Укрой надеждой на ночь

      Дина открывает дверь сразу. С дулей на голове и с валиком для покраски она выглядит очень смешно. В другой руке у неё сложенная из газеты пилотка, как у гастарбайтеров в сериалах, а на щеке что-то белое. По меньшей мере впечатленная, я фыркаю от смеха.       – Ты подготовилась.       – Умная самая? Я там пролила... Положись на тебя в следующий раз, ага! Проходи. Ванная там.       – Я помню, спасибо. Извини! – кричу ей в спину, вешая куртку. Быстро меняю одежду и бегу в гостиную, где ранее исчезла Дина.       Вдруг раздается такой грохот, что я визжу в голос и от испуга перебираю на месте ногами, в ужасе убегая от неизвестно чего.       В гостиной полукругом стоят девочки со школы, все держат хлопушки. Они направленны в мою сторону, дымят, в нос ударяет запах паленого картона, а вокруг жизнерадостно пляшут, потихоньку оседая, разноцветные конфетти. Они щекочут мне руки и щеки, пока я не могу найти в себе сил никак среагировать. По крайней мере адекватно.       – С днем рождения! – орут девочки нестройно. Они поднимают руки и хлопают. Я слышу их смех. А ещё чётко ощущаю, что от испуга меня сейчас стошнит. Динара подскакивает ко мне, а потом Кристина, и обе меня обнимают. После присоединяются Саша и Лекси. Остальные просто подходят, радостно крича и смеясь.       Растерянно смотрю с одного лица на другое, отмечая и длинные завитые ленточки от шариков, что болтаются под потолком, и вид девочек при параде. Лицо Динары залито слезами, а она вся красная и хохочет.       – Еба, ну и лицо! Ты даже так сделала, – ржет она и изображает что-то нелепое своими ногами. В сердцах хватаю пилотку и напяливаю ей на голову, подавляя желание вытереть ей слезы валиком для покраски, все еще зажатым в ее руке. Она с многострадальным стоном вытирает щеки. – Жесть. К такому я не была готова.       – Да что ты? – я изображаю гипертрофированную скорбь. – Бедная. Девочки, спасибо... Это... очень неожиданно, – наконец соображаю, что происходит, подстраиваюсь, и в груди становится чуть легче. Улыбка получается искренняя. Лекс целует меня в щеку. Запоздало вспоминаю, что ещё не поговорила с Яром о ней, как обещала. Саша собирается типично хлопнуть меня по плечу, но я уворачиваюсь.       – Понежнее в честь праздника, капитан, – улыбаюсь широко, и она с пониманием кривит губы и убирает руку.       – Только сегодня.       Я смотрю на каждую из них – все в красивых коротких платьях, кроме меня и Динары. Мы обе выглядим как бомжи, хоть и чистые, в свободных майках и шортах, на фоне остальных. Забираю у нее из руки валик и только теперь оцениваю: он абсолютно сухой и, кажется, новый. О том же говорит и наклейка штрих кода на пластиковой ручке, нагретой ладонью подруги. А на щеке у нее, подумать только, мука.       – Ты сделала все, чтобы она не поняла, Дин, – Кристина одобрительно улыбается нам обеим. – Вы будете переодеваться? – спрашивает она, словно прочитав мои мысли. Или скорее замечает, что я одергиваю вниз свою футболку, рассматривая красивые цветы на её платье.       Дина кивает, зовёт меня в свою спальню и суёт мне в руки моё платье, а себе достаёт из шкафа ярко-синее, все в блестках. Я задумчиво кручу платье в руках, откровенно не находя желания его надевать. Но в итоге скидываю удобную, свободную одежду, предназначенную для строительных работ, и натягиваю платье вместе с колготками в точку.       – Никаких обоев не было, да? – мой вопрос звучит смешно, да и задан скорее для порядка и в попытке призвать Дину к ответу за хитрость, но я все равно выжидающе смотрю на неё в зеркале.       – Все сделали специально обученные люди. Я бы не стала сама заниматься подобной ерундой, – фыркает Дина и поворачивается спиной, безмолвно демонстрируя расстегнутую молнию на спине. Я тяну собачку наверх, от её слов ощущаю лёгкую обиду.       – Я занималась подобной ерундой, знаешь ли.       – Ну у тебя папа другой. Мои предки бы не стали, и мне бы не позволили, – она старается выглядеть не высокомерно, говоря это, но смысл слов все равно проскальзывает между нами, повисает в воздухе очень простой правдой. «Мы выше этого рабочего класса».       – Это ты все устроила, да? – указываю на дверь, распуская волосы по плечам. Дина задумчиво прикусывает нижнюю губу, и я не к месту замечаю, что при довольно простой внешности она потрясающе красивая. До этого я не задумывалась над этим, довольствуясь ощущением чего-то родного и яркого, стоит мне попасть в её поле.       – По большей части да, я. Организовала. Помогали почти все, кто пришли. Крис только сильно занята последнее время, по курсам бегает, до неё не достучаться с её графиком, почти что перестали общаться. Самым трудным было заставить их всех не проболтаться. Что Макс?       Вздрагиваю так заметно и сильно, что становится неловко – за собственную реакцию тела, словно его ударили платью. Без надобности поправляю лямки платья, крутясь перед зеркалом, словно моё отражение занимает все мои мысли.       – Что он? – спрашиваю осторожно. Динара морщит носик безразлично, но у неё не получается скрыть досаду о том, что начала этот разговор.       – От него ничего?       – «С днем рождения» около раздевалок в спину, я же сказала уже. Ещё вопросы есть, или можем идти? – отвечаю нарочно так, словно бы мне все равно.       