Укрой надеждой на ночь

            Я не скажу, что моя жизнь была дохрена драматичной. Любящие до определённого момента родители, которые в какой-то день какого-то года вспомнили, что себя они любят больше. Старший брат, серьёзный и во многом показывающий пример. Младшая сестра, раньше смахивающая на нежного крольчонка, а теперь ставшая больше похожей на периодически подверженную бешенству кошку. Как бы там ни было – я люблю свою семью, хотя и считаю, что каждый из нас нуждается в некоторой работе над собой.                    Так кайфово было жить свою жизнь, тусуясь по вечеринкам, выкладываясь на тренировках или гоняя на байке. Учёба всегда шла легко и не занимала львиную долю времени, как у некоторых, чем я откровенно наслаждался. Классе в десятом запал на тусовках стал пропадать: глядя на очередную парочку под кайфом или уснувшую на полу девчонку в откровенном платье, я понимал, что лучше бы почитал дома книгу, чем это. С каждой вечеринкой тяжелее становилось от ощущения, что я проебал в толчок несколько часов своей жизни.                    Всего этого стоило только общение с Максом. Хотя чем дальше мы общались, тем больше я приходил к осознанию: наша дружба держится не на настоящем. Она в прошлом. Друзья детства, связанные множеством воспоминаний и неприятностей, побед и поражений. Столько лет, опутавших нас обоих плотными стальными перетяжками, ужасно тесных и напоминающих: ближе него у меня никого нет. Как и у него ближе меня.                    Это странная дружба, у которой словно бы истёк срок годности. Если свериться с цифрами на упаковке, то ещё вполне годная, а открой крышку – и есть не хочется, по краям уже выросла белая пушистая плесень, да и запах отталкивает.                    Убрать лишнее – и опять норм.                    Так и живём. Делимся событиями жизней скорее по привычке, чем по желанию. Самые смешные шутки – старые, а над новыми – каждый смеётся над своими. Его юмор в какой-то момент перестал подниматься выше пояса, начал отдавать жёстким сексизмом и чистым эгоизмом.                    Его можно понять, учитывая историю с отсутствующим отцом и слабой матерью. Только поэтому я закрывал глаза на все его выкрутасы, чувствуя, что должен быть рядом. Хотя бы я, когда остальные уже бросили его в одиночестве.                    Звучит нелепо. Самый популярный и завидный парень в школе – одинок.                    А потом появилась Яна. Влетела в него с разбегу, а с орбиты слетел я. Похожая на яркое солнце, на живой огонь. Искренняя и открытая настолько, что глядя на неё я подумал: как ты вообще живёшь в этом мире и остаёшься собой? Как ты можешь смотреть на Максима, не стоящего даже твоего пальца, словно в его лице скрыты секреты и ответы на все твои вопросы?                    Я не спрашиваю: почему не я. Сердцу ведь не прикажешь. Я перед своим оказался слаб, и она – точно такая же. Летит в пропасть так самозабвенно, вырывается из здравого смысла так остервенело, что мне остаётся только делать вид, что не замечаю ничего, быть рядом и надеяться, что, когда время придёт, я смогу принять этот удар на себя. Мне так хочется её уберечь, что иногда кажется: съехала крыша.                    А удар неминуем, ведь Яна на сто процентов права в том, что говорила: я действительно его друг и хорошо его знаю.                    Она слишком чиста для этого мира. Слишком невинна для Макса, для которого девушки – разменная монета. И я бы очень хотел сказать, что я для неё отличная пара.                    А нихуя.                    Я участвовал в не меньшем дерьме, что Макс, хоть и не с таким размахом, отдаваясь всякой грязи и посылая в жопу брата, который пытался учить меня, как правильно жить. Тогда – ебаный моралист.                    Теперь – личный пример.                    