Пламя конца времен

Так странно не знать ответа на банальные вопросы. Как дела? Как ты себя чувствуешь? Как дома? Как поживают твои родители? Хосок всегда с недоумением смотрел на собеседника, пока тот стоял напротив, выжидающе глядя на него в ответ. Этот обмен вежливостями всегда казался парню каким-то идиотским и неуместным. Он не любил пустые, ни к чему не приводящие разговоры. Тем более, как себя в них вести он попросту ума не мог преложить. Школьный учитель сидит на стуле перед рабочим столом и смотрит снизу вверх на Хосока. Ждет пока тот сообразит, что можно ответить на этот идиотский вопрос. — Мама в порядке, сэр, — сухо ответил Чон, глядя куда-то за ухо своему собеседнику. Зрительный контакт он также поддерживать не умел. А может, разучился? Хосок не слишком задумывался об этих странностях в своем поведении. Он в принципе не привык рефлексировать и размышлять о таких тривиальных, на его взгляд, вещах. Единственное, что он знал, так это то, что когда-то его нельзя было назвать «странным». Теперь же каждый второй в этой маленькой обветшалой школе характеризовал его именно так. В какой именно момент это произошло, он и сам не понял. Да и казалось это совершенно неважным и несущественным. Существенно было то, что своих «родителей» он видеть больше не хотел. Не хотел думать, кем эта, на первый взгляд, милая и совершенно праведная семейная пара является на самом деле. — А отец? — с сомнением спросил учитель, слегка дернув головой, чтобы попытаться уловить чужой расфокусированный взгляд. Хосок, до того стоявший неподвижно, нахмурился и отвел глаза в сторону, как только он уловил попытку мистера Джефферсона вторгнуться в его поле зрения. Парень пожал плечами и громко выдохнул, давая понять, что этот диалог для него более чем дискомфортный. — Сэр, если с моей успеваемостью какие-то проблемы, напишите об этом в отчете, который вы отправляете на наш домашний адрес каждую неделю, — слегка грубо, но до безобразия безразлично протянул ученик. Подняв свою сумку с пола, он развернулся на каблуках коричневых лакированных туфель, чтобы как можно быстрее покинуть душное, пропахшее многолетней пылью помещение. Раздражало даже слышать эти слова: мать, отец — они ему никто. Даже больше, чем никто. Кем они ему приходятся? Люди, что кормили его и, прости Боже, воспитывали? Нет, с воспитанием они точно облажались. Когда захлопнулась дверь классного кабинета, Хосок услышал, как мистер Джефферсон что-то ему прокричал в ответ, но за шумом собственных навязчивых мыслей ему было не разобрать что именно. И все-таки не стоило ему оставаться после занятия, даже несмотря на всю доброжелательность его учителя. Не стоит ждать от людей ничего доброго, ровно как и справедливого. На его форме была вышита эмблема христианской школы для мальчиков, единственной в их небольшом городке на западе Монтаны. Темно-синий костюм был безукоризненно чистым и идеально подогнан по фигуре и росту, но для Хосока ощущался как что-то невозможно-грязное и отвратительное. Галстук тяжелой удавкой сдавливал шею. Самая приятная часть дня — время, когда он, наконец, раздевается. И даже не потому, что этот май семьдесят второго выдался до отвратительного жарким. В некоторые вечера, когда он снимал пиджак, в нем появлялась загадочная записка. Наверное, она была единственным напоминанием для Хосока, что в этом мире он не один может видеть людей насквозь. Незнакомец также обладал этим даром, хотя сам Хосок считал его проклятием. Он никогда не отвечал на них, хотя иногда так и подмывало написать что-то колкое на очередную дурашливую издевку таиственного человека, который подписывался коротким инициалом «V». Этот раз не стал исключением. Зайдя в комнату, он выверенными движениями разделся до нижнего белья и, тихо закрыв дверь на хлипкий шпингалет, наконец, просунул руку в нагрудный карман. Сперва, не найдя искомое, парень заволновался, но пошарив по нему, он все же нащупал крохотную трубочку, в которую было свернуто его «письмо». Расслабившись, он улегся на кровать и развернул туго скрученный обрывок листа. Хосок всмотрелся в него, читая послание, написанное мелким каллиграфическим почерком.

Иногда мне кажется, что все эти люди живут в большом мыльном пузыре, и я все чаще задумываюсь над тем, что случится, если его лопнуть. Хосок, ты никогда не думал о том, как красиво будет гореть мир в конце времен?

V

Яркая улыбка озарила лицо старшеклассника, когда его взгляд дошел до красиво выведенной галочки, своеобразного отличительного знака, по которому он всегда мог узнать своего друга. «V» знал, как можно поднять настроение. С этими строками было слишком сложно не согласиться. Тем более, что о чем-то подобном Хосок думал на протяжении дня. Возможно, эта удушающая жара слишком плохо на них действует. Из-за повышенной влажности воздух тяжелый, дышать им также сложно, как если бы мир взаправду находился в пламени последнего времени. Они никогда не разговаривали, и «V» ни разу не получил ответа на свои письма, но Хосок считал его своим другом. Потому что тот знал его, по-настоящему знал. Порой казалось, что «V» осведомлен о нем больше, чем он сам. Как минимум, он был одним из тех, кто видел его бесформенную оболочку снаружи, но также, по какой-то неведомой для Чона причине, загадочный незнакомец не только угадывал, но и трактовал то, что творится у него внутри. Он был кем-то вроде телепата и даже телекинетика. А может, даже человека-невидимки? Кем на самом деле он является уже не волновало Хосока так сильно, как раньше. Когда он получил первую записку, он не на шутку перепугался и где-то неделю ходил, оглядываясь, в поисках наблюдателя. Но никого странного он так и не заметил. На том клочке бумаги было написано:

Левит 18:22 — Не ложись с мужчиною, как с женщиною — это мерзость

V

Когда он прочитал это послание, он не мог поверить глазам. Никто в этом мире не мог уличить его в чем-то неправильном. Но в этом стихе черным по белому было написано обвинение. Хосок сжег этот лист в зеленом пламени газовой конфорки, чтобы навсегда забыть об этом плевке в свою сторону. Он стал нервным, часто всматривался в лица окружающих, вечно озирался по сторонам, но все было тщетно. Не было ни одного человека, кто хотел бы обратить на него внимание. Ни в классе, ни во всей школе, ни где-либо еще. Люди не смотрели на него с ненавистью или отвращением. До него никому не было никакого дела, и тем более, до его грехов, пусть и совершенных в мыслях. Но спустя неделю во внутреннем кармане его пиджака обнаружилась новая записка, которая заставила его вновь трястись от страха. Потому что как бы ни старался, он не увидел как кто-то подкрался к нему настолько близко, чтобы вновь осудить его таким гнусным способом. «V» оставался инкогнито, и от этого Хосок становился тревожным и нервным. На крохотном свитке был предыдущий текст из той же книги ветхого завета:

Левит 18:21 — Из детей твоих не отдавай на служение Молоху и не бесчести имени Бога твоего. Я Господь.

V

Это послание он не смог понять самостоятельно. И несмотря на ненависть и страх по отношению к «V», Хосок не смог избавиться от зудящего беспокойства о том, что он недостаточно эрудирован, чтобы понять к чему тот клонил, когда писал ему этот текст. Казалось, должен быть смысл и четкая последовательность, в каком порядке «V» подкинул ему свои записки. Хосок пошел в городскую библиотеку, чтобы найти там какую-то информацию о том, кто такой Молох, и почему служение ему — бесчестие для Господа. К приемным родителям и тем более в церковь он с этим вопросом обратиться не мог. Боялся, что это как-то связано с тем, что было написано в предыдущей записке. Боялся, что его самые тайные секреты всплывут на поверхность. Если о чем-то знают двое — это автоматически рискует быть раскрытым для общественности. После прочитанного пояснения он всю ночь провел в слезах. Тот, кто написал эти послания, вот уже второй раз подряд затрагивал его душу. И вопреки тому, о чем подумал Хосок вначале, «V» обвинял не его. И все же он знал о нем слишком много. Слишком много для того, о ком он сам не имел малейшего представления. Следующее письмо не пришлось ждать слишком долго. То ли от того, что Хосок весь день был сонным, то ли потому, что «V» на самом деле обладал какими-то сверхъестественными способностями, следующим вечером оно материализовалось в кармане его брюк:

Я не хотел, чтобы ты плакал, прости. Я надеялся, что ты оценишь мою иронию.

