лу Гуан просто надеется, что Чэн Сяоши поймёт по глазам. И он понимает, как понимал всегда. Поджав губы, кивает коротко, для уверенности продолжая:       – Хорошо. Хорошо, я обещаю, ладно. Но ты должен обещать мне кое-что взамен.       Лу Гуан выжидающе смотрит не него, не спеша с ответом.       – Если снова станет тяжело – ты обратишься ко мне за помощью, ясно? Я не могу опять смотреть, как ты страдаешь, пытаясь справиться со всем в одиночку. Когда мне было плохо, ты всегда оказывался рядом. Даже когда я был невыносим. Даже когда со мной было тяжело. Я чувствую, что ты чего-то недоговариваешь, но не буду на тебя давить. Так что единственное, что я могу сделать, это быть рядом, хорошо?       «Это большее, что ты можешь сделать», – думает Лу Гуан, и на его измученном лице наконец появляется подобие слабой улыбки.       – Хорошо, договорились.       – Договорились, – снова кивает Сяоши, чувствуя, как отлегло от сердца. Ему будто самому стало легче дышать. Оставалось надеяться, что Лу Гуану тоже стало легче. Или хотя бы станет – Чэн Сяоши твёрдо намеривался сделать для этого всё возможное. И начинать, пожалуй, стоило прямо сейчас.       Он неловко мнётся, собираясь с мыслями, точно прикидывая в голове уместность идеи, и всё же решается сказать:       – Слушай, всё-таки ночь на дворе, и отдых совсем не помешает. Тебе нужно попробовать уснуть. Я могу побыть рядом, если ты боишься кошмаров.       В иной раз Лу Гуан бы смутился. В иной раз, будь всё в порядке или хотя бы нормально, он бы лишь неловко отмахнулся от такого предложения, заверив, что это лишнее и вообще ни к чему. Но сейчас нужно было найти в себе силы на одно короткое неуверенное:       – Да.       Поначалу уместиться на односпальном верхнем ярусе казалось задачей едва ли посильной. Чэн Сяоши как мог пытался побороть неуверенность и растерянность. Одно дело, когда Лу Гуан был в настроении, и тогда Сяоши в наглую лез к нему за недостающим вниманием. Сейчас же это внимание нужно было отдать самому – мягко и ненавязчиво, чтобы не отпугнуть. Лу Гуан под боком ворочается, сжимаясь то ли от холода, то ли от не до конца прошедшего страха, и Чэн Сяоши, недолго думая, обнимает его со спины, притягивая к себе. Лу Гуан в его руках вздрагивает от неожиданности, но совсем скоро начинает расслабляться. От тепла Сяоши становится спокойно; лучшее подтверждение того, что он – живой – рядом. Лу Гуан наконец выдыхает с облегчением, чувствуя, как его начинает одолевать сон. Перед тем, как закрыть глаза, он неуверенно тянется к ладони Сяоши на своей груди, переплетая пальцы, и чувствует, как его ладонь в ответ сжимают чуть сильнее. Лу Гуан слышит тихое «спокойной ночи», произнесённое на выдохе, но не поручился бы, что это не было сном.       В эту ночь ему больше не снятся кошмары. Ему не снится ничего, лишь уверенное ощущение тепла и покоя, и он несказанно этому рад.       Впервые за долгое время утро оказывается приятным. Лу Гуан так и просыпается в крепких объятиях Чэн Сяоши. Какое-то время он просто наблюдает за мирно спящим парнем, пока его не застаёт врасплох сонное:       – Перестань на меня так смотреть.       Он смущается самую малость и, не отводя взгляд, нагло врёт:       – Я и не смотрю.       Каждый следующий вечер теперь начинается одинаково – без лишних размышлений и смущений Чэн Сяоши забирается к нему на верхний ярус, без сопротивления заключает в объятия и принимается болтать обо всём, что взбредёт в голову. Тихий родной голос влияет на Лу Гуана лучше любого снотворного, и он почти сразу проваливается в сон, больше не видя кошмаров.       Как знать, быть может это – именно то, что он упускал до этого. Быть может, ему просто стоило позволить Чэн Сяоши быть рядом, быть ближе, а не пытаться героически справиться со всем одному.       Лу Гуану хотелось верить, что теперь он окажется рядом, когда будет нужен Сяоши. Хотелось верить, что именно теперь всё будет хорошо, и быть рядом из-за опасности вообще не понадобится, только из-за искреннего желания.