Но Макса в свою веру обратить у меня так и не получилось. Наоборот – с каждой моей попыткой отговорить его от использования очередной девушки или прочитать лекцию о необходимости завязать с наркотой, травкой и прочим мусором, он отдалялся все дальше, ожесточался больше.                    Но все же мы друзья детства. И если бы не этот факт, я бы первым назвал его мразью с большой буквы.                    А теперь я смотрю, как рыжая бестия, ласковая лиса, живая искра – Яна – гордо вышагивает и встает к нему в очередь на разбитое сердце. Смотрю и ничего не могу сделать с её бешеным желанием видеть в нем только хорошее.                    Оно в нем есть, конечно есть. Проблема в том, что дерьма в нем намного больше. И ещё бóльшая – его это вполне устраивает. Как и то, что какие-то выскочки из параллели решили подставить её с деньгами, а Макс им помог.                    Не прикрыл от чужой лжи. Не бросился спасать и защищать, как сделал бы любой нормальный человек. Столько способов, и самый простой – сказать правду.                    Да, блядь, мы курили! Накажите меня, она ни при чем. Она просто стояла рядом со мной.                    Но нет, в итоге я чуть не втащил ему, а швали этой – Алине – отдал столько, сколько сказала, лишь бы Яну не трогали. А потом сказал пару ласковых.                    Никогда не думал, что опущусь до угроз девушкам.                    Как бы я хотел, чтобы об этой низкой ситуации мне рассказала сама Яна, а не Макс. Но я вижу в её глазах боль и, что хуже, твёрдую решимость, когда кто-то ей говорит держаться от него как можно дальше. Словно собралась доказать всему миру, что все пойдёт не по тому сценарию, который я наблюдал уже не один и не одиннадцать раз. Её не смогли убедить ни Динара с Кристиной, хотя я видел их попытки прочистить ей мозг, ни я.                    Она очевидно сыпется, стоит ему на неё посмотреть. Этот катаклизм уничтожает меня уже которую неделю, но я его будто не замечаю. Слишком занят наблюдением за Яной.                    Я её поймаю, когда она упадёт.                    Пусть она и будет сопротивляться. И самое тупое, что она не просто девушка, которая мне понравилась с первого взгляда почти прозрачных зелёных глаз. Она мне друг. Настоящий, с которым можно поделиться абсолютно всем от оценок и проблем в семье, до желания завести собаку, сделать какую-нибудь глупость или сгонять за город на пикник и найти в ней неожиданную поддержку идеи и замечательную компанию.                    И даже сейчас, глядя на то, как она пританцовывает на своей кухне, мешая овощи на сковороде, я не могу отделаться от ощущения, что я обязан нашей с ней дружбой именно её открытой нараспашку душе.                    Мои чувства к ней – самое серьёзное, что я испытывал в жизни – только все испортят.                    Так и выходит, что по иронии судьбы я могу обсудить с ней все, кроме того, что потерял свою голову, увидев её в самый первый раз. Прямо там, на крыльце школы.                    Такое ощущение, что появление Яны в моей жизни разделило её на До и После. И это После настолько наполнено красками и эмоциями, что я не понимаю, как раньше я жил. Словно бы выживал.                    – Яросла-ав? Ты со мной? Песню переключи, пожалуйста, у меня руки грязные.                    Я не реагирую достаточно быстро, занятый думами, и Яна теряет терпение: наклоняется и принимается тыкать в экран телефона на столе прямо своим носом.                    – Дурная? Отойди, – я смеюсь, и она отвечает тем же, хитро щуря лисьи глаза. Я забираю у нее из руки нагретую ее ладошкой деревянную ложку. – Давай я. Сядь, отдохни.                    – Меня уговаривать не надо, – она с готовностью отдает мне правление на своей кухне, моет руки и садится за стол, заваленный тетрадями. – Я пока займусь уроками.                    