Пустота

Пустота. Эйгон то проваливается в нее, то всплывает, словно со дна озера. Он не знает, что хуже, погружаться в бездну или приходить в себя. ― Что ты помнишь? ― Ничего. Последнее, что помнит Эйгон ― разговор с матерью. Потом он пил. Дальше все пропадало в тумане. В пустоте. Полет, броня, огонь. Он словно оказался в очередном похмелье, но в сотни, сотни тысяч раз хуже. ― Ты храбро сражался. Ты сцепился с Мелеис и победил. Эймонд рядом, от его голоса становится немного легче. Эймонд врет. Эйгон не помнит бой, но понимает, что если бы победил, не валялся бы сейчас полумертвый, обожженный, беспомощный. Эймонд рядом, всегда только Эймонд. Да и кому Эйгон нужен, кроме него? ― Мама… ― Матушка на заседании совета, кто-то должен управлять страной, пока ты не поправишься. А Хелейна… прости, но лучше ей не видеть тебя таким. Эйгон понимает, Эйгон соглашается, но в то же время Эйгон отчаянно хочет увидеть мать и сестру. Но хотя бы Эймонд здесь. Он подносит к губам Эйгона кубок с маковым молоком, Эйгон делает жадный глоток, но это все, что ему позволяют. ― Много нельзя, ― говорит Эймонд. ― Иначе ты можешь не проснуться. Эйгон хотел бы этого. Эйгон боится пустоты, но вместе с тем хочет, чтобы пустота поглотила его окончательно. Эймонд берет его за руку, и это больно. Эймонд гладит его по голове, и это больно. Однако Эйгон пытается сдержать полный боли стон. Лучше боль, чем одиночество. Эймонд наклоняется над ним и целует в обожженные губы. Это снова больно, но Эйгон тянется навстречу, лишь бы ощутить чужое живое прикосновение. Эймонд уходит, унося с собой маковое молоко. Эйгона вновь пожирает пожар лихорадки и боли. Он больше не сдерживает стоны, ведь их все равно никто не услышит. Он кричит, пока не приходит пустота. *** Эймонд выплеснул остатки макового молока, прикрыл за собой двери, кивнул новым гвардейцам. Те встали у королевских покоев нерушимой стеной. Отобранные Эймондом люди, верные ему до глубины души, они скорее умрут, чем нарушат приказ. Мейстер Орвиль уже его поджидал. Как же он раздражал Эймонда. ― Милорд, ― он низко поклонился. ― Ваше высочество, ― поправил Эймонд. ― Или принц-регент. ― Да, мой принц. Меня не пускают к королю. К нему никого не пускали, кроме Эймонда. Даже слуги убирались и меняли простыни, когда приходил Эймонд. ― Королю нужен отдых, ― ответил он, стараясь не выдать раздражение в голосе. ― Но мне надо осмотреть… Эймонд резко обернулся к Орвилю, пристально посмотрел на него своим единственным глазом. ― Вы знаете способ исцелить человека от ожогов и срастить его кости? Вы сделали все, что могли, дальше Эйгон будет исцеляться сам. Это займет время, по вашим же словам. ― Но нужно наблюдать, чтобы не стало хуже. ― Я наблюдаю. Или вы мне не верите? ― Конечно, верю, но… ― Никаких «но», ― оборвал его Эймонд. Он быстро зашагал по коридору, но возглас Орвиля заставил его остановиться. ― Я слышу, как он кричит! Эймонд замер, развернулся и медленно подошел к Орвилю. Тот смотрел дерзко, чего не должен позволять себе мейстер. Может, скормить его Вхагар? ― Он кричит, потому что ему больно, ― ответил Эймонд, позволяя злости немного прорезаться в голосе. ― Я даю ему маковое молоко, но он отказывается, не хочет замутнять свой разум. Не могу его в этом винить, я помню, что это за мерзость. Эймонд коснулся повязки, прикрывавшей пустую глазницу. ― Мой брат стойкий, он выдержит, ― продолжил он. ― А вам стоит заняться своими делами. Или вы отправили всех воронов с письмами, что я вам вручил? ― Нет, милорд, ― Орвиль потупился. ― Ваше высочество. Он поклонился и засеменил прочь. Эймонд проводил его злым взглядом. За мейстером надо присматривать, а то еще додумается пожаловаться матери. С матерью Эймонд и так поругался, когда приставил к ней охрану. Ее пускали к Эйгону только, когда тот бы в забытье. Чтобы она не просиживала у его кровати сутками, Эймонд завалил ее работой в малом совете. Письма, договоренности, уговоры лордов. Пусть тешится и чувствует себя нужной. И меньше думает об Эйгоне. Потому что теперь Эйгон принадлежит только Эймонду. Эймонд провел пальцами по губам, на которых еще остался вкус макового молока и крови. Принадлежит только Эймонду.