V

И это на самом деле заставило Хосока злиться. Потому что кто он такой, чтобы так жестоко насмехаться над ним? Кто он такой, чтобы бередить старые, едва успевшие покрыться коркой раны? Все то, о чем Чон хотел навсегда забыть, вновь всплывало в памяти. Ужасные картины из его прошлого, большинство из которых, к счастью, были весьма смутными, вновь стояли перед глазами. И все из-за того, что какой-то придурок решил без спросу влезть в его голову. Вот только для чего? Посмеяться? Поиронизировать? По мнению «V», было ироничным, что Хосока насиловал священник, а его приемные родители закрыли на это глаза. По его мнению, было ироничным, что два этих текста расположились друг под другом. Хосок счел это каким-то издевательством над ним и его внутренней болью. Родители не поверили ни одному его слову, и тем самым, по сути, принесли его в жертву. А ведь Чон считал, что давно пережил это, забыл и отпустил. Откуда обо всем этом знал «V» — вот чего он никак не мог понять. Но и спрашивать об этом он не хотел. Так же как и личной встречи не желал. Но незнакомец продолжил ему писать, уже не затрагивая болезненные темы. Он писал свои мысли, какие-то наблюдения, иногда даже сплетничал о каком-то общем знакомом. Таким образом, слегка приоткрывая свою тайну, но не настолько, чтобы получатель мог по этим деталям определить его личность. Но Хосок после десятка полученных посланий решил, что не хочет знать этого человека в лицо. Так было проще. Ему порядком надоело искать кого-то в толпе. При всей своей нелюбви смотреть людям в глаза поиск становился похожим на пытку. И тогда он лишь упростил другому задачу. Будучи безразличным к миру вокруг себя, он помогал «V» оставаться незамеченным. Впоследствие ему понравилось читать записки «V» и то, как он читает его. Причем для последнего не приходилось ничего делать. Думать над ответом, решать, что он может себе позволить сказать, а что нет. Человек по ту сторону видел в нем то, что было доступно, и отвечал исходя из собственных соображений. После одной из воскресных служб Хосок нашел в кармане не только послание, но и маленькую лимонную конфетку в потрепанной обертке. Расколов ее зубами он принялся читать:

Разве тебя не тошнит от истории о Марии Магдалине? Представь свою реакцию, если бы какая-то женщина плакала тебе на ноги и втирала в них масло своими волосами? Звучит, как какой-то нездоровый фетиш.

V

Хосок бы ответил, что его тошнит от одного ее имени. Что его тошнит от запаха ладана, и его тошнит даже от вида этой церкви. А также ему претило то, что неизвестной женщине просто так приписали имя Магдалины, хотя в оригинальном тексте, разумеется, об этом не было ни единого слова. Впрочем, он был уверен, «V» как всегда прочел его мысли и именно поэтому написал такое письмо. У Хосока в копилке появился еще один факт о его «собеседнике». Он не только ходил с ним в одну школу, но также посещал одну церковь. Парень неосознанно собирал пазл в единую картину, пытаясь глубже понять человека-невидимку. Все же, узнать человека можно и не видя его лица, не зная возраста и даже пола. Но чем больше он думал о личности «V», тем чаще приходил к мысли, что ему слишком сложно предположить, кто бы это мог быть. Потому что из всех окружающих его людей, никто не походил на такого умного и проницательного человека, так ловко умеющего смотреть в самую суть. Он так умело обращался со словами, передавая огромный объем эмоций и информации, умещаясь в какие-то пару-тройку строк. Все, кто обладал яркой харизмой, не могли похвастаться достаточным интеллектом. Те, кого Хосок счел бы образованными, вряд ли додумались бы до такого странного способа заводить друзей. Остальные и вовсе серые мыши по типу него самого, сидят себе в уголке и не отсвечивают. В какие-то моменты ему думалось, что никакого «V» и вовсе не существует. Он с большей вероятностью мог бы оказаться плодом больного сознания, нежели настоящим человеком. Однако, Хосок и за всю жизнь не научился бы писать так красиво, это был единственный фактор, по которому он мог подтвердить существование этого человека. Май подошел к концу, и школьники наконец могли перестать вариться в полном комплекте формы. Их не только заставляли носить рубашки с длинным рукавом, в придачу к ним также шли тяжелые темные пиджаки. С каждым днем, приближающим лето, в них становилось все тяжелее дышать. Казалось, это тоже какой-то изощренный способ для добровольного мученичества, выдуманного двенадцатью апостолами. Впрочем, распятие выдумали не они, а за что добровольно распялся Христос, Хосок так и не понял за все семнадцать лет, проведенные под высокими сводами храма. За что родители принесли его в жертву, он тоже так и не понял. Мистер и миссис Бигглз были самыми классическими американцами, которых только можно представить. Они могли с гордостью поставить галочки в большинстве пунктов для получения необходимого статуса в глазах своих друзей и соседей. Джо Бигглз — бухгалтер на местной лесопилке, у него был большой дом с хорошим ремонтом, красивая жена-домохозяйка, золотистый ретривер в качестве верного друга и даже белый понтиак шестьдесят седьмого года выпуска. Супружеская пара регулярно посещала церковь, жертвовала баснословные суммы на благотворительность и даже состояла в совете попечителей при местной христианской школе. Сын — единственное пятно в их чистейшей биографии. И дело даже было не в том, что он им не родной, напротив, воспитывать сироту корейского происхождения — что может быть лучше для повышения их видимой благодетельности перед лицом прихожан, и, разумеется, перед лицом Господа. Счастья этот практически нескончаемый список заслуг не принес. Потому что в шесть лет Хосок пришел после занятий в воскресной школе весь в слезах, утверждая, что отец Адриан трогал его там. Разумеется, это было невозможно, но настырный ребенок предпочитал кричать об этом во всю глотку. И им пришлось тонко намекнуть ему, что это всего лишь идиотские выдумки, которыми он оскорбляет доброе имя прекрасного богоугодного человека. И сколько бы раз Хосок не говорил об этом, они даже не задумались о правдивости его слов. Джо даже закралась мысль о том, что ребенка в столь раннем возрасте одолевают искушения, из-за чего он решил быть с ним строже, пытаясь вырастить из него настоящего мужчину. Но даже несмотря на жесткую дисциплину в доме, из сына не вышло ничего путного. Да, он хорошо учился и был прилежным, но «достойного мужчины» на его взгляд из него не вышло. Хосок казался ему забитым и вялым. Мямля, размазня, — так он называл его раньше, пытаясь заставить его вести себя «как мужчина». У сына не было друзей, и особенных интересов он в нем не замечал. Даже к спорту его душа не лежала. Впрочем, хотя бы гомосексуальных наклонностей Джо в нем не видел, что не могло не радовать. К тому же, Хосок очень серьезно относился к церкви и вере, его личная библия была сильно потрепана от того, как часто тот ее открывал. Хосок же привык молчать. Он знал, что так не должно быть. Знал, что родители не верили ему, и доверие к ним у него также пропало само собой. Смириться с положением вещей также помог факт, что отец Адриан скончался, когда ему исполнилось девять. Та поминальная служба была самой незабываемой. Мальчик думал, что второе пришествие Иисуса — самое долгожданное событие его жизни, оказалось, что все было менее возвышенно. Следующие восемь лет своей жизни Хосок провел в относительном спокойствии. Он ни на миг не забыл о том ужасе, через который он прошел, и от всей души желал своим родителям получить возмездие за совершенный ими грех. Он верил, что Божья кара настигнет их, как и верил в то, что насильник будет гореть в гиене огненной. Эти мысли помогали ему жить дальше. Иногда Хосок даже улыбался вполне искренне. Все же Бигглзам он был в какой-то степени благодарен за то, что они дали ему кров, вкусную еду и образование, которое позволяло ему давать им объективную оценку. Церкви и Богу он тоже был благодарен, иначе вряд ли смог бы называть себя достойным человеком, если бы в его голову не вложили непреложные истины и морали, которым он следовал и по сей день. О мистере и миссис Бигглз Хосок думал, что, в целом, они не отвратительные люди, возможно слегка ослеплены верой в церковь, вместо веры в Бога. Оттого они и не поверили в то, что святой отец мог так поступить. Для них это было чем-то невероятным, немыслимым. Он хотел найти отговорку для них, учился прощать, как заповедовал Иисус. «V» учил его злиться. Он вновь и вновь напоминал ему о случившемся, пусть уже не в такой жесткой форме. Ему было известно произошедшим с Хосоком в раннем детстве, и казалось, он действительно понимал это в полной мере. Возможно, с ним случилось то же самое? Однако человек, что исписывал обрывки бумаги, вряд ли мог предположить, насколько мягкосердечным Хосок был все это время. В каждом новом письме «V» становился в разы злее и еще более напористее:

Ты должен отомстить. Ты не можешь просто перешагнуть через это. Ты знаешь это не хуже меня. Они должны заплатить за это сполна.