Задача готовить приобретает оттенок особого удовольствия: на фоне Яна на автомате мурлыкает под музыку, вызывая у меня смесь восхищения её непосредственностью и теплоты от одного присутствия. Я не отрицаю своих чувств, но иногда об этом жалею. Было бы лучше, легче, делай я вид, что у нас с ней исключительно дружба. Было бы легче, притворяйся я не только перед ней, но и перед собой.                    Но так лгать самому себе я просто не хочу, потому что даже не взаимные, эти чувства – не менее прекрасны, чем вызвавшая их девушка.                    Мне кажется, что эти чувства должны делать меня слабым и смешным в собственных глазах, но, наоборот, я нахожу в них силу.                    И одновременно тупую боль.                    – Ян, ты на соревнования по баскетболу придёшь?                    – Конечно. А ты на мои? И концерт в клубе через полтора месяца. Я не играю там, но можем пойти вместе, – отвечает она задумчиво, покусывая кончик ручки. Опускаю глаза и вижу, что почерк в тетради – не её. Грубый и острый из под руки Максима. Моё настроение летит в пропасть.                    Я не могу отделаться от своего лучшего друга, даже будучи с ней наедине. Помимо солнца она принесла в мою жизнь тень от него. Столько гнева и ярости, что впору биться в стену лбом и задаваться вопросом, что случится раньше: Яна начнёт мыслить разумно, Макс возьмёт то, что она так самозабвенно ему предлагает, или я ебнусь от ревности.                    – Ян, у тебя своих заданий мало?                    – Не начинай. Попросил человек помочь.                    – Он не такой тупой, как ты думаешь. Сможет написать все сам.                    – Я не считаю, что он тупой, – она мечтательно улыбается, поднимая лицо. Но тут же ловит себя, заметив мой суровый взгляд, и сжимает губы. – Ты Динаре помогал, я тебе ни слова не сказала.                    – Один раз, Ян. Не сто.                    – И я не сто, – отзывается легко, всем своим видом демонстрируя мирный настрой, пододвигает к себе тетрадь. Своеобразно ставит точку там, где я бы вообще вырвал лист из тетради и сжёг.                    – Я приду на твои соревнования и концерт, даже не обсуждается.                    – Я знаю. За что и обожаю тебя!                    Она вдруг подскакивает, проносится мимо порывом весеннего ветра, оставив мимолетный поцелуй на моем плече и тепло под кожей. Она сбегает прежде, чем я вынимаю сердце из пяток и впихиваю обратно на место.                    Мне кажется, что крыша у меня все же улетит нахрен раньше всего остального.                    Почему плечо? Смешно, но она это объясняла тем простым фактом, что до моей щеки ей нужно тянуться, а порывы благодарности или радости у неё случаются довольно часто и сопровождаются подобными фортелями.                    А ведь я и сам готов наклоняться в три погибели, если скажет.                    Вдруг в кухню заходит мужчина, предполагаемо отец Яны, и встаёт на пороге, изумленно глядя на меня.                    – Здравствуйте. Я Ярослав. Одноклассник Яны, – представляюсь, откладывая лопатку и вытирая руки. Мужчина в такой растерянности, что отвечает не сразу.                    – Ярослав, – повторяет он таким тоном, что становится ясно: он уже немало обо мне знает с легкой руки дочери. – Так вот ты какой. Андрей Николаевич.                    – Приятно познакомиться.                    – Где моя дочь? – он спрашивает таким тоном, будто готов услышать ответ, что я запер её в подвале, и тут же учинить кровавую расправу. Как по заказу, в кухню возвращается Яна и удивленно хлопает выразительными глазами.                    – Пап? Ты рано. Привет.                    – Я помешал? – спрашивает он, словно бы дразнит, но в голосе хорошо слышна сталь. Яна расслабленно улыбается и целует его в щеку, ни малость не смущенная.                    – Да, очень сильно помешал. Можешь вернуться через пару часов? Буду благодарна.                    – Ты договоришься, лисица.                    – Ты первый начал. Я сейчас все со стола в комнату перенесу, минутку. Поможешь? – она поворачивается ко мне и тут же краснеет. Видимо от смущения. – Ой! Простите. Пап, это Яр, я тебе рассказывала о нем. А это мой папа...                    – Андрей Николаевич, мы уже познакомилась, – заканчиваю я. Её отец слегка улыбается, приобретая невыразимое сходство с Яной. Она улыбается точно так же – вроде бы только лишь глазами, но словно комнату освещает лучами рассветного солнца.                    – Ну и чудно. Пап, ужин готов, мы пошли в комнату, закончим с уроками.                    – Поужинаем вместе тогда уж, быть может? Чего разделяться?                    Мы с Яной синхронно смотрим друг на друга. Я пожимаю плечами, оставляя выбор ей и её степени комфорта. Она расслабляется и кивает.                    – Хорошо. Сейчас придём, все же надо убрать тетради. Спасибо, пап.                    Мы с Яной несём все в её комнату: она пенал, я остальное в великом множестве, и все это кажется мне очень правильным. Я чувствую себя рядом с ней на своём месте.                    Но даже складывая все книжки тетради в стопку на её столе и оглядывая уютную комнату, я не могу отделаться от душного ощущения, что в углу стоит кто-то третий.                    Меня совсем не удивляет, что её комната оформлена в нежных жёлтых тонах. Только кое-где встречаются вставки чёрного и красного.                    Над столом, словно на почетном и явно нарочно заметном месте помещена фоторамка. Там Яна даже не улыбается – а безудержно хохочет, зажмурив глаза – в окружении своих родителей, все трое в треугольных праздничных колпачках. Она поразительно похожа на свою маму, словно скопирована и пока что просто более молода.                    Ощущаю присутствие Яны за спиной эфемерным теплом раньше, чем слышу её голос и ощущаю запах. Удивительно, но она пахнет, как какой-то нежный цветок. Весьма вероятно, существующий только в моем воображении.                    – Это был мой шестнадцатый день рождения. Через пол года её не стало. Я себе тут не нравлюсь, фото нелепое, но... те эмоции, – голос Яны срывается, и она прочищает горло. – Я хорошо их помню. Знаешь, обычно людям трудно выделить самые счастливые моменты в жизни, потому что бытует мнение, что либо ты счастлив всегда, либо ничто и никогда не сделает тебя счастливым. Но тот день был особенным. Идеальным. Мы были втроём. Много смеялись. Просто были рядом. Что ещё нужно для счастья? Присутствие любимых.                    Я оборачиваюсь и не могу сдержать нежного трепета. Её маленький рост в принципе трудно не заметить, но сейчас, стоя передо мной и глядя снизу вверх огромными глазами, в которых плещется одновременно яркая любовь и горькая боль, слегка растрепанная и удрученная, она впервые кажется по-настоящему хрупкой. Уязвимой настолько, что просто страшно выпустить её во внешний мир, который её однозначно растерзает. В который она рвётся сама, будто хочет получить ещё ударную дозу боли и ходить с трещиной, глубина которой будет доходить до самого сердца.                    Я качаю головой, и моя рука сама собой дергается. Порыв коснуться её щеки, волос, провести пальцем по губам вибрирует в ладонях и переходит в подушечки болезненным покалыванием. Будто я уже прикоснулся к живому пламени. Обжегся об её кожу, усеянную крошечными золотинками веснушек, и забрал себе несколько на память.                    Но я лишь сжимаю руки в кулаки и качаю головой.                    – Фото замечательное.                    – Я не понимаю, искренне ты говоришь или не хочешь меня расстраивать.                    – Я всегда искренний, Ян. Жизнь не так уж длинна, чтобы тратить её на притворство.                    