Глубоко наплевать на то, что мне опять больно. И что я не могу вспомнить всех обид сейчас, только ощущение брошенности настолько сильно, что мне становится невозможно выдержать испытующий взгляд Дины, и я первая выхожу из комнаты. Напоследок дёргаю плечами, как бы ставя точку желанным, но напрочь искусственным равнодушием.       В комнате встречает новый хлопок – Саша выстреливает под потолок ещё одну хлопушкой. Лекси забирает у неё пустую трубу и недовольно машет ею, как шашкой.       – Это на потом!       – А я хочу сейчас, – говорю я, неожиданно для всех, включая себя. Все поворачиваются к двери, в том числе Лекси, которая поднимает пустую трубу к глазу, как подзорную, и смотрит на меня в упор. Я тяну руку, ощущая теперь легкую неловкость. – Можно мне хлопнуть?       Все так синхронно приобретают растерянный вид, что мне становится смешно. Спустя пару секунд девочки – так же одинаково – смотрят поверх моего плеча. Видимо, на капитана этого корабля.       – Сегодня мы исполняем все твои желания, – громкий шёпот Дины проходит щекоткой по моему уху и, явно намеренно, долетает до всех. – Дайте имениннице хлопушку.       Кристина достаёт из-за дивана сразу три. Я беру одну, остальные достаются ей и Дине.       – На счёт... – начинает Крис. ХЛОП! Мы с Диной виновато переглядываемся, но улыбок скрыть не можем. Не сговариваясь, отбиваем друг другу пять и отбрасываем на диван пустые трубы. Вокруг нас кружатся лёгкие радужные бумажки, очень легко и игриво, красиво оседают на русых волосах Дины и наверняка моих тоже. Кристина кисло смотрит на нас по очереди. – Ну охренеть.       Мне кажется, что она сейчас швырнет хлопушку на пол и уйдёт, так обиженно опускаются уголки её губ. Но она не успевает сделать ровным счетом ничего – Саша выхватывает игрушку из рук Крис и вручает мне. Я качаю головой.       – Давай ты.       – Нет, тогда оставим на вечер, – Саша прячет хлопушку туда, откуда её раньше достали.       Начинается какая-то суета. Девочки включают музыку, выдвигают на середину комнаты стол. Приносят коробки с пиццей в гостиную. Поражаюсь, как я раньше не заметила заманчивого запаха тёплого теста, плавленого сыра и начинки. Штук десять белых и золотистых шаров болтаются под потолком, а их ленточки мешаются перед лицом, но и убирать их, как ни странно, совсем не хочется. Сама того не замечая, начинаю пританцовывать, пока все вокруг чем-то заняты. Невольно вспоминаю вечеринку Максима и танцы там. То ощущение раскованности и смелости, движения на уровне разврата, вызывают сейчас изумление и откровение: тогда я была пьяна, хотя совершенно не ощущала этого.       Динара присоединяется к моим движениями сразу же, держа в руках пустые стаканы, которые несла к столу. А потом она о чем-то вспоминает – резко останавливает свой танец, хлопая глазами.       – Вот же я кукушка, – тянет она. Отдает мне стаканы – без малого впечатывает их мне в грудь, заставляя на рефлексе их прижать к себе. – Саш, свет!       Я растерянно оборачиваюсь. Саша щёлкает выключателем. Верхних свет гаснет, погружая гостиную во мрак, освещенный лишь из окна фонарями и сверканием падающих в вечерней темноте крупных снежинок. Они поселяют в груди ни с чем несравнимое ощущение предвкушения чудес. Снег всегда на меня действовал именно таким образом – безошибочно и точно толкал в водоворот праздников – дня рождения и нового года спустя пару недель, в кутерьму подготовок, ожидания подарков и смеха, семейных ужинов или поездок по интересным местам с родителями. Мы никогда не сидели дома на мой день рождения. А на новый год – всегда в родных стенах. Так у нас повелось, и Динара, сама того не подозревая, поддержала привычную моему сердцу традицию. Думаю об этом и с новой глубиной нежности смотрю на подругу, силуэт которой выделяется на фоне светлых обоев.       – Вуаля, – голос Дины раздается тихий, едва пробивающийся сквозь зажигательную музыку, словно она доверяет кому-то свой секрет. По всей правой стене зажигаются цветные огни. Я так очарована неожиданной атмосферностью комнаты, что не сразу узнаю в сети лампочек новогоднюю гирлянду. Огоньков очень много, света от них хватает, чтобы довольно ярко залить его разводами и стол с квадратными коробками из пиццерии и посудой, и множество воздушных шариков. Они мягко колышутся завитыми ленточками, завлекают обратить на себя внимание и привязать один к запястью, как детстве. Они ловят своими пузатыми боками этих новогодних светлячков и отражают приглушенным светом, рассеивая его чуть подрагивающими волнами уюта. Динара добавляет бледный жёлтый свет, включая торшер около дивана. Получается до того волшебно, что я рассматриваю комнату фактически с открытым ртом.       – Ворона залетит, – шепчет Динара мне на ухо, подошедшая незаметно, как кошка, и касается костяшками руки моего подбородка. А потом гаркает, недальновидно забыв сделать хотя бы шаг от меня. – Тост!       Мне кажется, что не подскакиваю на месте я только благодаря некой привычке и приспособленности моей нервной системы к импульсивности Дины. Я оборачиваюсь, не сразу ощущая на своём лице широкую улыбку.       – Я первая.       – Но... – кажется, я впервые вижу Динару настолько удивленной. Может быть, именно такое выражение было у неё на лице в момент получения моего недальновидного и многозначительного сообщения «На счёт этого...»       Я до сих пор уверена: будь мы рядом, я бы получила от Динары по голове первым попавшийся под руку предметом. Достаточно тяжёлым, чтобы она поверила, что таким образом вложит мне в голову здравый смысл. Паршиво только то, что тут никакие кирпичи не помогут. Потому что головой я и сама понимаю, что в том, что происходит у меня и Максима, слишком много моих неоправдавшихся надежд.       