V

Хосок предпочитал не спорить. Еще бы, как он мог оспорить эти заявления, если никогда не отправлял ответа? Но время шло, прошло по крайней мере девять месяцев с тех пор, как он получил первое послание, обвиняющее его в том, что его привлекают мужчины. Казалось, «V» не разделяет его веры; за все время он уже столько раз глумился и над писанием, и над церковью, что Хосок начинал волноваться о чужой душе. Впрочем, о своей душе он также волновался. Потому как и сам не заметил, когда именно, но образ незнакомца прокрался в его сны. Там они подолгу разговаривали, даже обнимались и держались за руки, иногда они были обнажены и совершали абсолютно непристойные вещи. После таких снов он просыпался в холодном поту и тут же опускался на колени перед кроватью, молясь об искуплении своей души. Однако, находясь в сознании, читая очередное письмо, он нередко представлял себе «V»; то, как тот смеется или хмурит брови в недовольстве. А иногда, он поддавался искушению и представлял, что тот касается его. Касается не так, как это было с ним в детстве, руки воображаемого друга были приятными, теплыми и нежными. Такими, каким хотелось довериться. Наверное, это потому что «V» был единственным человеком в его жизни, кто когда-либо проявлял о нем заботу. Он был единственным, кто сказал ему, что то, что с ним случилось — неправильно. Что насильник действительно виновен, что Хосок не заслуживал этого. Из-за постоянной романтизации и визуализации Хосок боялся, что если когда-нибудь, ему придется встретиться с «V», он окажется не таким, каким Чон его себе вообразил. Что он будет сильно старше или, наоборот, младше. А вдруг «V» — девушка? Вдруг его догадка о том, что они учатся в одной школе — ошибка? С другой стороны, это было бы самым безопасным для него исходом. Когда-то давно «V» написал ему:

Если ты вдруг захочешь поговорить лично, я совсем не против. Мне просто показалось, что ты сам не хочешь встречи. Ты можешь найти меня у заброшенного домика лесничего. Там же можешь оставить для меня ответ, если вдруг захочешь поговорить словами.

V

Хосок мысленно поблагодарил его за предоставленный выбор, но ничего не сделал. Во всяком случае, у него не было причин для встречи. Ему нравилось все таким, каким было. Но когда учебный год подошел к концу, его приятель замолчал. Хосок смеялся над тем, как он скучает по этим глупым фразочкам и шуткам. По тому, как «V» замечал любое малейшее изменение в нем, по тому, как он реагировал на них в своих посланиях. Когда-то он хотел найти этого назойливого человека, читающего его мысли, залезающего к нему в душу и устраивающего в ней переполох. Теперь он не мог дождаться воскресенья, чтобы, наконец, получить хоть что-то от «V». Он стал для него единственной связью с реальностью, иногда казалось, что если бы он не появился в его жизни, Хосок бы не нашел в ней ничего радостного. Так и продолжил бы бездумно влачить свое существование в ожидании, пока Бог заберет его душу. Но повод для выхода в свет появился раньше. Какой-то пьяный рабочий на лесопилке потерял сознание от палящего солнца, которое в купе с алкоголем мощно ударило бедолаге по мозгам. Джо Бигглз пришел домой и долго рассказывал своей жене о том, что этот мерзавец Ким мог бы пить поменьше, чтобы не падать в чертову дереводробилку. Хосок сидел у приоткрытой двери в свою комнату, в ужасе раскрыв глаза, представляя, во что превратилось тело рабочего. В его голове не укладывалось, как Джо мог быть таким бесчеловечно жестоким? Словно его волновало только то, что производство замедлится, да еще и придется тратиться на новое оборудование. Этим вечером он не спустился на ужин, сославшись на плохое самочувствие, а через два дня они всей семьей вырядились в черную одежду, чтобы посетить похороны сотрудника. Мероприятие было удручающе скучным. Людей собралось крайне мало и из знакомых лиц было только несколько коллег Бигглза, и, какая странность, от семьи погибшего был один единственный человек. Мальчишка. Хосок как-то видел его в школе, один из так называемых «серых мышек». Кореец. Каким ветром его занесло в эту дыру, он не мог даже догадаться. Ладно он, родители усыновили его, скорее всего из-за того, что он им показался каким-то экзотическим сувениром. Смуглый, узкоглазый, — чертовы расисты. Но Ким Тэхен был другим. Не таким, как Хосок. По его внешности нельзя было точно сказать, какой он национальности. По его отцу — да. На фотографии у выкопанной могилы он выглядел более чем прилично. Но, кажется, Хосок не раз видел его валяющимся у местного бара в луже своей блевоты. Тэхен не выглядел печальным, скорее безразличным. Его глаза казались совершенно пустыми, а взгляд уставлен в одну точку. Одет он был в огромный, ему совершенно не в пору, пиджак, а вьющиеся волосы образовали ужасное гнездо на его голове. По сравнению с ним, Хосок со своей идеальной прической и дорогим костюмом, в черных начищенных туфлях, в которых, при желании, можно было увидеть отражение, походил на зазнавшегося богатенького хлыща, который в жизни не видел и понятия такого — нищета. Вообще, вся его семья была похожа на тех, кто смотрит на людей свысока, хотя он знал, что это только кажется. Он знал, что этот костюм, наверное, самая дорогая вещь в доме, а туфлям уже лет семь и они безбожно давят и натирают ему в пятках. Может, причиной было то, что юноша из них вырос, или потому что надевал их раза четыре с момента покупки? Одежда и весь этот лоск были только для виду, только для окружающего их мыльного пузыря, где люди могли бы сказать, что у семьи Бигглз все отлично. Поминальная служба закончилась, и немногочисленное сборище людей выстроилось в очередь, чтобы проститься с закрытым гробом и выразить соболезнования внезапно осиротевшему парню шестнадцати лет. Пока Хосок стоял в очереди, он разглядывал чужое лицо и размышлял: что станет теперь с Тэхеном? Его увезут в детский дом? Или все же у него есть родственники, которые могли бы взять опеку над ним на ближайшие пару лет? Когда Джо пожал руку парня, он отошел в сторону дожидаться, пока сын выполнит все положенные традициями действия, и они смогут уехать домой. Хосок сделал шаг навстречу и поднял глаза, неожиданно для себя встречаясь с цепким взглядом карих глаз напротив. Тэхен едва слышно выдохнул и поджал губы, слегка пожимая плечами. Чон не смог заставить себя отвести глаза. Он протянул руку и хрипло произнес: — Прими мои соболезнования. — Когда его кисть сжали в рукопожатии, он ощутил, что Тэхен вложил в нее что-то. Сердце замерло в груди, а через секунду пустилось в галоп, разгоняя бурлящую в венах кровь, заставляющую шестеренки в мозгу шевелиться. Пазлы складывались один к одному, он резко осознал, что именно ему вложил в руку сын умершего ужасной смертью пьяницы. Кореец. Из его школы. Из его церкви. Хосок не успел подумать ни о чем, только издав едва слышный писк, он отдернул руку и широким шагом удалился, держа в руке маленький клочок бумаги, скрученный в тугой свиток. Теперь не от загадочного «V», а от человека, которого он, вероятно, больше никогда в жизни не увидит. Потому что ему шестнадцать, его заберут в детский дом, его могут увезти в другой город, а Тэхен уже не напишет Хосоку. Нет, никогда, не на домашний адрес, потому что «V» знает: нельзя раскрыть их секрет, нельзя подвергать их риску, нельзя, чтобы кто-то прочитал то, что он писал ему. В ушах у Хосока стучало, словно молотом по наковальни, от прилива крови и подскочившего адреналина его буквально трясло, но он, наверное, впервые за последние пару месяцев открыл рот, в попытке позвать своего приемного отца, чтобы озвучить единственную просьбу, которая была важна для него. — Отец, могу ли я остаться с Т-тэхеном? Он мой д-друг, я бы хотел поддержать его в с-сложное время. — Голос его неестественно дрожал, а слова никак не желали звучать сразу целиком. Он и забыл, насколько нежеланно ему даже говорить с Джо. Седовласый мужчина в черном костюме остановился и медленно развернулся, странным взглядом окидывая сына. Брови его были сведены к переносице, где разделялись глубокой морщиной. Он выжидающе смотрел на Хосока, словно пытаясь увидеть в нем что-то новое, то, чего прежде никогда не замечал. — Друг? — с сомнением вымолвил тот, слегка прищуриваясь. — У тебя есть друзья? Юноша окаменел под тяжелым взглядом, но старался хотя бы не сутулиться так, словно на него действительно водрузили непосильную ношу. Он едва заметно кивнул. — Ну, хорошо, будь дома до девяти вечера, не заставляй маму волноваться, — как-то слишком просто согласился он, и, махнув рукой, развернулся, чтобы продолжить свой путь к машине, возле которой уже стояла миссис Бигглз. Хосок выдохнул и, по-прежнему дрожа, повернул голову назад, туда, где над свежей могилой стоял Тэхен, гипнотизирующий простую железную табличку с именем своего отца. Он присмотрелся внимательнее и увидел на его лице едва уловимую улыбку. Разжав кулак, Чон привычным движением развернул записку, на которой было послание, предполагающееся «V», как последнее:

Мне было приятно говорить с тобой. Мне жаль, что ты теперь знаешь, кто я, ты наверняка не хотел этого знать. Я бы и сам не хотел знать себя, если бы мне предоставили такой выбор. Прости, что навязался тебе, но, Хосок, я надеюсь, что ты читал мои письма, и я надеюсь, что тебе хотя бы было весело. Мне с тобой было весело. Прощай.

V

Стоило ему поднять глаза, как он вновь встретился с чужим взглядом. И на этот раз Тэхен смотрел не на него. Он смотрел внутрь. Он читал его, как открытую книгу. Так, как он делал это на протяжении всего учебного года. Так, как он умел лучше всего. Смотреть в душу, в самую суть, и не требовать слов, для того чтобы узнать ответ. Но Хосок ему отвечает. Он не смеет отвернуться от единственного друга, не смеет предать его, он стоит в пятнадцати ярдах от мальчишки и машет головой в отрицании. Его взгляд становится жестким, а голос хрипит после долгого, невозможно долгого молчания, но он твердо и жестко говорит свой ответ: — Нет. И в этот миг Тэхен морщится, не в силах сдержать эмоций. Он понимает, что кладбище давно опустело, и все редкие гости уже покинули этот небольшой холм. И поэтому он сжимает и разжимает ладони в кулаках. Думает. После длительного размышления, все же кивает и степенным шагом идет навстречу. В Хосоке еще вчера вечером он сомневался. Сомневался, что тот вообще когда-либо находил его послания, и если находил, не выбрасывал ли он их, думая, что это мусор? Тэхену казалось, что он знает чужие мысли, знает этого человека, но в тот миг, когда он писал свое прощальное письмо, его рука дрогнула, а он впервые после новостей об отце расплакался. Расплакался от страха потерять единственный якорь — парня с похожей судьбой. Но Хосок стоит и смотрит на него. Впервые смотрит так. Ведь раньше он мог просто проскользить своим взглядом мимо, или смотреть будто сквозь него. Тэхен всегда знал, что он совершенно неприметный, даже несмотря на всю необычность своей внешности. Для людей вокруг он был меньше, чем никто. И для Хосока его оболочка была ничем. Настолько, что даже когда он был к нему до невозможного близко, подкидывая ему в одежду свои записки, тот в упор не замечал его. Тэхен завидовал тому, как он держится. Его холодному, даже высокомерному взгляду. Зная то, что с ним случилось в детстве; восхищался тем, какой он сильный. Так было до тех пор, пока он не стал смотреть на него внимательнее. Пока он не увидел, что Хосок просто избегает любого контакта с людьми. Как он часто выпадает из реальности. У Хосока не было ни друзей, ни интересов, как и у Тэхена. И вся эта совокупность факторов заставила его поверить, что, возможно, они более похожи, чем ему казалось на первый взгляд. Тэхен подходит к Хосоку, останавливаясь недалеко от него, и поджимает губы, не зная как начать разговор. Он хотел встретиться. Хотел наконец поговорить нормально, но когда он двадцать дней подряд ходил в свое «тайное место» и ждал там до ночи, пока кто-то придет, он понял, что его видеть не хотели. Тогда он впервые начал сомневаться в том, что он не выдумал себе их связь. Что ему не мерещится все те ответы, что он видел в чужом лице в течение дня. Однако сложно было отказаться от своей привычки, сложно было отказаться от иллюзии, что ты связан с кем-то общим секретом. Хосок был примерно его роста и комплекции, но отчего-то ощущался больше и выше. Оттого ли, что Тэхен всегда мысленно принижал себя по сравнению с ним? — Привет, — тихо прошептал Хосок, испуганно разглядывая чужое лицо. Он пытался понять, как он мог не замечать его так долго? По какой причине он не замечал все их случайные столкновения? Он был уверен, тот действительно крутился вокруг него, при этом оставаясь невидимым. — Привет, — хрипло сказал Тэхен, глядя в упор, заставляя Хосока сжиматься под его пронзительным взглядом. — Я… хотел сказать, что я читал. Я все читал. Мне тоже было весело, в конце — особенно, — он говорил сухо, не зная, как вообще надо себя вести в такой ситуации. У Хосока было очень много вопросов, но он никогда не рассчитывал получить на них ответы. А теперь вот — «V», что младше его на полтора года, стоит напротив него, и он совершенно не знает, что им делать дальше. Тэхен глухо вздыхает. И почему-то выглядит так, словно он стал менее скован после услышанного. — Правда? Правда все читал? И… боже, как много я наговорил там тебе, я такой дурак… Хотел встретиться, а сам теперь волнуюсь о том, что ты читал это все. А еще я… — Тэхен опустил голову, разглядывая себя, стал отряхивать от несуществующей грязи свой пиджак. — Я выгляжу так по-дурацки, я правда, я какой-то дурак. Предполагал, что ты можешь узнать меня, и все равно не позаботился о том, чтобы выглядеть прилично. Хосок удивленно поднял брови, глядя на то, как стесняется перед ним Тэхен. Он мягко положил руку ему на плечо, ощущая что-то сродни желания позаботиться о нем. Хоть он все это время и чувствовал себя перед ним, как под микроскопом. Будто бы считал, что «V» обязательно опытнее и увереннее его. Тэхен казался совершенно неловким и запуганным. Он склонил голову, скрываясь за взлохмаченными волосами, и теперь не смотрел ему в душу, хоть Хосоку это было почему-то приятно. — Не переживай об этом, то, как мы выглядим, не имеет никакого значения. Ничего не имеет значения, ты же сам так писал. Тэхен вскинул голову. — Ты помнишь? Это было так давно… — Я все помню, все-все. Я скучал без тебя в эти дни, и… мне жаль, что с твоим отцом это случилось, это просто ужасно. Так странно, но по какой-то причине Хосок не ощущал прежней тяжести в своей груди, когда он так искренне говорил с Тэхеном. Раньше он не хотел говорить и молчал большую часть времени, некоторые учителя действительно думали, что он немой. Тэхен махнул рукой, пренебрежительно пожимая плечами, а после все же сказал: — Хорошо, что он сдох сам. Не думаю, что мне когда-нибудь хватило бы решимости убить его. Хосок открыл рот, и захлопал глазами, не зная, что на это можно ответить. Похоже, расслабившись, Тэхен вернул к себе остроту своего языка и этот пренебрежительный взгляд на серьезные вещи. А может, он только с Хосоком мог себе позволить говорить то, что думает? — Мы… могли бы поговорить где-то, если ты не против. Я боюсь, что не успею нормально попрощаться. Я… кажется, не готов лишиться твоих записок, я слишком привык, — Чон говорит слишком много, но не может остановиться, сам себя не понимает, с чего вдруг он такой болтливый. — Может, в домике лесничего? Если вдруг к тебе домой нельзя. Тэхена буквально передергивает от слова «дом», и он быстро кивает, соглашаясь. Они покинули городское кладбище в тишине, каждый раздумывал о своем. В таком же молчаливом спокойствии они сели на автобус, который едет до их района. От автобусной остановки Тэхен сразу пошел в лесную чащу. Хотя никаких тропинок и не было, выглядел он уверенно, когда проходил сквозь густые заросли какой-то травы. На старых наручных часах Хосока самая короткая стрелка сделала четверть оборота. Жара стояла невыносимая, даже под тенью огромных сосен. Кажется, по радио предупреждали об аномальной жаре, но местные жители уже давно свыклись с этим пеклом. Они сняли свои пиджаки и, пыхтя, продирались сквозь лесной массив, пока не набрели на старый полуразрушенный домик. Где-то вдалеке был слышен звук работы лесопилки. Все шло своим чередом. Мир не изменился после того, как мистера Кима перемололо в дереводробилке, и, тем более, ничего не поменялось после того, как Хосок узнал личность «V». Он шел следом за Тэхеном и разглядывал его спину, пытаясь понять, что тот видел в нем, когда смотрел на его сутулые плечи? Считал ли он Хосока слабым и жалким — таким, каким он считал сам себя? Когда Тэхен открыл скрипучую дверь, он обернулся, вежливо приглашая Хосока зайти первым. Он, не задумываясь, шагнул в сумрак неизвестности, но за его спиной тут