Она переводит глаза на фото и не отвечает ничего. Воздух вокруг нас становится хрупким, окружает тишиной и двумя дыханиями, отгораживает от мира надёжным заслоном. Яна кусает нижнюю губу, словно сдерживает слезы, а я подставляю свое сердце, чтобы на нем четким рисунком остался отпечаток этой минуты.                    Точный рисунок нашей тишины. Потому что я знаю – этого больше не будет. Такой – первый, единственный и никогда не будет повторен.                    И от этого становится невыносимо больно.                    Я не хочу отдавать её тому, кому она уже отдалась сама.                    – Спасибо тебе. Я не знаю, чем заслужила такого друга, Яр, но я благодарю за тебя небо каждый день.                    Я вижу, что мне не показалось – она действительно плачет. Глубокие светлые глаза в полумраке комнаты кажутся прозрачными до самого дна омутами. В них озерами собираются слезы и, не выдержав давления её эмоций, скатываются вниз крупными каплями.                    Я ловлю большими пальцами каждую. Даже её слезы настолько горячие, словно ловлю расплавленные капли самого солнца. Яна шмыгает носом и подаётся вперёд, доверчиво утыкается лбом мне в грудь, руками обнимает за торс и прижимается. Маленькая. Тёплая. Дрожащая.                    Она не из этого мира. Ей тут не место.                    Моё сердце стучит прямо напротив её лба, и я не нахожу ничего лучше, чем положить руки на её голову. Запускаю пальцы в волосы и сжимаю. А мой нос оказывается в волосах на её макушке. Она прижимается ещё сильнее, дрожит от слез, тоски, чего-то ещё, о чем я не имею понятия. И чем сильней её трясёт, тем я яснее понимаю, что никуда от неё не денусь.                    Даже если сдохну, задохнусь в своих безответных чувствах, как сопливая девчонка драмы, глядя на неё рядом с моим лучшим другом.                    – Яр, я не вынесла бы всего этого без тебя. Я... я оказывается так устала. Прости, у тебя самого столько сложностей, а я тут... как лягушка, – она впечатывается в меня лбом так сильно, что становится больно. Особенно учитывая моё сердце, что пытается ей навстречу вырваться и колошматит изнутри. – Скажи, что я могу сделать, чтобы показать тебе, насколько я благодарна. Пожалуйста, что мне сделать? Я это сделаю.                    Мне становится очень горько, и я рад, что она не видит моего лица сейчас.                    – Не сделаешь, Ян. Поэтому не спрашивай лучше.                    Она вздрагивает так сильно сразу всем прижатым ко мне телом, будто я нанёс ей умелый удар в самую болезненную точку. Целую её в макушку. Позволяю себе растянуть секунды на глубокий вдох её запаха, прежде чем отступаю, стараясь улыбнуться и убедить её, что все будет хорошо.                    Нихуя у меня не получается.                    – Я пойду к твоему отцу, он нас ждёт. Догоняй, как будешь готова.                    Любимая.                    Лечу вниз и даже не сопротивляюсь.                    – Спасибо, я буду через минуту, – она отворачивается и первая выходит из комнаты в сторону ванной. Её отец не протестует, когда я берусь раскладывать приборы, и задаёт классические вопросы родителя, беспокойного за судьбу дочери, который рассматривает каждое лицо мужского пола, объявившегося около дочери, как потенциального зятя.                    – Сейчас на физмате, технический уклон. Планирую пойти на программиста... – отвечаю на очередной вполне типовой вопрос.                    – Ты бы видел его с компьютером, – вклинивается Яна, заходя на кухню. Такая лёгкая и улыбчивая, будто не плакала пять минут назад. Её папа не замечает ее красных глаз.                    Я вижу только их. Хочу попросить её держаться за меня. Хочу обещать, что буду рядом – её якорем. Я в достаточной степени адекватно воспринимаю реальность чтобы понять, что превратился черт знает в кого. За несколько недель, да даже за один сегодняшний вечер, я прошёл такой путь к ней, что обратно уже не повернуть.                    