А ещё страх, что окажусь ему не нужна. Мысль об этом причиняет боль, такую яркую и физически давящую сердце в кашу, что я выпадаю из пространства. И рвусь на две равные части, как на неровные лоскуты: я так хочу быть рядом с ним, что меня уже тошнит от этой потребности.       Обнять – без страха быть отвергнутой. Получить сообщение – с пожеланием спокойных снов.       Ощутить поцелуй на щеке – в знак приветствия или прощения, а не после быстрого секса в туалете.       Отдаться – и получить взамен хоть что-то, кроме...       Равнодушия.       – Но так не делается! – Динара беспардонно вклинивается в поток моих мыслей, без жалости и пощады утянувших меня в скользкий ил разочарования в себе за какую-то пару стремительных секунд.       Что же ему не хватает во мне?       – Как? – спрашиваю вовсе не из интереса. Мне нужно, жизненно необходимо выпутаться из своих вязких мыслей и чувств, которым не должно находиться места в окружении шума и праздника. Однако я методично отодвигаю в стороны шарики, приглушаю музыку на подлете к своим ушам и освобождаю, открываю для них пространство со всей самоотдачей.       Отрезвляет одна простая мысль: Дина, вложившись в праздник по полной, заслуживает как минимум моего полного участия в нем.       И, что важнее, отсутствия на нем Макса, на которого она после случая с моей возможной беременностью отказывается даже смотреть.       – Никто не говорит тост самому себе. Нет, нет, я первая, – настаивает Дина.       – А что случилось с «Мы исполняем все её желания»? – спрашивает Крис, безуспешно пародируя шёпот самой Дины. Пока та хмурится, с трудом выбирая один ответ из множества не очень красивых вариантов, Кристина тянет мне бокал с шампанским, судя по множеству крошечных пузырьков, налипших на стенки и шустро бегущих со дна к поверхности.       Меня тянет обернуться к Саше и вопросительно изогнуть бровь, как бы намекая на её запрет к употреблению алкоголя. Останавливают только два фактора: гордость (в конце концов, она мне не мама, и вся эта игра в послушание уже будет перебором), и неожиданно сильное желание выпить столько, чтобы в голове было пусто и легко.       – Я и не собираюсь говорить самой себе тост, – говорю Дине, по какой-то причине так и не нашедшейся с ответом. Она пожимает плечом и кивает, беря бокал у Крис. По растерянному выражению второй становится ясно: эта порция предназначалась вовсе не Дине, а самой Кристине.       – На мой, я другой возьму, – тяну ей руку. Она реагирует вовсе не как я ожидала, по меньшей мере странно. Без намёка на благодарность. Отступает от меня с выражением испуга на красивом кукольном личике, являя широко раскрывшиеся глаза, в которых ярко отражаются огни гирлянды за моей спиной. Всего секунда, а потом ее лицо уже светится благодарной улыбкой, будто страх там мне привиделся, однако я её улыбке почему-то не верю.       Как будто что-то с подругой серьёзно не так. Хочу спросить, но Крис уходит к столу, тем самым как нельзя вовремя напоминает: в толпе посторонних ей и не сильно близких мне подруг не очень мудро откровенничать.       – Я хочу сказать вам всем спасибо, – я обвожу девочек взглядом, точно и многозначительно останавливаясь на каждой достаточно, чтобы показать, что это не просто слова в никуда, и каждое слово искреннее. – Всем, кто участвовал, пришёл, молчал и не испортил сюрприз, – добавляю, кинув взгляд на закатившую глаза Дину. – Особенно спасибо тебе, – киваю ей, и она достаёт глаза обратно, теперь глядя пристально. Прячет улыбку за бокалом, но из глаз убрать её не может. – Знаю, как трудна может быть организация подобного. То, сколько ты вложила в этот вечер, очень хорошо ощущается. Это потрясающе. Спасибо тебе за твою дружбу, поддержку и то, какая ты невыносимая заноза в заднице.       Динара слушает внимательно, пытливо прищурив глаза, которые кажутся цвета крепкого кофе в темноте, а на последнюю ремарку реагирует именно как я хотела. Ярким румянцем удовольствия и довольной улыбкой.       – Умеешь приятное сделать, чертовка, – тут уже моя очередь закатывать глаза, но без обиды, а скорее по привычке. – С днем рождения, Яник!       – Крис, тебе тоже. Вы все замечательные, – я подхожу к ним и целую каждую в щеку. Динара меня целует в ответ уже мокрыми от шампанского губами, а Кристина лишь мягко улыбается, прежде чем сделать маленький глоток, пряча взгляд в бокале. Я чокаюсь с Сашей.       – Тебе за отличное капитанство и непростой труд, который с этим положением связан, – говорю я. Она хмурится задумчиво, глядя мне в лицо.       – А ты откуда знаешь?       – Многое знаешь, если достаточно внимателен, – отвечаю туманно. Вспоминается Ярослав, чьи слова я сейчас ненароком передала дальше. Дальше иду по всем девочкам, чокаясь с каждой.       – Лекс, спасибо за твой позитив и готовность выручить, – многозначительно поднимаю бровь. По понимающей улыбке девушки яснее ясного: она тоже вспомнила, как прикрыла перед Сашей мою задницу за опоздание.       – Всегда пожалуйста, – получаю поцелуй в щеку. Иду дальше и благодарю остальных. За подсунутую мне шпаргалку на общаге, за весёлые разговоры между уроками, за поделенный на двоих пирожок из буфета. Оказывается, у меня столько поводов быть благодарной, что на второй круг я не иду только из-за Динары, которая меня прерывает самым грубым образом.       – Да хорош, япона мать! Твой день рождения или где? Хватит всех хвалить! Хвали только меня. Шучу. Реально, кто так делает?       – А что плохого сказать о благодарности? – вступает Лена, как раз выручившая меня на контрольной по обществознанию. Замечаю, что бокалы всех опустели, пока я говорила. Спешу исправиться и в результате пью слишком быстро. Газированный напиток бьёт в нос зудящей щекоткой.       Динара обнимает меня за плечи и подталкивает к дивану. Я послушно сажусь, с любопытством ожидая, что дальше будет. Происходящее похоже на свернутую в кольцо плёнку, которая открывает кадр за кадром по мере разматывания. Мне на колени ставят белую коробку размером примерно с три обувных. Дина садится рядом, глядя на меня блестящими глазами и с таким восторгом, что становится понятно: происходящее ей по кайфу не меньше, или даже больше, чем мне самой. Она елозит по дивану и одергивает высоко поднявшуюся по бедрам юбку, вся в нетерпении, похожая на беспокойную ленточку от шарика, подвластную ветру эмоций.       – Это от всех нас, – тихо говорит Кристина и садится рядом со мной по другую сторону, только в отличие от живой и извивающейся Дины она выпрямляет спину и складывает изящные ручки на коленках, глядя со спокойным ожиданием сначала на все еще привязанный к моему запястью шарик, потом на коробку. На меня она не смотрит. Я убеждаю себя в излишне живом воображении, и что странности Кристины мне кажутся.       Коробку оказывается открыть очень просто, что меня честно удивляет. От Динары больше ожидаемы незаметные ловушки в виде полосок скотча или чего-то подобного – чисто ради веселья и чтобы побесить. Хотя в данном случае единственный, кого бы разозлило любое ожидание – это она сама.       Первым делом из открытой коробки поднимается изумительная смесь запахов, которую ни с чем не спутаешь. Цветы, воск, ароматизаторы. Так и оказывается. Отдаю коробку Дине и вынимаю все по очереди – несколько толстых свечей, каждая пахнет по-своему, от ванили, до меда; круглые бомбы для ванн, в некоторых видны сухие лепестки; набор для ухода за кожей тела, скрабы для лица и даже губ. Последними выуживаю из наполнителя в виде множества рифленых бумажек три небольших мешочка, сплетенных из жёстких коричневых нитей. От них и идёт основной запах. Один пахнет чем-то свежим и холодным, похожим на сочетание хвои и сандала. Второй сладко, как будто ткань пропитана медом, а третий не могу определить даже близко. Кручу в руках и запоздало вижу на каждом наклейки с составом. Последний – лаванда и мята.       – Это что? – спрашиваю, крутя их перед лицом. Отвечает Кристина.       – Саше. Ароматические. Обычно кладутся в шкаф, чтобы одежда пахла вкусно.       – Ну как тебе? – спрашивает Динара. Предвкушения в ней не осталось, ему на смену пришло ожидание. Она даже дергаться перестала, замерла на месте, обнимая теперь пустую коробку. Впервые вижу этот живой фейерверк настолько уязвимым и отчего-то тут же стараюсь прикрыть её – такую открытую – от других. Крепко обнимаю, тронутая до глубины души.       – Я в восторге. Спасибо, – Дина расслабляется, и только после этого становится понятно, насколько каждая мышца в её теле была вытянута и напряжена. В который раз поражаюсь глубине этой девушки.       – А теперь можно танцевать! – объявляет Лена, пока я благодарю всех и каждую. Мне так приятно, что словами не передать, но я все равно пытаюсь, чем зарабатываю на свой счёт множество объятий и ещё больше поздравлений по кругу.       Мы действительно танцуем, только не все. Некоторые сидят на диване, что-то обсуждая и смеясь, неторопливо поглощают пиццу. Всё без исключения пьём. Как оказалось, шампанское помимо сока в этом доме – самый невинный напиток. Дина после первого же бокала игристого переходит на виски, потом умудряется обратить в свою веру и Сашу – к моему искреннему изумлению.       Глядя на неё, вспоминаю Ярослава. Они чем-то похожи. В своей твёрдости и непоколебимой уверенности в каждом своём действии и авторитете. Просто в том, как он стоит, с каким пытливым вниманием смотрит вокруг, Ярослав внушает такое спокойствие, в которое хочется укутаться, словно это ватное одеяло зимой после долгой прогулки на морозе. Нырнуть в его присутствие с головой и остаться там так долго, как возможно, настолько дыхание и приличия позволят.       – Если ты с таким лицом думаешь про Максима, то я конфискую подарок, – шипит злобно Динара. Я неловко хлопаю глазами, совершенно искренне качая головой.       – Да нет, не о нем.       Глаза подруги раскрываются очень медленно и до бесконечности широко, пока больше уже просто некуда.       – А о ком тогда? Так. Погоди, я чего-то не знаю, да? – губы Дины сжимаются в тонкую полоску. Верный предвестник режима полоскания моих извилин вызывает у меня болезненную гримасу.       И на самом деле ничего сложного ведь. Так легко признаться, что мысли мои были о Ярославе, и ощутимая на лице мягкая улыбка тоже – ему. Я знаю, что Дина, пусть и не поймёт до конца моего поведения, – как и я сама ему не нахожу объяснений, – но и критиковать не будет.       Только вот делиться этим во мне совсем нет желания. Будто это – принадлежит только мне одной.       – О тебе думала, – смеюсь, не сильно стараясь делать вид, что шучу. Все равно Дину не провести. – Не лезь ко мне, давай ещё выпьем?       – Слушай, – Динара ловит меня за руку, не давая отойти от дивана. Колеблется несколько секунд, которых мне достаточно, чтобы напрячься, а ей – передумать и широко, натянуто улыбнуться. – Да неважно. Все супер.       – Что случилось?       – Все потом. У меня ещё блёстки есть, вон, – она сбегает от меня ловкой мышкой, упархивает стремительной ласточкой на другой край комнаты, оставляя наедине с лёгким недоумением и громкой музыкой. Девочки танцуют уже все вместе, а мне теперь не хочется двигаться вообще, накатывает приятная усталость. При этом даже сидя на диване в стороне от общего движения и неспешно жуя уже остывшую пиццу 4 сыра, я совершенно не чувствую брошенности и одиночества. Наоборот, я словно бы являюсь частичкой этой живой системы, одним винтиком, очень важным даже при своём крошечном (буквально, смеюсь про себя) размере.       Мне тепло и уютно ровно до тех пор, пока в голову не проникает Максим. Густым мраком комнаты, сверканием кружащихся снежинок в ночи, совсем как блестят его глаза в моменты особенного удовольствия, эфемерной горечью сигарет, мурашками по спине, словно он снова впивается мне в шею губами и зубами, умело и пошло вколачиваясь в меня членом и требуя таким голосом, что не подчиниться – невозможно: раздвинь ноги.       Мне приходится усилием воли переключить внимание с внутреннего на внешнее, с трудом сосредотачиваюсь на окне. Стекло отражает каждую лампочку из гирлянды дважды, и поверх них движутся силуэты танцующих тел, а снаружи подсвечиваются фонарями. Снега почти что не видно, поэтому меня манит подойти и проверить снегопад.       А он накинулся на улицу с такой силой, что все дороги уже укрылись значительным пушистым белым слоем, украшенным всего одной парой свежих следов. Снежинки крупные и блестящие в жёлтом ночном освещении фонарей, они то спокойно мирно падают вниз, то в секунду улетают пушистой стеной в одну сторону, повинуясь своенравному ветру.       В отражении на стекле ко мне позади подходит Дина, встаёт рядом и смотрит тоже в окно.       – Спасибо тебе, – тихо говорю, специально не глядя на неё. Как будто так, просто голосом, без касания или контакта взглядом мои слова приобретут ещё больший вес и позволят ей уловить, насколько я на самом деле тронута её жестом. – Я знаю, что у тебя множество забот. И ты все равно устроила такой вечер...       Я прерываюсь – Динара качает головой, и я вижу, что мы обе смотрим друг другу в глаза, по крайней мере настолько, насколько позволяет нечеткое отражение.       – Ян, насколько тебе будет неприятно слышать, что я сделала это не только ради тебя? – спрашивает Дина. Читает моё молчание и слегка поднятые брови, пожимает плечом. – Мне это тоже было нужно. Отвлечься. Что-то для другого человека сделать. Со всеми своими допами, подготовкой к экзаменам, этими сложными вопросами, от которых зависит моё будущее, да еще небольшая личная драма, о которой я расскажу тебе позже... Надо было куда-то спрятаться. Вот я и...       – Это даже лучше, чем если бы только для меня, – подумав, отвечаю искренне. Действительно становится легче от мысли, что Динара получила от всей кутерьмы поводов для радости и даже пользы не меньше, чем я. Подруга тихо смеётся, обнимает меня за плечи и прикрывает глаза, когда в ответ я устраиваю голову у неё на остром, угловатом плече. – О чем ты хотела сказать?       – Когда? – Даже не её голос без прежних мягких ноток, словно бы её горло защелкнулось на щеколду, а напрягшееся тело выдаёт, что она прекрасно поняла, о чем я, и тему эту поднимать ей не хочется. Поэтому не нахожу ничего лучше – правильнее – чем оставить выбор только лишь за ней.       – Если не хочешь говорить, я не настаиваю. Как решишься, если, то я готова выслушать. И помочь, если это нужно.       Дина кивает слегка заторможено, думая о чем-то своём. Мрачном и тягучем, что мне хочется вынуть, вытянуть их неё, лишь бы её не мучало. Или хотя бы отвлечь. Сначала думаю спросить, не заметила ли она чего-то странного в Крис, но эта тема тоже вряд ли поднимет ей настроение.       – А торт будет?       – Торт?.. – Дина переспрашивает потерянно и медленно, нелепо растягивая единственную гласную в коротком слове, как прилипшую к обуви свежую жвачку.       – Ну да. Свечи, желание?       Дина приходит в себя резко, щелчком переключателя, и становится обычной собой. Живым импульсивным фейерверком, который в этот раз взрывается вовсе не искрами, а чистым смехом, и от души впечатывает ладонь в свой же лоб.       – Хорош организатор. Забыла. Конечно будет. Смотри, что есть, я не шутила про блёстки, – она открывает до этого зажатый кулак. На ладони лежат две маленьких круглых пластмассовых коробочки с блёстками. Дина в немом вопросе тянет их мне, указываю на золотистую. И жду, пока она неторопливыми движениями указательного пальца наносит блёстки на мои щеки, немного на лоб и даже на кончик носа, сделав детское «пуф». Я делаю с ней то же самое, с той лишь разницей, что упаковку беру серебристую. Блёстки вовсе не крупные, их толком не заметно, только при повороте головы кожа сверкает, словно присыпанная тонким слоем звёздной пыли.       – Девчонки, кто ещё? – кричит Дина сквозь музыку, поднимает блёстки и указывает на наши лица. Гости делятся на два лагеря, и половина отказывается, когда вторая с радостью мажет себе и друг другу лица, плечи и даже ноги.       В итоге я как-то оказываюсь вся в мелких золотых и местами серебряных искорках.       – Кто-нибудь, помогите мне на кухне, – требует Дина. Я сразу подхожу к ней и, предвидя бунт, очаровательно улыбаюсь и прохожу мимо неё в сторону кухни.        – Я все равно пойду помогать. Не трать силы.       Втроём с пришедшей Кристиной мы накрываем в гостиной стол для чая. Дина зажигает несколько свечей и ставит их между тарелками. На полу, в волосах девочек и около тарелок с красивыми десертами все усыпано разноцветным конфетти. Кристина выключает гирлянду, оставляя комнату в свете нескольких тусклый свечек. Из коридора выходит Динара с тортиком в руках. Её лицо красиво и живо освещается пламенем со свечек, которое пляшет в её глазах демоническим, красивым танцем. Она ставит торт, на нем красуется красная надпись витиеватым почерком.       18. Вот и старость подкралась.       – Радова-а! – я ржу в голос, запрокинув голову назад. Даже не сомневаюсь в авторстве. Динара мне подмигивает и шепчет загадывать желание.       Первая мысль – Максим. Вторая – что обещала себе о нем не думать.       И третья, самая искренняя, даже не мысль, а чувство: сожаление, что хочу потратить ощущение чуда и желания от свечей раз в год на него. Как будто собираюсь слить свое желание в унитаз.       Знаю ведь, что не поможет. Не поможет... с чем?       Выбрасываю его из головы силой, не давая себе пространства для рефлексии.       Я счастлива. Мне нечего желать. Но есть, за что благодарить. За потрясающую подругу. И друга.       При мысли о Ярославе улыбаюсь широко, чем заслуживаю многозначительные взгляды девочек, которые начинают переглядываться между собой, словно знают о чем-то, что мне неизвестно.       Спасибо, Яр, что ты есть.       Мысль сверкает как молния в момент, как я задуваю все свечи одним выдохом.        – Спасибо, – говорю тихо, растроганная до глубины души, хочется плакать. Настолько сильно, что приходится прикрыть глаза и смириться, что за восторгом вокруг никто меня не услышал.       Да и лучше так, потому что я сама не скажу, к кому именно обратилась.       Кристина разрезает торт, раскладывает его по тарелкам. Лекс собирает все свечки, ставит в свой кусок и зажигает снова. На удивленные взгляды она пожимает плечами.       – Что? Пусть горят, красиво же.       Саша зажигает гирлянду, а Динара включает большой телевизор напротив дивана. Там сразу высвечивается кадр из фильма, узнаваемый моментально. Хотя бы потому что он один из моих любимых. Динара понимающе ловит мой удивлённый взгляд и подмигивает.       – Красотка для красотки, а? С Робертс и Гиром не промахнешься. Попкорн кто будет?       Она, будучи собой, не ждёт ответа и той же шустрой ласточкой упархивает на кухню, взмахнув лёгкими русыми волосами. Рассаживаемся мы все куда попало. Двое на диван. Саша устаивается на спинке, опустив ноги между мной и Крис. Остальные на ковре перед экраном – мне эта картина напоминает кадр из мультика про далматинцев, где они смотрели кино про Громобоя.       Самое смешное, что до середины фильма доживают все, но к концу не спим только я, Дина и Саша. Кристина куда-то убежала почти после начала фильма, получив сообщение, и больше не вернулась.       – Они просто очень устали или напились? – скептически спрашиваю я, глядя на группу умиротворенных людей на ковре.       – Тебе не похуй? Пусть дрыхнут до утра, – отмахивается Дина.       – На полу?       – Ну им явно удобно.       Не могу не согласиться. Девочки лежат своеобразным паззлом, друг у друга на животах, переплетясь ногами и руками. Эдакая цепочка, при нарушении одного из звеньев которой распадется вся, надо сказать очаровательная, картинка. Дина думает о том же, видимо, потому что фоткает их с нескольких ракурсов.       – Компромат, – хихикает она беззлобно, потом фоткается со мной вдвоем. В полумраке идущих титров и гирлянды веки наливаются тяжестью, и я не могу сдержать зевок, который прячу Дине в плечо.       – Давай я помогу тебе навести порядок немного и пойду, ок?       Ответ Динары светится в её взгляде. Убийственный и глубоко оскорбленный даже при нетрезвости, он не оставляет выбора, кроме как виновато улыбнуться. Выходим в коридор, и я неспешно обуваюсь.       – Ладно-ладно, никакой уборки в день рождения. Поняла.       – Напиши, как до дома дойдёшь. Или лучше Яр пусть тебя заберёт.       – Нет, я пешком, тут же быстро. Чего человека дергать ночью. Спасибо за сюрприз...       – Забыли! – Дина убегает в комнату, при этом топочет так, что я бы не удивилась, пробуди она всех сразу. Она возвращается с коробкой подарков. – Забирай.       Я иду домой с улыбкой, сама её не замечая, а дома стараюсь быть как можно тише, чтобы не разбудить папу. Щеки и ноги страшно замёрзли, поэтому даже не раздеваясь, включаю ванную наполняться. В кухне замираю напротив букета пионов, сжимая чашку с тёплым какао в руках.       Я хочу, чтобы этот букет был от другого человека.       У кого ко мне только равнодушие.       Удар одиночества, неожиданно сильного, выбивает из меня рваный выдох, и я со всей силы смыкаю губы. Внутри что-то около сердца прямо по центру груди мелко дрожит, дребезжит звоном стекла после слишком громкого крика. Только вот его нет.       Есть тишина. Такая глухая и безнадежная, какую можно услышать только там, где пылают эмоции, душат и хотят сожрать до последней косточки, а ты их хватаешь, давишь, вырываешь из себя с корнями, лишь бы не поддаваться.       Душишь.       Я душу себя, лишь бы не плакать, хватаю за горло буквально. Грубо сжимаю пальцы на своём горле, впиваясь ногтями, и рывком веду вниз. Полосы царапин сразу же жгут кожу мимолетным ожогом, и он растекается, расползается по венам медленно, ощутимо. Особенно сильно покалывает то место на шее, где уже почти сошел пошлый, тёмный засос, оставленный мне Максимом.       