же что-то щелкнуло, и лачуга осветилась небольшим рабочим фонарем на батарейках. Хосок обернулся. — Я как-то украл его у старика, тут по вечерам совсем темно, — пояснил Тэхен, проходя внутрь. В помещении было пустовато. Не было ни ожидаемого хлама, ни пыли. Тэхен держал свое убежище в чистоте. Даже ветхий диван, видимо, принесенный со свалки, был прикрыт каким-то пледом, чтобы на нем можно было удобно расположиться, что-то читая. Тем более, что книг здесь было много. На прогнивших скрипучих половицах они складывались стопками. И все были довольно потрепанными. Хосок окинул их взглядом и взял одну из них в руки, открывая на месте, где был загнут уголок страницы. Там, видимо, Тэхен остановился при чтении в прошлый раз. Хосок пробежался взглядом по странице, а после, с сомнением, взглянул на обложку. — Кажется, это не входит в школьную программу… — задумчиво протянул он, поджимая губы, — этот автор разве не… Тэхен подлетел к нему и резко выдернул книгу из чужих рук. — Педик, — с вызовом бросил он, захлопывая книгу и кладя ее на прежнее место. — А это… это проблема? Для тебя? Ты бы не стал слушать или читать того, кто… — Я в своей жизни встречал только одного педика. И, знаешь… — как-то слишком эмоционально отреагировал Хосок, глядя на то, как вскинулся на него Тэхен. В тусклом освещении нельзя было точно разобрать, но, кажется, тот покраснел. — Я не хотел сказать ничего такого, — более спокойным тоном сказал Чон. — Но это — грех. Ты знаешь это не хуже меня. Поэтому, я бы, наверное, не стал читать то, что написал педераст. Тэхен нахмурился и очень странным взглядом посмотрел на него, опять пытаясь читать. Хосок на это никак не отреагировал, только пожал плечами, выдерживая на себе этот пристальный взгляд. Почему-то от Тэхена он такое вторжение в свое пространство терпел спокойно. — Откуда ты узнал обо мне? — когда молчание затянулось, решил все же спросить Хосок. Не в гляделки же играть, в конце концов. Тэхен выдохнул и махнул рукой на диван. — Присядешь? Я все расскажу, если хочешь. Хосок вытер тыльной стороной ладони пот со лба и сел на диван, куда через секунду опустился его друг. Их разделяло небольшое пространство, и они по-прежнему не касались друг друга. Тэхен широким жестом зачесал волосы назад и начал говорить: — Я видел вас. В детстве, — Хосок дернулся, но молчал. — Я мало чего помню, если честно, я был совсем маленький, но я помню, что он тоже меня трогал… — он замолчал, судорожно вдыхая воздух, прикусывая губы. Затем отвел взгляд куда-то в сторону окна без стекла. — Я рассказал маме, она тут же отреагировала, больше не водила меня к нему. Но, когда я стал постарше. Мне было лет семь, наверное, я увидел через приоткрытую дверь, что он делал с тобой. — Голос его дрожал, видно было, как тяжело ему даются эти слова. Как тяжело вспоминать. Хосок замер, глядя в одну точку. Он и сам ведь не хотел вспоминать. Хотел навсегда забыть. Именно поэтому он так бурно отреагировал на насмешку Тэхена. Он напомнил, разворошил. Руками он с силой сжал штанины, едва дыша. — Мама умерла, а папа запил. Мне не к кому было обратиться. Я понимал, что происходит что-то неправильное, что такого не должно быть, — Тэхен затараторил, боялся, что если опять сделает паузу, продолжить уже не сможет. — Я хотел сказать твоим родителям, но я увидел, как они полностью игнорировали и твои прихрамывания, и то, каким заплаканным ты был, и вообще. Я знаю, мне всего семь было, но я это помню очень ярко. Ты выглядел ужасно, но они вообще не обратили на это никакого внимания. Я тогда и не смог бы ничего сделать, потому что примерно в это же время мой отец… — он всхлипнул и прикрыл рот ладонью. Тяжело дыша, Тэхен отвернулся от Хосока, который и сам сидел, словно полностью погрузившийся в события девятилетней давности. Потому что Адриан словно даже не пытался скрывать то, что он делает. И свою хромоту он очень четко вспомнил. Только Тэхена он так и не вспомнил. Видимо, фокус внимания он уже тогда концентрировал куда-то внутрь себя, чтобы не думать о внешнем. Чтобы тело и душа меньше болели. — Что сделал твой отец? — не своим голосом выдавил он. А Ким продолжал пытаться дышать полной грудью. Через несколько секунд он собрался с мыслями и заговорил вновь. — Он спутал меня с матерью. По крайней мере, так он объяснился передо мной, когда протрезвел. Он извинялся, но все равно, каждый раз, когда напивался, набрасывался на меня, как животное. Я тогда вообще не понимал, что происходило. Он, будучи трезвым, был хорошим отцом: покупал мне сладости, водил меня в парк, купил велосипед… я не знаю, что еще? Он мог причаститься в церкви, а потом трахать меня, затыкая рот подушкой, — рот его наполнился вязкой слюной, а глаза Тэхена сильно увлажнились, но он старался глубоко дышать. Хосок так и не разжал побледневших пальцев. Ощутил, как собственные слезы начали катиться по щекам. Как дыхание подводило. И он понимал, за что Тэхен так ненавидит этот мир. Понимал, как сильно тот был зол на него, и осознавал, что злится вместе с ним. Злится за него. Потому что, черт, по какой причине Господь не обрушил на эту церковь свой гнев? Почему Тэхен… — Он не прекратил, да? — хриплым шепотом процедил Хосок. — Последний раз был… где-то месяц назад, — уже задыхаясь от плача сказал Тэхен. — я стал сбегать из дома, когда он пил, но тогда не смог, и вот… Чон громко вдохнул и отчего-то решил сделать что-то странное. Что-то такое, чего Тэхен вполне мог не оценить. Но он медленно повернулся и опустился на него, крепко сжимая в своих руках. Он никогда никого не обнимал. И его самого никто не обнимал. Не видел необходимости, не понимал, для чего это нужно. Но когда парнишка рядом с ним так горько плакал, когда он осознал, насколько ужасно было то, через что проходил он все эти годы, все девять месяцев, когда он писал ему письма, когда он хотел поговорить хоть с кем-то, кто мог бы его понять. Кто не осудил бы его, не воспринял, как грязного и использованного. Хосок только сильнее прижимал к себе содрограющееся тело, а сам шмыгал носом от внезапно пролитых слез. Через полчаса тишины, Хосок начал думать о том, что ему следует отстраниться. Тэхен уже давно перестал плакать. Казалось, это была минутная слабость. Он ровно дышал, и также в ответ обнимал его, иногда ладонями проходясь по его спине. Говорить не хотелось, но, казалось, что нужно еще очень многое обсудить, потому что Хосок внезапно обнаружил себя не готовым навсегда попрощаться. Тэхен заговорил первым. — Я хотел сказать… — М? Он глубоко вздохнул, и почему-то убрал руку, отстраняясь. — Я и сам педераст. Так что… ты, получается, читал все это время… Хосок нахмурился и слегка отпрянул, цокая. — Ты не хотел этого. Это не делает из тебя… — Нет, я не об этом. Я сам такой. Независимо от того, что было со мной, и кто что со мной делал. Меня привлекают парни, и я не могу с этим что-то сделать. Чон не знал, как на это отреагировать. Не мог же Тэхен в самом деле читать его мысли? Не мог же он узнать, что в них происходит? — Мое мнение остается неизменным. Это грех, — Хосок говорил твердо. Так, словно и сам себя пытался убедить в этом. — Разве любить кого-то своего пола так же ужасно, как надругаться над своим же ребенком? — тихо сказал Тэхен, отодвигаясь, уже совсем разрывая их объятия. — Или надругаться над ребенком, при этом будучи служителем в храме? Или самостоятельно приводить своего ребенка к насильнику? Кажется, это меньшее из возможных грехов. Хосок, уже проживший все эмоции относительно этих тем, реагировал куда спокойнее, когда Тэхен говорил о них так прямолинейно. Он завертел головой, серьезно глядя в чужие глаза. — Все грехи равны перед Богом. — А что считать грехом? — уже отойдя от истерики, Тэхен вытер свое влажное лицо. — Евангелие от Матфея, пятая глава, восьмой стих: всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем, — отчеканил Хосок, практически не задумываясь. О том, как часто он повторял себе этот текст, Тэхену лучше не знать. — Тогда не все ли равно? Если уже согрешил, раз подумал, то не все ли равно? — с сомнением спросил тот и смотрел почему-то с вызовом. Хосок не мог так быстро найти ответ. В конце концов, он привык, что «V» испытывает его веру почти в каждом своем послании. Но одно дело, читать это и думать над ответами, а другое — пытаться найти ответ в тот же миг, когда вопрос задали вот так в лоб. — Я не знаю, я знаю, что мужеложество — грех. И какой смысл рассуждать об этом, если это непреложная истина? Тэхен горько хохотнул, поднимаясь с дивана, и отряхиваясь. За окном была еще слышна работа лесопильного завода. Она была в паре миль от домика, этот звук был даже слегка успокаивающим. Он сделал пару шагов и взял в руки одну из книг, лежащих сверху одной из стопок. Он посмотрел на нее, рукавом протер от пыли и вернул на прежнее место. — Завтра утром за мной приедет опека. Так что все это богатство теперь ничейное, — поворачиваясь, сказал Тэхен, и Хосоку показалось, что он так меняет тему разговора. — Тут почти все книги от писателей-педерастов, если честно. За исключением, разве что, библии. Хотя кто знает, да? — он хмыкнул ехидно. Хосок смотрел на него удивленно. Не мог же этот мальчишка выбить почву из-под его ног одним идиотским вопросом? — Не гневи Бога, не стоит так глумиться. — Я в Бога верить перестал, когда ни одна из моих молитв не была услышана. Не знаю, на чем ты держишься, но это все бред полнейший. Ты вот о чем молился? Наверняка, это было что-то вроде: «не введи меня в искушение, избавь от лукавого…», ну как твои искушения поживают? Больше не засматриваешься на парней в раздевалке? Хосок стукнул зубами, поднимаясь с дивана. — Ты не мог знать… — Ну, я знал, — пожимает плечами Тэхен. — В любом случае, меня отсюда завтра увезут, и твой секрет останется с тобой. Мне просто очень обидно будет, если я не воспользуюсь шансом, и не скажу тебе всего, что планировал сказать. Потому что за все это время… ты единственный, кто действительно помог мне справиться с происходящим. — Он шагает к Хосоку и берет его за руку, он не отдергивает ее, пока что доверяет. — Хоби, можно я так тебя буду называть? Всегда хотелось, назвать тебя как-то ласково, но я боялся, что ты не позволишь… — Хосок кивает и смотрит внимательно, а Тэхен засиял от этого разрешения. — Отлично! Так вот, Хоби, я думаю, что тебе стоит научиться злиться. Потому что то, что было с тобой, оно ведь продолжится, в том или ином виде. Пока ты подставляешь правую щеку, когда бьют по левой, ты так и будешь получать по щекам, понимаешь? Бибилия — это не то, что спасет тебя. Бог не услышал и не услышит ни одну твою молитву. Никогда. Хочешь? Сейчас проверь, помолись, попроси у него, чтобы твои родители извинились перед тобой, когда ты вернешься домой… Хосок перебивает его. — Не искушай Господа Бога твоего, — как на заевшей пластинке сказал он. — Хоби, ты не один здесь читал это писание, я не говорил тебе просить у него невозможного, разве господу не под силу вложить в их сердца раскаяние? Моему богу было не под силу заставить моего отца прекратить меня насиловать, не знаю, удастся ли твоему, — горько усмехнулся Тэхен, отпуская его руку. Хосок смотрел на него испытующе и понимал, что все еще не хочет расставаться. Что все еще боится, что не сможет теперь без него. Раньше это были обычные записки, но теперь… теперь у него появился друг. Живой. Настоящий. Из плоти и крови. Как ему заставить себя отпустить его и попрощаться? Да, Тэхен острый на язык, он глумится над его верой, убеждает его испытывать Бога, но он с ним говорит. И он его слушает. — Но он перестал, — как-то совсем не ощущая своей победы парирует он. Тэхен хмурится. — Ну, если ему на это понадобилось почти десять лет, тогда ладно. Видимо, моей веры было даже меньше атома горчичного зерна, чтобы он сделал это быстрее, — задумчиво говорит он, плюхаясь обратно на диван. — Пути Господа неисповедимы. — Ну все, мы с тобой будем перебрасываться этими бестолковыми текстами или просто поговорим по душам? — застонал Тэхен, прикрывая глаза ладонями. — Я не хочу уезжать. Не хочу в этот чертов приют. Из меня сделают тряпку для мытья полов в первую же неделю, вот тебе еще одно доказательство, что бог либо мудак, либо его и вовсе нет! Хосок недолго думая опустился рядом с ним. И вправду, хотелось, наконец, просто поговорить с человеком по ту сторону анонимных записок. Даже споры о существовании Бога и обоснованности веры ему нравились больше, чем то, каких разговоров обычно от него требовало общество. — Ну? — сказал он, требуя продолжить и сказать это свое «доказательство». Тэхен убрал руки от лица и повернулся. — Если бы мой старик подох раньше, меня возможно бы усыновили и жизнь не была бы такой отстойной. Ну или он мог бы прыгнуть в мясорубку хотя бы на пару лет позже, и я бы мог сам распоряжаться своей жизнью. Но нет, именно сейчас, когда надо мной никто не захочет брать опеку, и я ничерта не имею прав, потому что сам еще ребенок для закона. Что это вообще? — он говорил серьезно, даже почти без ехидства. Хосок задумался. — Знаешь, меня усыновили, но все равно я жил отстойно. Думаю, это и означает, что «пути Господни неисповедимы». — Хочешь сказать, что это был самый лучший из возможных путей для меня? — фыркнул Тэхен, откинув голову на спинку дивана, глядя вверх на Хосока, который сидел также, только смотрел вниз, на него. Между их лицами было несколько дюймов. Когда Тэхен фырчал, Хосок ощущал колебание воздуха у себя на губах. — Во всяком случае, мы не знаем, что было бы, если бы это случилось на день позже или раньше. Может, тогда мы бы с тобой не встретились, кто знает? Тэхен долго изучающе смотрел на Хосока, пытаясь понять истинный смысл его слов. — Хочешь сказать, что наша встреча угодна богу? Хосок хохотнул, и Тэхен ощутил, насколько все-таки близко были их лица друг к другу. — Ну, она угодна мне. И я тоже не хочу, чтобы ты уезжал. Я рад, что мы познакомились лично, и я бы не хотел, чтобы мы так сразу расстались. — Я тебя понимаю, но вот так уж твой бог рассудил, ты, кстати, все же помолись, вдруг правда сработает, а я тебе уже наговорил против него всякого. Они продолжали говорить и дальше. Обо всем на свете. Уже не только о своей личной боли, не только вере и церкви. Тэхен рассказал, как он проворачивал трюк с записками, и какие книги он любил читать. Даже прочитал вслух несколько отрывков, которые ему особенно понравились. Хосок еще никогда не чувствовал себя настолько «своим». С «V» было еще комфортнее, чем раньше. О его псевдониме Хосок тоже спросил, но тот ответил, что это не буква, а просто птичка, его подпись. Однако Чон решил, что все-таки он будет называть его так, как привык раньше. Пусть у Тэхена будет несколько имен. Когда они прощались, Тэхен остался в домике, сказал, что пойдет в «дом» только утром. Хосок оставил ему свой домашний номер и адрес, чтобы тот смог писать ему или звонить. Он также попросил написать ему сразу, как определится адрес его проживания, чтобы тот все-таки смог приехать, если получится уговорить Бигглзов отпустить его. Белая калитка в его дворе скрипнула, когда на часах было без пяти девять. Он не опоздал, отец не должен ругаться. Во всяком случае, не сильно. Джо хоть и был к нему строг, все же не злился за любую мелочь. Да и им должно быть радостно от того, что у Хосока все же есть хотя бы один друг. Пусть он и был вымышленным на протяжении девяти месяцев. У Хосока было прекрасное настроение, даже несмотря на то, что обсуждали они изначально тяжелые темы. Тэхен умел его поднимать, пускай иногда очень непристойно шутя. Рука легла на дверную ручку, и Хосок прикрыл глаза, мысленно молясь Богу, чтобы он сделал чудо и доказал