Хотя кого я обманываю? Мне нет пути назад с самой первой улыбки, как только зашёл на алгебру и увидел, что она разожгла весь класс на смех за какую-то минуту и умудрилась влюбить в себя Мишаню.                    Поэтому я замираю с третьей тарелкой в руке, прежде чем убираю её обратно в шкаф над мойкой.                    – Прошу прощения, но я лучше пойду. Рад знакомству, – протягиваю руку отцу Яны и получаю в ответ крепкое пожатие. Он выглядит удивленным, но до ошеломленной Яны ему далеко.                    – Но... А как же... Ужин? Почему ты уходишь? Подожди! – она выходит за мной в прихожую и хватает за руку. Выглядит не столько растерянной, сколько напуганной. – Это из-за того, что я плакала? Прости, я не знаю, что на меня...                    – Тш, – я прикладываю палец к своим губам, хоть хочу к ее. Она замолкает, глядя на мою руку. – Твоё доверие дорогого стоит. И никогда, слышишь, никогда не извиняйся за свои слезы. Ни перед кем. Ухожу не поэтому. Я просто думаю, что сейчас мне тут не место. До встречи...                    Из телефона, зажатого в её руке, играет музыка. Она стоит так близко, что я вижу имя вызывающего абонента на экране.                    Бессонов Максим.                    Яна смотрит на меня огромными глазами, поднимая трубку. Мне чудится, что её руки дрожат. Напрягшийся от такого поворота, я даже не думаю уйти теперь. А она и не выгоняет.             – Алло? Привет. Нет, – Яна часто моргает, все еще глядя на меня и слушая Макса. У меня внутри все закипает недовольством и, что таить, ревностью. – Что там будет? Где? Ладно. Хорошо. Как скажешь. Ага. Пока.                    – Что он хотел? – спрашиваю, как только она опускает трубку, голосом далёким от счастливого. Это тон, не предвещающий ничего хорошего ни одному из нас. Яна смотрит на экран, где звонок сам собой гаснет, разъединенный вторым абонентом. А потом поднимает сияющие всем небосводом глаза, и у меня сердце прокалывает насквозь моей болью и её счастьем, как раскаленной отвёрткой.                    – Он пригласил меня на свою вечеринку.                    Меня будто сбивает КАМАЗ. От меня не остаётся ничего: ни тела, ни сознания. Лишь страх. Я беру Яну за плечи, ненарочно сильно, и она ойкает. А я сжимаю пальцы, словно это поможет мне убедить её, хотя знаю ведь – даже близко нет. Она уже все решила. Точнее, её не скрытая ничем радость. Влюблённость.                    – Не ходи.                    – Почему?                    – Нечего тебе там делать.                    – Но меня Максим сам позвал! Понимаешь? – она растекается по моим рукам лужей яркого очевидного счастья. Оставляет на моих ладонях ожоги.                    – Это и страшно. Там всегда происходит что-то нехорошее.                    – Например?                    – Ты не хочешь этого знать, поверь.                    – Тебе можно туда ходить, а мне нет? – она гаснет. Хмурится, зло поджимает красивые яркие губы без намека на помаду. Вопреки всем человеческим законам становится ещё красивее. – Почему все вокруг уверены, что лучше знают, что мне делать, а что нет? Или дело опять в том, что я девушка?             – Некоторые ошибки девушкам обходятся дороже, чем парням, – ощущаю, как моё терпение истончается, и силой воли снижаю свой голос. Потому что я дошёл до той грани, где могу его повысить. И хоть Яна это заслужила, я сдерживаюсь. – Тебе надо подумать о себе. Мне лучше уйти. Поговорим позже. Если ты захочешь, – добавляю я, уже выйдя за порог. Яна открывает рот, намереваясь отвечать, но тут же сжимает губы в тонкую нить и сдержанно кивает.                    Мне кажется, что мы впервые поссорились.                    – Как скажешь, – отвечает она холодно.                    Если бы, Яна, если бы.