Пальцы сами туда тянутся. Ледяные на горячей коже. Тело медленно и ненавязчиво отзывается.       Жар ползёт по животу, щекочет под грудью. И с шипением застывает аккурат напротив сердца непробиваемым камнем, оказавшись прямо под потоком ледяной воды моих обид, льющейся сверху – из головы.       Мне остаётся лишь ходить по кругу одних и тех же вопросов к себе и к нему, подставлять им шею и ждать, когда они уже задушат меня насмерть разочарованием в самой себе. Искать другие варианты, как ещё привлечь его внимание, а потом оказаться на лопатках под рухнувшей прямо мне на голову правдой: я ведь даже не старалась его привлечь. Потому что в глубине души, в той темноте, куда никак не хочу заглядывать, чтобы не найти обидную, больно задевающую самолюбие правду, внутренний голос шепчет мне: ты ему не нужна, не нравишься.       Настоящая – нет.       Только если промолчать, не признаться в собственном желании или, наоборот – нежелании делать что-то, исполнить то, что велено голосом, требующим беспрекословного подчинения: только такая я ему интересна.       Так было с самого начала. С первого столкновения у крыльца. С первого взгляда чёрных, как чистая нефть, глаз. Та самая, что каким-то образом оказалась жадно мной втянута, спрятана около сердца и теперь реагирует на любое прикосновение своего хозяина жарким самовоспламенением.       Это яд, которым я смертельно отравилась.       Только вот досада, удержать этот интерес в груди не вышло – он весь стек в живот, подчинил себе мою женскую природу и похотливую девушку, живущую внутри меня и, оказывается, любящую это пошлое трение мужского тела об женское, и особенно еле слышный выдох на ухо во время чужого оргазма.       Я понимаю, что поддалась и заплакала, только когда помимо слез начинает течь из носа. Хлюпаю и зло вытираю лицо салфеткой, размазывая забытую тушь и стрелки по щекам. Прихожу в настоящую ярость: на себя, что слаба настолько, что даже в счастливейший день думаю о том, кому не нужна, и в этом же состоянии срываю с себя одежду, идя в ванную. Бомбу для ванны из подарочной коробки я не кладу осторожно в воду, а швыряю с размаху, скаля зубы.       Резкое движение руки, слишком искреннее, единственное на полную, рвёт преграду во мне, хрупкую паутину самоконтроля, которой я опутала себя, стоя перед букетом от Ярослава и сжимая свою обиду изо всех сил в тисках неубедительного «Макс того не стоит». Мой взмах руки, виды брызг на полу из ванны смещают границу самообладания, и слезы принимаются течь по щекам с такой силой, что капают мне на грудь и щекотно бегут вниз.       Оборачиваюсь к зеркалу. Полностью голая, полностью заплаканная, полностью растрепанная.       Разбитая.       Я выгляжу так жалко, что на губы вылезает злая, полная презрения улыбка, и это выглядит по-настоящему зловеще с разводами туши на щеках и покрасневшими щеками и глазами, с яркими царапинами на шее, словно я пережила настоящий затяжной бой.       Только вот не пережила.       Ему бы понравилось, увидь он меня такой? Той, в кого он меня превращает, когда у меня не остаётся сил убеждать себя, что ещё немного, еще чуть-чуть...       Промолчи, подстройся, притворись, прижми покрепче к лицу маску.       ...и ты наконец-то станешь ему необходима так же, как он тебе.       Мой взгляд скользит вниз, не в силах удерживаться на лице, блестящем от слез, словно их слишком мощное, холодное течение сносит его ниже. На плечи, щедро посыпанные веснушками. На грудь, покрытую крупными мурашками, на маленькие, но почему-то очень яркие соски, около одного из которых хорошо видна мокрая дорожка слезы. Стираю её ладонью, поддаваясь злобе, и случайно задеваю чувствительный острый кончик, как делал Максим – только нарочно и много, много раз. Дрожь тела заметна в отражении, как и блестящие похотью и обидой глаза.       Это ему нужно от меня, да?       Ниже. На солнечное сплетение, где ненавязчивой точкой темнеет небольшая звезда в память о маме.       А это не нужно.       Он видел, но не спросил ни разу о тату, как это делала я, искренне интересуясь и касаясь ладонью его рисунка на шее. Он тогда отмахнулся – и от ответа, и прикосновения, – не ответил, и я до сих пор не знаю значения витиеватых и одновременно грубых узоров, по которым я осмелилась всего пару раз провести кончиком языка и один облизать откровенно, пошло, и так – как мне самой хотелось. В тот день Максим подверг меня серьёзной опасности. Беременность в семнадцать – не то, что было в моих планах.       Взгляд подчиняется и соскальзывает ниже, где фантомной щекоткой по бедрам ощущается чужая сперма. Тёплая, почти что прозрачная на пальцах, которые кладу себе между ног.       Я ожидаю той влаги, что всегда сопровождает мысли о Максиме, но кожу нахожу полностью сухой. Наверное, вся влага вылилась через слезы, все еще капающие на грудь непрерывным потоком.       Улыбка себе в зеркало выходит ломаной и некрасивой. Я не знаю, чего жду и чего хочу. Прежнее желание быть ближе к Максиму теперь накрепко спаяно, насмерть склеено с ощущением растоптанной гордости и обидой. Залезаю в ванную излишне резкими движениями и едва не падаю.       – Кто так поздравляет? – тихо спрашиваю у не до конца растворившейся бомбы в воде, выловив её в ладонь. – В спину, будто пустому месту.       