и ему, и Тэхену, что Он есть, что вера в Него — не просто идиотская выдумка. Парень открыл дверь и шагнул внутрь. — Я дома! — крикнул он, сам себе удивляясь. Обычно Хосок был довольно молчалив и тем более не водил за собой привычки так оповещать о своем возвращении. Однако в доме было тихо. Свет горел, но никто ему не отвечал. Он прошел в гостиную, но, никого не обнаружив там, подумал: может, Бигглзы решили лечь спать раньше или нанести поздний визит соседям? Хосок только вздохнул и чуть ли не вприпрыжку побежал по лестнице к своей комнате. В ней почему-то также горел свет, но это мало насторожило Хосока. Ни о чем не задумываясь, он распахнул дверь, чтобы тут же растерять всю свою уверенность в счастливом завтрашнем дне. На его постели сидела миссис Бигглз, прожигая его суровым взглядом. За ней на подоконнике восседал Джо. В его руках была шкатулка из темного дерева. Обычно она закрывалась на ключ, который всегда был с Хосоком, висел на золотой цепочке у него на шее, рядом с крестиком. И, первым делом, увидя вещицу в руках у приемного отца, он рукой дернулся к этой цепочке, чтобы услышать привычный звон двух золотистых подвесок. Звук, что он услышал тут же растаял в тишине комнаты, потому что шкатулка была разломана. Джо варварски вскрыл ее, чтобы выведать секреты своего приемного сына. В ней Хосок хранил свои «сокровища». Помимо первого деревянного крестика, в ней лежали всякие мелочи: стеклянный шарик, один из тех, с которыми он играл, но после растерял; какие-то вырезки со статьями из журналов и целый ворох писем Тэхена. Он их хранил, иногда перечитывал и смеялся, когда становилось тоскливо без новой записки. А то, что в них говорил «V»— лучше бы никогда не показывать никому на свете. Тем более, это никогда не должен был читать Джо, чей взгляд в эту секунду был самым яростным из всех тех, которыми он когда-либо награждал его. Хосок понял все сразу, и тут же хотел оправдаться: — Отец, я могу все… — В стену позади него влетела шкатулка, разлетаясь в щепки. Хосок сжался и прикрыл голову, жмурясь от громкого звука и громогласного голоса Джо. — Заткнись! Выблядок. Мы для того тебя воспитывали? — Джо поднялся и в миг оказался рядом, схватил Хосока тяжелой и крепкой рукой прямо за лицо, больно сжимая щеки, заставляя парня испуганно выпучить глаза. — Это твоя писанина или твоего друга-пидора?! — кричал он, сильнее и сильнее стискивая подбородок Хосока пальцами. Он смог издать только испуганный писк, когда Бигглз отпустил его и толкнул так, что Хосок свалился на пол. Не успел он отойти от столкновения с полом, как разъяренный мужчина, практически в два раза больше него самого, пнул его в живот. От резкой боли в ушах зазвенело, он начал задыхаться в кашле, когда Джо схватил его за волосы и потащил. Хосок просто не успевал понять, что происходит с ним. В одну секунду его ударили, и едва он успевал оправиться от тупой боли, как все резко менялось. Он мог только визгливо испуганно кричать и плакать, когда мужчина хлестал его по щекам, говоря что-то то ли оскорбительное, то ли обвиняющее. Может, это были вопросы? Все, что он запомнил — вскрик миссис Бигглз и то, как мир вокруг завертелся. Когда он открыл глаза, увидел, как сверху на лестничной площадке стоит Джо, сжимающий руки в кулаках, за его спиной приемная мать в ужасе прикрыла рот. Звуков никаких. Только сердце бешено билось в груди, а в висках стук крови. Хосок, шатаясь, не обращая внимания на родителей, поднялся на четвереньки и, скуля, пополз к выходу из дома. Но стоило ему услышать слабый скрип половицы под ногой Бигглза, как в его кровь снова выбросилась небывалая доза адреналина, и он резко оттолкнулся, вскакивая на ноги. Ничего не осознавая, он пустился к выходу из дома, быстрее и быстрее несясь прочь, глотая слезы, глуша всхлипы, дыша все чаще и чаще, чтобы спастись, убежать, скрыться. Подальше, чтобы никогда более не видеть их, не говорить с ними. Как он оказался в лесной чаще Хосок не понял. Как смог найти тайную лачугу Тэхена по памяти — не осознал. Но зато в его глазах четко отпечаталось, как теплые руки его друга поймали его почти у самого пола. Как он затащил Хосока на диван, и как он раздел его, чтобы посмотреть, нет ли на нем ничего опаснее ушиба или синяка. В следующий раз, когда Хосок открыл глаза, чувствовал себя в разы лучше. Спина адски болела, но признаков сотрясения в виде тошноты он не ощущал, что не могло не радовать. Перед ним, облокотившись на край дивана головой, на полу, сидел Тэхен и, кажется, дремал. Парень выглядел совсем уставшим и был сильно вспотевшим от ночной духоты. В свете тусклого фонаря блестели его взмокшие волосы, налипшие на лоб, а на верхней губе проступила испарина. Хосок наблюдал за чужим ровным дыханием из-под прикрытых ресниц, и только когда осознал до конца, что именно произошло этим вечером, он вскинулся и посмотрел на время на своем запястье. Прошло около трех часов с момента его возвращения домой. Скорее всего Джо ищет его. И вполне вероятно, что скоро найдет, если он хотя бы видел, как Хосок бежит в лес. Он ласково потрепал Тэхена по волосам, пытаясь разбудить. Парнишка резко дернулся и вскочил. — Хоби! — испуганно закричал он, бросаясь на него, обнимая. Оказалось, Тэхен крайне тактильный, а Хосок и не понял этого вовсе. Видимо, своими длительными успокаивающими объятиями он разблокировал в нем эту тягу к прикосновениям. От навалившейся на него тяжести парень закряхтел, слегка похлопывая его по плечам. — Тэ, слезь. Я, если честно, не привык к такому, — заворчал Хосок, пытаясь подняться. Тэхен резко отстранился, помогая ему сесть на диване; его глаза беспокойно блуждали по обнаженному телу. На Хосоке были только брюки да золотой крестик на груди. На животе под ребрами фиолетовая гематома, на руках россыпь синяков. Взгляд упал на лицо, на скуле была драная ссадина. Сам он мелко подрагивал. — Что случилось? — надрывно спросил он, пальцами мягко касаясь ранки на скуле. Хосок дернулся от чужой руки, но тут же, не увидя в чужих глазах ничего, кроме беспокойства, он выдохнул и постарался расслабиться. — Эм, кажется… чуда не случилось, — голос сквозил непониманием и разочарованием. — Или меня настигла Божья кара… — Хосок опустил голову, избегая внимательного взгляда карих глаз. Снаружи послышался шорох и он вскочил, чтобы выключить источник света, тут же пригибаясь ниже к полу. Тэхен удивленно обернулся. — Что ты де… — На его рот тут же легла широкая ладонь Хосока. Лицо его были очень близко. Так, что во мгле можно было разглядеть, как сузились зрачки Чона от страха. — Ш-ш… тише, пожалуйста, я не хочу чтобы он нашел меня, — шептал Хосок, прижимаясь теснее, заставляя Тэхена упасть на пол. Они лежали на полу, стараясь даже дышать тихо, но после длительного беззвучия Тэхен разорвал молчание своих хриплым шепотом. — Эй, ты не скажешь, что произошло? За что тебя так? Хосок кусал губы, раздумывая над ответом. — Джо нашел твои записки. Тэхен вскинул брови, резко вдыхая от неожиданности. — Всего-то? За это он тебя избил? Твой господь такой же мудак, как и мой, — он закатил глаза и, не удержавшись, прижался к липкому от пота обнаженному телу, утыкаясь головой в плечо. Хосок опять закусил губу, но не стал отталкивать. К этому можно привыкнуть. Это не больно. Даже приятно. — Хоби… — Что? — Хочешь, мы с тобой сбежим? Хосок беззвучно хмыкнул. — И куда? — Куда-нибудь. Если идти сквозь лес на юг, то мы выйдем на шоссе, может, поймаем попутку, доберемся до границы с Канадой… — его тихий шепот звучал серьезно, а рваное дыхание щекотало ключицы, вызывая легкие мурашки. — Даже если нам удастся добраться до границы, то нас тут же развернут обратно, — с сомнением сказал Хосок. — Не-а, у нас же даже документов с собой нет. Они не смогут узнать, кто мы, как нас зовут и сколько лет… Хосок замолчал, прислушиваясь звукам леса. Если раньше шум завода успокаивал, то в это мгновение из-за тишины казалось, что время замерло. Только мерное дыхание парня где-то в изгибе его шеи. В какой-то момент Тэхен повернул голову. — Если я уже несколько месяцев, пока наблюдал за тобой, мечтал поцеловать тебя, имеет ли смысл мне сейчас сдерживаться, если я уже так много нагрешил? — он звучал так, словно его слова весили, по крайней мере, не меньше тонны. Настолько тяжело далось ему признание. А Хосок почему-то не захотел с ним спорить и отговаривать. Почему-то все их дискуссии и его убеждения сделались для него совершенно бессмысленными. Он переместил руки на чужую грудь и слегка оттолкнул Тэхена, заглядывая ему в глаза. Тот выглядел виноватым и… разочарованным? — Прости, я не должен был, я… — Тэхен замолкает, когда Хосок убирает руку с его груди. Чон хватается за холодный крестик и с силой дергает, разрывая звенья тонкой цепочки. Он слегка хмурится от небольшого жжения на шее, но тут же вдыхает полной грудью горячий воздух между ними. — Целуй, — тихо говорит он, когда символ его веры с тихим жалким звоном падает на пол. Он слегка приближается, быстро дыша, волнуясь, и парень перед ним подается вперед. Губы опаляет горячим дыханием, Хосок прикрывает глаза и чувствует легкое прикосновение к ним. Практически невесомое, оно тут же прерывается, но ему не хочется, чтобы на этом все закончилось. Не может же все это так глупо завершиться? Не может же его первый поцелуй быть таким кратким? Ему все равно гореть в адском пламени, так зачем сдерживаться? Хосок движется сам, приоткрывая рот, встречаясь с чужими влажными губами. Он вновь приближается к Тэхену, сам обнимает, прижимает его ближе. Кожей чувствует, как гулко стучит сердце в его груди. Голова пустеет, когда Ким двигает губами, обхватывая его собственные, смешивая их слюну. Кажется, все чувства концентрируются в одной единственной точке, там, где Тэхен прижимается к его губам горячим языком. Нет, точек много: там, где в громком унисоне бьются их сердца, где на его шею ложится тонкая ладонь, где Тэхен громко выдыхает, где сам Хосок оставляет еле слышный стон. Джо сбился со следа. Сын вбежал в темную чащу леса и там потерял его из виду. Нельзя оставлять его одного. Он перегнул, вспылил, но нельзя допустить, чтобы мальчишка в одиночестве разгуливал по лесу всю ночь. Это небезопасно. Когда пыл гнева сошел на нет, он вернулся домой и созвонился с другом, чтобы попросить о помощи. Двое мужчин прочесывали лес, звали Хосока, чутко прислушивались к звукам. Но тот словно испарился. Вернувшись в город, они вызвали полицию, чтобы собрать большую группу. Спустя час поиск продолжился. Хосока искало по крайней мере десять человек и пять собак. Ранним утром в глубине леса было тихо, только температура ощущалась слишком высокой. Обычно к этому времени воздух уже совсем остывал, перед тем как вновь нагреться. Синоптики предупреждали о повышенной влажности, может, поэтому так сложно дышать? Однако воздух наоборот казался сухим и разряженым. Джо стоял в двадцати ярдах от полицейского с немецкой овчаркой на поводке. Пес, что минуту назад рвался вперед на поиски пропавшего парня, теперь прижался к земле и жалобно тявкал, не обращая внимания на команды офицера. Мужчина с опаской глянул на них, но тут же сделал шаг вперед, освещая дорогу фонарем, в котором уже не было нужды при восходе солнца. Он стер тыльной рукой пот со лба, когда увидел золотистый проблеск среди деревьев и, кажется, что-то промелькнуло вдалеке. Шум рации заставил Джо обернуться назад, в надежде, что другая группа нашла Хосока. Когда мужчина в форме махнул ему рукой, в его душе поселилась надежда, он выдохнул и побежал обратно. — Сэр, мне передали, что в лесу возгорание, нам необходимо срочно выбираться отсюда, пока мы не попали под задымление, — серьезным тоном оповестил полицейский, собираясь отступить. Джо непонимающе посмотрел на него. — То есть, Хосока не нашли? — взволнованно спросил он. — Нет, сэр, продолжать поиски опасно. Лесной пожар — не шутки. Сюда уже едут пожарные службы. Идите за мной, я выведу вас из леса. Офицер развернулся и пошел обратной дорогой, приказывая псу идти в город. Но Бигглз остался стоять. Он нахмурился и сжал руки в кулаки. Не мог он просто так отпустить это на самотек. Его сын где-то там, в глубине леса, возможно, дрожит от страха и ждет помощи. А он просто уйдет? Просто оставит его? — Офицер! Я буду искать дальше! — бросил Джо в спину госслужащего и обернулся, всматриваясь в тени между деревьями. Температура действительно поднималась, возгорание было где-то неподалеку, но это не пугало. Пугало так и не найти сына, после того, что он сделал. Полицейский вновь обернулся на чужой крик и уже завидя, как мужчина бежит в обратную от спасения сторону, затормозил, решая, что ему следует сделать. Первым делом он отстегнул служебную собаку с поводка и дал ей команду бежать, уже ощущая, как к ним подступает жар огня. Пока он не видит пламя, есть большой шанс сбежать от него. — Диспетчер, прием, Бигглз бежит на северо-запад в поисках пропавшего, оцените безопасность, — он обратился по рации в участок. Ответ последовал незамедлительно. — Офицер Томсон, покиньте зону возгорания, на северо-западе эпицентр, примерная скорость распространения три мили в час, — шумный голос из рации звучал слабо обнадеживающе. — Черт, — ругнулся он сам себе и рванул вслед за Джо. Сильная волна жара обдала Томсона, как только он вбежал на небольшое возвышение и увидел, что происходит вдалеке. Пламя объяло все пространство в поле зрения. По внутреннему ощущению до него — миля. Но патрульный знал, что этим ощущениям доверять нельзя. Они обманчивы. Джо не успел убежать далеко, поэтому мужчина резко рванул за ним, крича ему вслед. — Сэр, это опасно! Пламя движется на нас! Но тот не слышал или не хотел слышать. Он несся в погибель, навстречу пламени, туда, откуда выйти живым уже не удастся. И Томсон бежал за ним. Благо, физически он был гораздо выносливее и потому смог нагнать уже порядком уставшего Бигглза спустя какие-то тридцать ярдов. Он повалил мужчину на землю, тяжело вдыхая раскаленный разряженный воздух. А Джо жалобно заскулил в попытке вырваться. Словно в припадке, он дергался, хватался руками за траву, пинался ногами и кричал: — Нет! Нет! Отпустите! Я должен найти его! Я должен… Я должен сделать хоть что-то! — он ревел, как раненый зверь, но полицейский крепко удерживал его у земли, припечатав его своим собственным телом. — Сэр, мне придется арестовать вас за сопротивление полиции, если вы сейчас же не последуете со мной отсюда! — громогласно оповестил тот, перехватывая Джо за запястья, отстегивая от ремня наручники. Бигглз вырывался, кричал, скулил, но Томсон был неумолим. Пламя было неумолимо. Оно стремительно приближалось, и ветер не был помощником. Он подгонял неконтролируемую стихию, заставляя ее пожирать в своих адских жерновах все на своем пути, оставляя после себя лишь пепел. Когда Джо с силой заставили подняться на ноги, он вновь посмотрел вперед. В его глазах отразился первобытный ужас. Лес шумел как никогда ранее, вековые сосны выли от кипения масла внутри, сухая древесина трещала. Птицы с криком покидали свои жилища, спасаясь от гибели. Офицер дернул его за наручники и заставил бежать. Теперь уже от всепоглощающего огня. И он, глотая слезы, бежал прочь, подгоняемый предсмертным криком леса. Со дня пожара прошло около недели. Лесопильный завод сгорел вместе с десятью милями лесного массива. При расследовании выяснилось, что очаг возгорания произошел в нескольких десятков ярдов от него. Без вести пропавшими числились двое детей: Ким Тэхен и Чон Хосок, шестнадцати и семнадцати лет. Тела так и не были найдены. В обугленных обломках заброшенного строения был найден оплавившийся золотой крестик, частицы одежды и книг.