И внезапно меня обуревает ярость на него. Такая, что поддайся я ей, сжала бы горло Макса, будь он рядом, так же беспощадно и крепко, как бомбу в руке. Он бы рассыпался в моей хватке на такую же влажную субстанцию, похожую на мокрый песок? Или залил бы мои руки отравой своего пофигистического отношения, которую я после буду самозабвенно размазывать по себе, как свидетельство того, что он оказал мне честь и подпустил к себе?       Я хочу его обозвать. В голове вертятся варианты, обидные и грубые, но... из горла падает совсем другое. Рваные всхлипы толкают друг друга, перемешиваются со слезами и моим нытьём, которое складывается в горькое, правдивое: дура.       Из ванны я вылезаю опустошенная, как будто случайно слила в канализацию не воду розоватого цвета с ароматом лаванды, а собственную жизненную силу. Вялая, слабая и в состоянии, любимом Диной («да похуй че там как!»), топаю в комнату и прямо на пороге ванной поскальзываюсь на плитке. Плечом больно влетаю в угол косяка, и силы враз появляются. На то, чтобы снова залиться слезами и окунуться в жалость к себе теперь по, казалось бы, совершенно пустяковому поводу.       Я ложусь в кровать в том же состоянии – не вытершись, голая и мокрая, с тушью на лице. Только резинку с волос убираю и оставляю не расчесанную копну по влажным плечам.       Двигаться не хочется. Я выключаю свет и смотрю в прямоугольник окна, в котором не видно ничего, кроме черноты неба. Почти сразу засыпаю. Последняя мысль посещает лениво и указывает, что телу до мерзости неприятно и холодно лежать на мокрой простыне.       Просыпаюсь резко. Настолько, когда даже не понимаешь ещё, что сон прерван и по какой причине. Она находится спустя пару секунд: отдалённо слышу звонок моего телефона, но не в комнате, а из коридора. Вставать лень, сил и желания к этому нет, однако и папу разбудить не хочется. Поэтому обкручиваюсь одеялом, зажав под мышками и перед грудью рукой, и бреду из комнаты. Телефон разрывается в сумке, не глядя брошенной мной на комод по приходу. Недоумевая, как я могу даже не помнить этого, выуживаю телефон. Звонит Динара.       – Да? – отвечаю, подавляя широкий зевок, и топаю обратно в комнату, пиная перед собой одеяло, чтобы не навернуться. Динара молчит в трубку, и я проверяю, не прервалась ли связь. Телефон послушно отсчитывает секунды, и пока три цифры сменяют друг друга, я просыпаюсь окончательно. – Господи, Дин, прости!       – ...Ты дома? – раздается наконец. Очень спокойно, до равнодушия, на одной низкой, ощутимо вибрирующей ноте. Я киваю, запуская свободную руку в волосы и борясь с виной перед подругой. Одеяло падает к ногам, кожа покрывается мурашками от холода по всему телу.       – Да, дома. Я дошла минут за пятнадцать, все в порядке.       – Прошло полтора часа, – выдыхает Дина. Очень тихо, но тяжело настолько, что сразу становится ясно: все это время она была вне себя от беспокойства, и сил орать на меня у неё просто не осталось.       – Прости меня, пожалуйста, я не специально... Пришла и... накрыло, не знаю, устала. Обо всем забыла.       – Я понимаю, – мне кажется, что мы обе знаем: ничего она сейчас не понимает, но и мало соображает, что говорит. – Ладно. Главное, что ты в порядке. Теперь я могу спать спокойно. Доброй ночи. С днем рождения.       Я ощущаю себя такой тварью, что даже идея как-то оправдаться делает меня ещё большей свиньёй в собственных глазах. Поэтому я только киваю, садясь на корточки за одеялом.       – Конечно. Доброй ночи. Спасибо тебе...       – Ой, слушай, – Дина вдруг звучит более бодрой. Она заминается совсем нетипично для себя, больше похожей на бульдозер по жизни.       – Что случилось?       – Ну в общем... Ты Яру позвони.       – Зачем? Он уже спит скорее всего, время за полночь.       – Просто позвони. Пожалуйста. Это важно. Все, ночи.       Она отключается. Я растерянно смотрю на телефон, а потом в меню – где сообщается о семи пропущенных, пять от Дины, два от Ярослава. Мне становится не по себе. Набираю ему сразу, заново оборачиваясь одеялом, вздрагиваю от ощущения холода по телу от все еще влажной ткани. Ярослав поднимает трубку сразу.       – Да.       – Яр, доброй ночи. Что-то случилось?       – Нет. У тебя все хорошо?       – Да, вполне. А что? – спрашиваю осторожно. Кажется, что что-то очень-очень нехорошо. И в напряжённом голосе Яра это слышно особенно ясно.       – Дина позвонила, сказала, что ты потерялась. Спрашивала, может ты у меня.       Я останавливаюсь резко на пороге комнаты. Чувство вины усиливается в разы.       – Я не терялась. Я дошла от неё домой и... уснула. Не позвонила ей. Она тебя разбудила?       – Она? – Ярослав хмыкает совсем не весело. С таким звуком обычно должно быть очень недовольное, на грани с гневом, лицо. Я сажусь на кровать, зябко кутаясь покрепче в ткань. – Хорошо, что ты в порядке. Доброй ночи.       – Доброй, – слегка растерянно отзываюсь, опуская телефон на колени и глядя на погасший экран. Что-то меня толкает к окну. Пусть внутреннее ощущение, но проанализировать я не успеваю: хорошо мне знакомый байк Ярослава у подъезда я вижу до этого. Как и то, что сам он надевает шлем привычным, чётким движением, и застегивает его.       Я распахиваю окно и высовываюсь в него, с таким взбудораженным ощущением, будто запрыгиваю в последний вагон уже тронувшегося поезда.       – Яр! – кричу. Он не слышит, и я наклоняюсь из окна ниже, кричу громче. По двору разносится звонкое эхо. – Ярослав!